Реституция

      Слова врача не укладывались поверх возрастающей тревоги. В них не содержалось чего-то сверх неожиданного, и все же для Ги Хуна они стали неподъемными. Вера, что все как-нибудь само собой обойдется, жила где-то на подкорке и совершенно не хотела уходить.       — Господин Мун, — в глотке подрагивало от волнения. — Не хочу показаться глупым… Но вы сперва сказали, что оперировать меня не нужно, а теперь говорите о стационаре…       — Я сказал, что эндопротезирование пока не нужно. Но настоял бы на артроскопии коленного сустава, — врач произнес это терпимым профессиональным тоном, но Ги Хун все равно почувствовал себя самую малость виновато и неудобно. — Разница вот в чем. При эндопротезировании заменяется сустав. Артроскопия же — это малоинвазивная процедура, при которой оперируются поврежденные соединительные и хрящевые ткани. Судя по тому, о чем мы говорили в прошлый раз, вы против каких-то инородных вещей в своем организме. Мы предлагаем лечить сустав закрытым способом, используя пункционные каналы. Это существенно уменьшит степень травмы, минимизирует болезненные ощущения и в значительной мере сократит сроки восстановления.       Ги Хун болванисто закивал. Подробная причастность к предстоящим ему медицинским манипуляциям удовлетворила мало. Врачи это любят: назвать оперирование «процедурой», использовать такие слова как «лечить» или «малоинвазивный» и «изучать» вместо «резать». Хотя по сути все одно — ты ложишься под нож.       — Отмечу, что такая операция часто назначается при не выявленной причине патологических симптомов, когда другие способы бессильны ее установить. Это ваш случай, господин Сон.       — Ясно. Понятно.       — Тогда можем переходить к основным лабораторным тестам и сбору анамнеза, — доктор Мун строго посмотрел на своего пациента. — Вам захочется залезть на тематические форумы и гуглить все подряд. Сопротивляйтесь искушению, господин Сон. Помните, клиническая картина не имеет смысла в оторванном от конкретного случая виде.       — У меня к вам один важный вопрос, — поймав интерес во взгляде доктора, Ги Хун продолжил: — Я бы хотел узнать, есть ли способ начать самому финансировать свое лечение?       Профессор Мун помолчал, оценивая сказанное. Затем встал и пересел напротив Ги Хуна на кушетку.       — Господин Сон. Есть ряд причин, из-за которых вам в вашем положении не стоило бы беспокоиться об этой проблеме. Но я бы подсветил самую, на мой взгляд, главную: не поступайте скверно с человеком, который только и ждет, чтобы помочь вам.       Ги Хун ожидал массу сопутствующих вопросов, но никак не этих слов. Он почувствовал себя против воли втянутым в какую-то западню. Ги Хун явно знал в разы меньше, чем должен. Такое участие врача на стороне Ин Хо наталкивало на определенные выводы и провоцировало и без того обострившуюся подозрительность.       — Вы осознаете, как сюда попали? На эту программу так просто не попасть обычному желающему с улицы. Вы здесь по настоятельной просьбе одного человека.       Ощутимый отзвук непроизнесенного имени повис в воздухе, делая момент щекотливым.       — Я понимаю, но хотел бы больше не зависеть от господина Хвана. Он был добр ко мне, но впредь я бы предпочел обходиться своими силами.       — Господин Сон, — произнес врач, и от его наседающей монотонной интонации у Ги Хуна разболелась голова. — Это место могло достаться другому пациенту. Если вы откажетесь, оно уже не достанется никому.       Знал о том доктор Мун или нет, но он продавливал болевую точку Ги Хуна. Глотни гордость — спаси человека. Или хотя бы не дай благу пропасть зря.       — Я и не отказываюсь от места, только хочу оплачивать его сам. У меня есть деньги.       — Не сомневаюсь в вашей платежеспособности. Но у господина Хвана есть еще и некоторые рычаги, которые непосредственно повлияют на качество вашей терапии.       Они тут все заодно. Очевидно. И профессору Муну уж очень нужна услуга, которую ему пообещал Ин Хо. Иной причины, почему он так его защищал, просто не существовало. Ги Хуну резко захотелось закрыться, отстраниться и не иметь никакого общего дела с человеком, на которого, как ему совсем недавно казалось, можно полностью положиться. Но вместе с тем понималось и другое: это временная эмоция, возникшая на почве уязвимости и проигрыша. Сейчас не время рубить с плеча.       — У вас остались ко мне еще вопросы?       — Да, если позволите отнять минуту вашего времени, у меня есть к вам сторонний вопрос, — Ги Хун поспешил озвучить его, пока сомнения не взяли верх: — Он не касается моего лечения, это просто любопытство.       — Я слушаю.       — Что означает шрам вот здесь? — по памяти он показал на себе приблизительный размер и местоположение повреждения, — идет от сюда и до сюда. После чего мог остаться такой?       — Сложно сказать однозначно. Рубец в этом месте может остаться после лапаротомии, удалении желчного или опухоли… Но скорее всего то, что вы описываете, указывает на трансплантацию почки. Опять же, не утверждаю, рубцы варьируются по виду и размеру в зависимости от способа операции…       — Благодарю, — испытав острую неуместность от собственного присутствия, Ги Хун поспешил попрощался.       — Удачи, господин Сон, — в напутствие доктор повторил: — Никакого интернета!       

…

             Розововолосая парикмахер накинула на его плечи шуршащий пеньюар.       — Как будем стричься?       Если бы Ги Хун только знал. Слишком длинные волосы он больше не носил, но и лысина ему не пойдет. Как-то раз он погорячился и целый месяц был похож на отрекшегося от веры монаха.       — Хотите уберу сзади и с боков, а сверху длину оставим? — предложила парикмахер.       — Годится.       Женщина заметно обрадовалась доверию клиента.       — Вот и хорошо! Вот и правильно. По статистике такая прическа притягивает большее количество девушек. Блондинки, брюнетки, дочери адвокатов, мэров, хи-хи-хи, хи-хи-хи.       Во время стрижки его телефон призывно жужжал в кармане. Ги Хун догадывался, кто звонил. Так часто и так настойчиво ему теперь трезвонил только один человек. Настырством он перещеголял все спамы, все предложения мобильного интернета и микрозаймов.       С самого утра Ги Хун игнорировал и звонки, и их неопределенную, подвешенную ситуацию с Ин Хо. Все казалось таким простым и славным, пока Ин Хо не раскрыл свои истинные намерения. Он действительно нуждался в близком человеке, однако на близость смотрел совершенно иначе, нежели Ги Хун. Окончательные выводы, зачем Ин Хо тратил на него столько времени и сил, не были столь уж неожиданными. Ги Хун не дурак и не слепой, где-то глубоко внутри он прекрасно понимал, что вызвал у другого человека подобие интереса или симпатии. Как он вообще мог поверить в безвозмездность чужих намерений? Такое если и случается, то с какими-то счастливчиками. А в семье Ги Хуна таких отроду не водилось. Его бабушка при жизни любила твердить, что Соны всё и всегда зарабатывали своим трудом, никакой халявы. «Всем злата воз, а нам хрен под нос!» — повторяла она самосочиненную поговорку.       Телефон умолк на минуту, чтобы затем разразиться серией очередных жужжаний. Судя по уменьшившимся паузам между входящими, дозвониться стало для Ин Хо делом принципа. Он из тех людей, кто все делает хорошо, а значит, сумеет настоять на своем. Поэтому Ги Хуну пора просчитать лучший возможный вариант и принять решение насчет их дальнейших встреч. За прошедшую ночь он надумал многое, но добрая часть вопросов так и осталась нерешенной. Например, почему такой, как Ин Хо, вообще обратил внимание на такого, как Ги Хун.       — Готово, — звонко объявила парикмахер.       

…

      Часам к семи в его квартиру позвонили. Ги Хун никого не ждал, ничего не заказывал, но знал наверняка, кто стоял за дверью.       — Что, черт возьми, ты о себе возомнил? — без приглашения и приветствия Ин Хо раздражающе самоуверенно прошел внутрь.       — И откуда, скажи мне, тебе известно, в какой квартире я живу?       — Обычный математический расчет, ничего сложного, — Ин Хо изучающе осмотрелся по сторонам. — Почему тут так жарко?        Снятый пиджак он бросил в кресло и начал закатывать рукава рубашки, дюйм за дюймом оголяя предплечья. С каждым его движением глаза Ги Хуна становились шире. Этот чудила вел себя как дома!       — Ты прямо в комнатах куришь? А это еще что такое? — Ин Хо взвесил в руке початую бутылку алкоголя. — Ги Хун, ты миллиардер, а пьешь какую-то дешевую сивуху…        От внезапно посыпавшейся на него критики Ги Хун натурально растерялся. В порыве огрызнуться он разомкнул рот, вот-вот готовый дать волю всей нецензурной лексике в своем лексиконе, но в последний момент осекся. Отчего-то хотелось рассмотреть Ин Хо, как хочется собственными глазами запечатлеть чудо — настолько необычным было его появление здесь и сейчас.       — Чего раскомандовался? И вообще, снимай обувь!       Простейшая просьба произвела на Ин Хо по-настоящему яркое впечатление. Он уставился на Ги Хуна, явно не догоняя правила этой игры.       — В каком смысле?       — В самом прямом!       — Но это же… неудобно.       — В моем доме я решаю, какими неудобствами себя нагружать. Так что уважай мои порядки.       Недолго колеблясь, Ин Хо принялся снимать туфли. Справившись, он выпрямился и с вызовом посмотрел Ги Хуну в глаза.       — Что-то еще нужно снять?       Ги Хун опешил. Гаду и тут удалось все обратить в свою извращенную пользу.       — Достаточно пока.       Ин Хо усмехнулся, явственно порадовавшись многообещающему «пока».       — Чем ты занимался весь день, раз не нашел времени мне перезвонить? Мы договорились поужинать.       — А я все переиграл!       Ин Хо встал с ним лицом к лицу.       — Это еще что значит?       — Это значит, что я пересмотрел свое решение ужинать с тобой. Есть вещи, которые бы мне хотелось знать прежде, чем соглашаться на что-то. Ты мне их не озвучил, значит, я имею право все переиграть.       — Вот как? — взгляд Ин Хо потемнел. В ожидании его ответа Ги Хун услышал, как разгоняется собственное сердце. — Твои решения слишком радикальные и учитывают интересы только одной стороны. С таких позиций никто ни с кем не договаривается, Ги Хун. Учитывая цикличность складывающейся ситуации, дай-ка я тебе кое-что разъясню: мы уже договорились, на каких условиях сотрудничаем. Собственно поэтому и переигрывать должны обе стороны. Мне всего-то нужна самая пустяковая ответная услуга. Тебе так не терпелось заплатить мне. Что же теперь ты отказываешься, даже не потрудившись поставить меня в известность?       Ги Хун приложил руку ко лбу. Голова раскалывалась на куски от стремительно сменяющегося хода их беседы. Ин Хо вывернул все так, словно Ги Хун сорвал не простую трепотню на вечерок-другой, а как минимум дорогостоящую военную операцию.       — Мы теряем время, Ги Хун. Так мы никуда не продвинемся еще долго, — Ин Хо просканировал его внушающим взглядом. Он умел так смотреть другому человеку в глаза, чтобы тот непременно поверил его даже самым абсурдным аргументам: просто потому, что это он их произносил.       Ги Хун принял последнюю слабую попытку отстоять свою точку зрения:       — Что тебе может быть надо от меня? У меня ничего нет.       — Опять? — с усталостью возмутился Ин Хо. — Да кто сказал, что мне нужно что-то особенное взамен? Почему вообще мне обязательно должно быть что-то надо? Я могу помочь человеку, я хочу помочь человеку, зачем мне брать плату за то, что я и так делаю по своему желанию? Я смотрю на это как на вклад в социальную жизнь, но не за счет человеческих чувств и достоинства.       — Хорошо, что не как на благотворительность, — в совершенном раздрае Ги Хун неопределенно пожал плечом. — Я просто не пойму, чего ты таскаешься именно за мной?       — Я ведь уже сказал, неужели мне придется повторять это каждый раз, как попугаю? Ги Хун, для того, кто хочет отплатить добром на добро, ты уж очень настойчиво отлыниваешь от своих обязанностей. Я здесь и буквально умоляю тебя просто соблюдать нашу маленькую, но все же договоренность!       Ин Хо взял его за локоть, мягко, но уверенно утягивая за собой.       — Поехали ужинать, — не успел Ги Хун запротестовать, как его отпустили и с откровенным нежеланием отстранились. — Ты меня злишь сейчас, а когда я голоден, я злюсь еще больше.       Ги Хун уважал и признавал дисциплину, но понимал ее исключительно по-своему, и это понимание самым резким образом расходилось с трактовкой Ин Хо. Только поэтому Ги Хун раз за разом попадал в глупые ситуации. Складывалось впечатление, что он избегает ответственности, что он пустозвон. А у него всего-то иной порядок в голове, который просто не выходило отстоять. Не хватило опыта, настойчивости и ораторской хватки, чтобы правильным образом донести: он благодарен, ему совестно, но некоторые контакты с Ин Хо Ги Хуна совершенно не устраивают.       — А если я не хочу есть? — скупое на эмоции лицо Ги Хуна помогло ему произнести эти слова с нужной отстраненностью.       — Это не значит, что ужин отменяется. Учти и на будущее, — парировал Ин Хо. — Идем. Еда уже заждалась. Ты никогда не хочешь, Ги Хун. Что-то мне подсказывает, это напрямую связано с нашими встречами.       — Нет, просто не хочу.       Ин Хо снова сосредоточил на Ги Хуне твердый взгляд. Наверное, это был его излюбленный прием, и люди его не выносили.       — Но почему?       — Потому что меня от всего тошнит! — раздражение отчетливо обозначилось в вырвавшемся восклицании. Ги Хун не считал нужным хоть сколько-нибудь правдоподобно объяснить свое столь категоричное отношение к режиму приема пищи.       Увы, Ин Хо остался иммунен к его неубедительной ядовитости.       — Почему тебя тошнит?       — Откуда я знаю? — гаркнул Ги Хун так, не иначе Ин Хо был виноват в его проблеме.       — Уверен, это голодная тошнота, — безапелляционно рассудил тот. — Идем же, Ги Хун! Я лишь прошу поехать со мной и просто посидеть, это ведь так просто!       Ги Хун скрестил руки на груди, пережидая и надеясь смутить неприятным взглядом. Всем своим видом он пытался выразить, что его позиция — ведущая и решающая, и он не позволит никому ее игнорировать. Но Ин Хо ничто не брало. Наоборот, ему даже нравилось, что Ги Хун смотрел. Тот демонстративно закатил глаза.       — Ги Хун.       — Что?       — Твое любимое слово, — позабавлено заметил он и добавил уже серьезнее: — Сам же все понимаешь, зачем меня допрашивать? Мы все равно сделаем по-моему, ведь это единственно правильное сейчас решение. Так зачем оттягивать неизбежное?       Скорее из-за предписанных норм воспитания, а не из большого желания, Ги Хун спасовал. Снял с вешалки свое пальто и принялся одеваться. Усталый и уже сдавшийся, он был совершенно уверен, что о принятом решении вскоре пожалеет.       — Боже, какой ты дотошный! Невыносимо! Нудила настоящий.       — Ты еще даже не представляешь, насколько, — подтвердил Ин Хо. — Дотошность всегда было моим вторым именем.       Лучше бы не было, трагично подумал Ги Хун.       

…

      

      Стол был полностью заставлен едой. Кактуги, кимпап, вареный рис, посыпанные черный перцем и крупной солью тончайшие ломтики говядины, соевая паста, скрученные в рисовую бумагу конвертики с начинкой, суп из моллюсков, устрицы в пикантном маринаде, свиные ребрышки в остром соусе, говяжий тартар, замаринованная в сладком имбире свиная грудинка, несезонные фрукты… И это только то, что Ги Хун успел отметить быстрым взглядом.       — Мы ждем голодную делегацию? — откровенно удивился он.       — Нет, они нам только помешают, — Ин Хо выдвинул для него стул, — садись сюда.       Он заправил ломтик говядины кунжутным маслом и уложил на гриль.       Вопреки отсутствию открытой вражды между ними сквозила настороженность и недоверие. Во всяком случае, Ги Хун так уж точно ощущал это в красках.       — Хочешь вина?       Ги Хун крепко задумался над предложением, но поняв, что тупит слишком долго, торопливо кивнул.       Ин Хо наполнил его бокал.       — Просто сидеть на месте не так уж и сложно, правда же?       Ги Хун призвал всю силу воли, чтобы промолчать.       — Задавай уже свои вопросы.       — Куда ты всегда так спешишь?       Ин Хо выбрал с гриля самый поджаренный до золотистой корочки ломтик тонкого мяса и, держа в одной руке щипцы, а в другой — ножницы, отрезал кусочек Ги Хуну на тарелку. Тот лишь вздохнул и наколол вилочкой дольку груши.       — Есть еще целая миска вишни, — предложил Ин Хо.       Ги Хун поглядел на него с насмешливой усталостью.       — Я вижу, что здесь есть, захочу — возьму. Пожалуйста, не веди себя со мной как с нежным ранимым существом. Хотя бы темп сбавь, меня укачивает.       — Смущает, что о тебе хотят позаботиться? Почему, подумай.       — Никому не нравится ощущать себя слабаком.       — Это, опять же, следствие, а не причина.       Спорить показалось делом неразумным и крайне неблагодарным: разубеждать Ин Хо — все равно что договариваться с марсианином.       — Ты подстригся. Тебе идет. Мужественно, — пальцы Ин Хо потянулись к его голове, но на полпути остановились, сомкнувшись в кулак.       Ги Хун отодвинул ладонь подальше, пока нервы совсем не сдали. Но Ин Хо повел руку следом по столу, останавливая удаляющиеся пальцы. Ги Хуну вспомнился персонаж из старого ужастика с длинными выдвигающимися руками, вот только он забыл его имя.       — Значит, ты боишься выглядеть слабым, не мужественным. Поэтому хочешь всем продемонстрировать обратное.       — Я ничего не пытаюсь продемонстрировать.       — Нам всегда есть что продемонстрировать и что сказать о себе. Это буквально то, чего мы хотим на протяжении всех этапов жизни: быть услышанными и понятыми. Но, как и любое желание, твое нужно еще расшифровать. Иначе придется довольствоваться тем, что есть. Настоящее желание может быть вещью противоположной, сопутствующей или помогающей, может продвигать или задавать задачу, ведущую к истинному желанию. Обычно это то, что ты в силах вообразить доступными тебе словами.       Ги Хун ощутил, как слабость вина закрадывалась в каждую часть тела. Он отодвинул бокал подальше от себя. Ему не помешало бы записывать все, что говорил Ин Хо, ведь его реплики — быстрые и идеальные. Мозг Ги Хуна плавился от зависти, восхищения и растерянности. Порой он не понимал, как Ин Хо подвел их обоих к тому или иному выводу.       — Упрощая сказанное: ты можешь хотеть вовсе не того, о чем думаешь. Просто не всегда в наших силах сформировать настоящее желание сразу. Но мы не способны сделать лучший выбор, пока досконально не изучим свое желание.       — Я смотрю, ты до хрена разбираешься в этом.       — Есть такое. И хочу помочь разобраться тебе.       — Себе сперва помоги. Разберись со своими желаниями, в которые меня впутываешь.       Ги Хун понимал, что неосторожной фразой сам подстрекает Ин Хо на действия, сам напоминает ему о теме, которую ему следовало бы наоборот замять. С другой стороны, Ин Хо не из тех, кого можно задурить. Если он наметил что-то сказать или сделать, так и произойдет.       Точно подтверждая эту теорию, рука Ин Хо своевольно опустилась Ги Хуну на коленку.       — Да что с тобой не так? — Ги Хун увел сведенные ноги подальше от чужих лап. — В прошлый раз ты ведь даже извинился…       — Я и не жалею, что сделал это. Я лишь жалею, что поспешил проявить к тебе такого рода внимание.       Для верности Ги Хун решил отсесть на диван. Но расслабиться не получалось. Смятение зажимало мышцы.       — Язык без костей, да?       — Скука. Мне часто это говорят.       — Что показательно, замечания от тебя отлетают, как от стенки.       — Да я обожаю конструктивную критику, — встав у окна напротив, Ин Хо сложил руки в карманы. — Слушаю тебя.       В бешенстве от такой пуленепрошибаемости Ги Хун ответил ему в тон:       — Если хочешь и дальше продолжать свою шизотерапию, нам нужно… установить кое-какие правила и ориентиры.       — Шизотерапия, — с интонацией повторил Ин Хо, — рамки, правила, ориентиры… Ты пытаешься найти простое решение для сложной проблемы. Но правда в том, что пока ты не выйдешь за границы комфорта, ничего не получится. Не бойся причинить себе неудобство. Стресс, испытываемый в процессе воссоздания событий, лучше стимулирует мозг и воспоминания.       Что-то Ги Хуну подсказывало: его так называемое неудобство будет расти прямо пропорционально с поползновениями Ин Хо в его сторону. Все ради терапии. Какое грандиозное совпадение.       Ин Хо сел рядом и попытался приобнять его: рука почти сразу соскользнула со спинки дивана и легла Ги Хуну на плечо.       Мягко, но настойчиво Ги Хун отпрянул, вставая. Ин Хо тут же поднялся следом.       — В твоих объятиях можно оказаться только в условиях выживания?       Ги Хун вопросительно обернулся.       — Ты обнимал меня там, на играх, когда мы побеждали.       Обнимал? Ну конечно… обстоятельства были иные, да и тогда Ги Хун еще не знал, что объятия этим человеком расцениваются не только как проявление радости.       — Ты! — вспылил он. — Заглядывался на меня уже тогда?       — Не то слово… «заглядывался»… Как-то оно странновато звучит, не находишь? Слишком плотоядно. Куда больше тут подойдет желал.       Что-то неприятно защекотало стенки горла Ги Хуна, как при нервной тошноте.       — Представлял? Возможно. Хотел бы? Однозначно, — Ин Хо говорил с тягучей мягкостью, пока Ги Хун буквально помирал на месте от уровня адреналина в крови. — Но я не против сбавить темп, Ги Хун, если это поможет тебе изучить свое желание повнимательнее.       — При чем тут темп? — со вселенским разочарованием сообщил Ги Хун. — Дело не в скорости, а в самом факте подобных взаимоотношений, хоть завтра они случись, хоть через год. Я никогда не… ты понимаешь.       — Я догадался, что ты «никогда-не», — гад все еще улыбался. — Не огорчайтесь, господин Сон. У вас, возможно, еще все впереди.       — Хах. Что?! Я не огорчаюсь! Как вообще у тебя выходит настолько все передергивать? Я вроде четко и доступно говорю, что нам с тобой просто не по пути.       — Причина?       — Да ты прикалываешься?! Потому что мы оба мужчины! Родились с одинаковыми половыми придатками, так доходчивее?       — Ох, твое критическое замечание открыло мне глаза. Спасибо, Ги Хун, теперь я понимаю, — откровенно сыронизировал Ин Хо. — Даже если ты избавишься от предрассудков, ты все равно к себе не подпустишь. Потому что внутренний конфликт не в этом.       Возникло такое гадливое чувство. Ин Хо неосторожными шутками и совершенно неуместными комментариями форсировал события. Он нарушал некогда выстроившуюся между ними идиллию, которую Ги Хуну так не хотелось отпускать.       — Напомни мне, когда это мы решили, что ты лучше знаешь, что мне нужно?       — Так я не знаю! Ты сам этого не знаешь, но мы это выясним.       Ги Хун собрал остатки духа, чтобы прозвучать собранно, без раздражения.       — Может я и не знаю, чего хочу, но уж точно знаю, чего не хочу.       — Это уже что-то. Мне радостно, что ты сразу уловил суть наших последующих встреч. Нам необходимо разобраться с твоими желаниями, они очень многое расскажут о тебе. Итак, чего ты не хочешь?       Ги Хун ощутил, как натягиваются его нервы: просто от того, что Ин Хо умудрился сохранить рассудительное спокойствие.       — Ну, как вариант, вступать в тесные контакты с мужчиной.       Снисходительная улыбка Ин Хо открыла кромку белоснежных зубов, а вытянутые кошачьи глаза с любопытством изучали Ги Хуна.       — Твоя проблема просто удивительна мне. Я уж чуть не решил, что просто не в твоем вкусе.       Во дает! Простой, как три воны. Он, видите ли, думал, что отказы Ги Хуна от случки здесь и сейчас объясняются его, Ин Хо, человеческими качествами, а не половой принадлежностью.       — Я не осуждаю тебя, если что. Просто я думал, ты предпочитаешь женщин.       — Зачем ты об этом думал?       У Ги Хуна уже кипела голова от всех этих передергиваний.       — Это никак не портит тебя, просто я хочу сказать, что не подозревал, что у тебя могут быть такие… наклонности.       Все шире улыбающийся Ин Хо наконец и вовсе рассмеялся.       — Прекрасно, изумительно, Ги Хун, изумительно. Моя, как ты выразился, наклонность очень персонализированная. Да, у меня есть некоторые виды на тебя, но это никак не связано ни с наклонностями, ни с предпочтениями. Это связано с твоей личностью. И перестань меня шарахаться. Если уж ты так уверен в своем нежелании связываться с мужчиной, что с тобой может случиться?       Ясен хрен, что! Всегда оставалось место насилию. Ин Хо сильнее, хитрее, убедительнее. И осознание этого пугало и подавляло. Почему Ги Хун все еще здесь? На что ему, собственно, голова? Порой казалось, он таскает ее за собой на тоненькой шее как лишний груз, которым никогда не пользуется — тот лишь нужен, чтобы вечно мешаться. С другой стороны, откуда Ги Хуну было знать, что от его стареющего тела захотят подобных околосексуальных вещей. К вниманию, заботе и чуткости друга он отнесся как к жестам доброй воли, совершенно не подумав, что у этого всего есть какая-то другая сторона.       Хорошо. Раз он в заднице, пора задуматься над дальнейшей тактикой. Вернее всего следовало бы подыграть Ин Хо. Когда есть большой шанс продуть по всем фронтам, необходимо продемонстрировать противнику, что вы с ним на одной стороне. Ну или хотя бы, что ты понимаешь его мотивы и болеешь за них всей душой.       — Я просто пытаюсь сказать, что лично мне нравятся женщины. Я, может, несовременный, но как есть…       — Мне тоже.       — Ш-что?       — Мне тоже нравятся женщины.       На сей раз Ги Хун быстро смекнул, что в замечании Ин Хо крылась уловка.       — Ты не понял! Я по женщинам! Исключительно по женщинам!       — И я, — Ин Хо снова мягко рассмеялся. Ги Хун даже начал думать, а не пора ли ему обидеться. — Ги Хун, у тебя на голове уже седина есть, а ты так и не разобрался с некоторыми элементарными вещами.       — Хватит уже обсуждать это так, будто нам по четырнадцать! Гормоны, что ли, скачут у тебя?       — Звучишь так, словно во взыгравшем тестостероне есть что-то ужасное.       Ги Хун тяжело вздохнул, но все же задумался. Да, он совершенно дремучий и отсталый от жизни. Людям давно плевать на гендерные распределения, они дети свободы и сексуальной революции. Но Ги Хуну не плевать. Он готов биться за свои устои до конца. Обычно не так уж строго Ги Хун придерживался правил по жизни, но на этот счет отчего-то охотно прятался за них, как если бы боялся остаться без этой ширмы — лицом к лицу наедине с собой.       — Тебе разве не хочется? — подойдя ближе, вкрадчиво спросил Ин Хо. — Просто ты мужчина в расцвете лет, это нормально — все еще хотеть.       Хочется ли ему? Четыре года Ги Хун не то что не был сексуально активен. Он даже почти не думал об этом. Сексуальный элемент отделился так просто, словно никогда и не являлся частью его жизни. Иногда Ги Хуну казалось, что возраст поставил эту сферу на паузу или вовсе отключил сексуальный аспект в его существовании. Иногда — что это произошло в связи с последними травмирующими событиями. В силу того, что в списке приоритетов заметное место заняла игра, для секса просто не осталось даже маленького пространства. Вряд ли какие-то там телесные радости по своей эмоциональности затмили бы настолько яркие события. Так или иначе, срок подписки на секс явно вышел, а продлевать ли его — такого вопроса перед Ги Хуном не вставало.       Избегающий Ин Хо взгляд дернулся к нему, но не выдержав и доли секунды, переметнулся в сторону. Темные расчетливые глаза пугали и иррационально притягивали. Но все же больше пугали.       — Может я и хочу. Да только при чем тут ты?       — Даже не даешь мне шанса продемонстрировать свои сильные стороны.       В абсолютно растерянных чувствах Ги Хун отвернулся. Он не единожды давал понять этому человеку, что не допускает подобных обсуждений. Складывалось впечатление, что его претензию как минимум не ставили всерьез. Как максимум — не уважали или же вообще откровенно над ней насмехались. Ги Хун не понимал этого желания Ин Хо все обратить в какую-то несмешную шутку. Оттого происходящее часто казалось ему чем-то искусственным, придуманным, а человек рядом был будто бы незнакомцем. Совсем не таким, каким Ги Хун его когда-то знал и ценил.       — Где тут можно покурить?       Ин Хо открыл двери французского балкона. Прямо за ними на каменном выступе стояла пепельница.       — Слушай, ничего не получится, — затянувшись, заявил Ги Хун. — Какие бы ты там благородные цели ни преследовал в отношении моей памяти, я знаю одно: ты домогаешься меня.       — Да.       Подери его черти! Ги Хун ожидал чего угодно, всяческого рода увиливаний и отрицаний. Но не прямого подтверждения своего обвинения. Он так растерялся, что совершенно сбился со стройной речи и выпалил первое, что всплыло в уме:       — У тебя ведь была жена!       — Помимо прочего.       — А?       Ин Хо улыбнулся каким-то своим мыслям.       — Не спрашивай. Поверь, Ги Хун, ты пока не готов к этой информации.       — Но разве тебе не хочется подержать целибат? Не знаю… Во имя памяти о ней…       Улыбка медленно стекла с губ Ин Хо, оставшись на них лишь угрожающим намеком.       — Ты слишком много на себя берешь, поучая меня, что правильно, а что нет.       — Я не учу.       — Еще как! Ты осуждаешь меня, считаешь, будто лучше знаешь, кто мне должен нравиться, а кто нет.       — Я такого не говорил! — защитился Ги Хун.       — Во-первых, то, что ты с такой брезгливостью осуждаешь — общественно нормально. А во-вторых, только я сам знаю, что мне нужно знать. И я умею отличать правильное от неправильного. Тебе ничего обо мне по-настоящему неизвестно, не спеши говорить, какой я!       У Ги Хуна аж здоровое колено подкосило от того, как живо Ин Хо на него наскочил со своими упреками.       — Так теперь ты затыкаешь мне рот?!       — Я не просил тебя закрыть рот. Мне просто не нравится твой тон.       Ги Хун потушил окурок в пепельнице, выместив на ней личную обиду.       — Почему ты просто не можешь лезть к кому-то другому?       — А почему бы мне не лезть именно к тебе?       Ги Хун не сразу заметил оскорбительного смысла, заключенного в замечании. К тому времени как он понял, что Ин Хо считает себя большим остряком, придуманный ответ звучал бы запоздало и глупо.       — Тебе когда-нибудь говорили, что шутки у тебя хреновые?       — Случалось.       Ги Хун не страдал ни заниженной самооценкой, ни питал о себе лишних иллюзий. Он трезво знал, кто он. Не молодой, болезненный амеба с кризисом личности, с вечно отсутствующей физиономией и нулевыми социальными навыками. Весь его вид кричал сам за себя: Ги Хун видел смерть и прочее дерьмо, а жизнь поимела его во всех направлениях. Он не вызывал доверия, как преступник или бездомный, или какой-то другой тип, с которым не захочется иметь дело. И уж явно, определенно и абсолютно точно Ги Хун не выглядел как человек, перед которым нельзя устоять. Так что внимание Ин Хо воспринималось им не комплиментом, даже не одолжением, а издевательством, созданным напомнить Ги Хуну, кто он и что из себя представляет.       Он вдруг почувствовал чужую руку между лопаток. Ин Хо медленно поглаживал его позвонки самыми кончиками пальцев. Не успел Ги Хун сказать что-то по этому поводу, как прикосновения исчезли. Что-то резко изменилось в настроении этого человека, но у Ги Хуна не оказалось даже предположений, что конкретно перемкнуло в его чудаковатой голове. Он довольно неплохо понимал Ён Иля, но совершенно не понимал Ин Хо.       — Я все думал, кого же ты так сильно мне напоминаешь, — наконец, заговорил тот. — Я чувствовал, что знаю этого человека даже слишком хорошо, но проблема в том, что я мало с кем был по-настоящему близок. Но теперь я понял, кто это. Это я. Ты напоминаешь мне бывшего меня. Я как будто заново переживаю прошлое, я будто говорю с той, прежней версией себя. Знаешь, что я вижу? — ответа он не ждал. Лишь пальцы принялись вновь прощупывать позвонки. — Я вижу в тебе того, кто мог бы ответить на мои вопросы. Я получил шанс спросить свою прошлую версию о том, что меня волнует до сих пор.       Такого мнения Ги Хун вовсе не разделял. В Ин Хо он видел исключительно отражение своей полной противоположности.       На какой-то миг он сбил Ги Хуна с толку, заставив потеряться и упустить момент, когда разделявшие их сантиметры исчезли окончательно. Придя в себя, Ги Хун дернул плечом, стряхивая с него чужую ладонь.       — Как бы там ни было, ты должен взять себя в руки и пообещать мне прекратить вести себя так, словно я объект твоих ухаживаний.       — Я не могу дать таких обещаний. Плоть слаба.       Кулак Ги Хуна стукнул деревянный откос достаточно громко. Он ждал подобной фразы. Со свойственной себе сдержанностью Ин Хо даже не дрогнул, напротив — выражение лица его сделалось скорее заинтересованным, чем озабоченным.       — Тогда имей в виду, — от злости Ги Хун перешел на шипение, — у меня очень тяжелый удар, и постоять я за себя сумею.       — Ну так ударь меня.       Ги Хун понятия не имел, чего Ин Хо добивался этим поддразниванием. Но нутром чуял: его зазывали в ловушку. Для провокаций могли быть использованы какие угодно уловки. Но на самом деле Ин Хо всегда ждал от Ги Хуна первого рывка. Только дай мне повод.       — Ударь, Ги Хун, давай, — в глазах застыло ледяное предупреждение. — Ах да, ты ведь бьешь исключительно тех, кто это заслужил. Или ради благой цели? Пожертвовать одним ради спасения другого.       — Что ты, блядь, такое несешь?       — Ну хорошо. Я дам тебе причину, стану злодеем, чтобы меня было не жалко принести в жертву, — передвигался Ин Хо быстрее, поэтому ему ничего не стоило в одно мгновение скользнуть Ги Хуну за спину. Дыхание коснулось чувствительного участка за ухом. — Я тебя хочу.       На рефлексах Ги Хун молниеносно отскочил, точно со свистом отпущенная пружина. Ин Хо, эта распоследняя свинья, имел наглость сказать ему такое! Ги Хун уже привык, что этот фрик не стеснял себя в выражениях. Но даже по его меркам Ин Хо прыгнул за флажки.       Всем своим весом Ги Хун налетел и врезался в фигуру напротив, вцепился в чужую шею. Тело Ин Хо оказалось слишком плотным и несгибаемым. То ли он действительно сильнее, то ли Ги Хун настолько ослаб. Ин Хо лишь чуть отступил назад и, схватив Ги Хуна за плечи, прижал к стене. Ги Хун забился в его хватке. Ин Хо ничего более не предпринимал, только придавливал его всем телом и следил за реакцией. Не иначе испытывал на прочность, наблюдал за любопытным экспериментом. А если он и пытался избавиться от руки на своем горле, то слишком неубедительно.       Ги Хун же не мог толком ни пошевелиться, ни отступить. Он прикусил губу, боясь, что снова начнет бесновато позорно вопить.       — Хватит, — ласково, совсем как ребенка, попросил Ин Хо. — Все же, драться было плохой идеей.       Невзирая на боль в колене, Ги Хун извернулся, попытавшись заехать по чувствительному месту на лодыжке противника.       — Ты спятил? — заметив его намерения, Ин Хо сменил веселье беспокойством. — Береги ногу.       — Тебя она ебать не должна!       Теперь Ин Хо пришлось приложить больше сил, чтобы удержать чужие руки по швам. Ги Хун и сам не понимал, откуда только в его тельце берется столько силы вырываться. Но неотвратимая ненависть, нацеленная на конкретного человека, оказалась крепче боли, страха и чувства самосохранения. Какая-то потаенная сторона сознания подсказывала, что злился Ги Хун вовсе не на домогательства. Ин Хо был виновен в куда большем. Ги Хун ошибся в прошлый раз, когда подумал, что по каким-то пока необъяснимым причинам нуждается в Ин Хо. Но тот был ему не важен. Ги Хуна тянуло исключительно к его оболочке. Он глядел и видел перед собой доброго товарища и одновременно — совершенно другого человека. Это разность сводила его с ума. Это жутко — смотреть и совершенно не узнавать. До ноющей тоски Ги Хуну не хватало Ён Иля, человека, к которому он так иррационально быстро привязался. Каждым своим шагом, словом и поступком Ин Хо создавал между собой и Ён Илем непреодолимую пропасть. И Ги Хун это ненавидел. Он хотел обратно Ён Иля, этого чуткого и понимающего человека, который всегда занимал его сторону. Ин Хо был именно тем, кто отобрал его у Ги Хуна, и потому заслуживал наказания. Он уничтожил Ён Иля, создал для того, чтобы попользоваться и убить. Он дал Ги Хуну надежду, вернувшись в его обычную жизнь. Дал и тут же отобрал его единственный шанс обрести действительно близкого друга и с его помощью задавить болезненное прошлое.       — Все, ты успокоился? Я могу отпустить тебя?       — Слезь с меня, мне нечем дышать!       — Без глупостей, Ги Хун.       Стоило только получить такое нужное пространство, как произошло то, чего Ги Хун боялся больше всего. Он сильнее оперся на трость, стараясь снять с ноги любое давление. Не помогло. Сустав прострелило током, а лодыжку скрутила судорога такой силы, что потемнело в глазах. Конечно, Ги Хун имел неприятный опыт с подобными инцидентами. Но и ситуации были другие, и подручные средства всегда приходились кстати. Ги Хуну всегда казалось, он умел этим управлять, он знал, что сделать и как, чтобы боль сперва уменьшилась, а затем отступила. Но сейчас все складывалось совершенно иначе.       Трость шлепнулась на пол. Сердце ухнуло вниз, когда стопа не ощутила под собой опору. В последний момент Ги Хун уцепился за откос в поисках равновесия.       Ин Хо сориентировался быстро. Он подал Ги Хуну руки для поддержки. Из последних сил тот треснул по ним, отказываясь от помощи.       Он почти забыл, какие болезненные выкрутасы способно исполнять его колено. Сегодня Ги Хун сильно растревожил его и оно, конечно же, напомнило о себе. Боль от судороги накатывала волнами каждые несколько секунд, а в сустав точно ширяли раскаленной иглой: наверняка он еще и сместился.       Ги Хун шипел, загнанно дышал, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Лоб мгновенно покрылся испариной.       — Осторожнее садись сюда, давай, — придерживая под мышки, Ин Хо садил его на диван.       — Не трогай меня! — превозмогая боль, вскрикнул Ги Хун.       Ин Хо тут же отпрянул. Он опустился перед Ги Хуном на корточки и, не пытаясь как-либо его коснуться, заглянул в поникшее напряженное лицо.       — Ги Хун, пожалуйста.       Он все тер и тер адски ноющую конечность, молясь, чтобы его поскорее отпустило. Ги Хун не мог больше вынести такого унижения, но злые слезы уже целыми озерами собрались под веками.       — Пожалуйста, позволь помочь тебе.       Искренняя реакция Ин Хо на чужую боль тронула Ги Хуна. Такая по-настоящему живая эмпатичность до глубины души хорошего человека. Сказанные в горячке слова тут же тяжким грузом легли на совесть Ги Хуна. Что-то дрогнуло в нем, что-то хрупкое коснулось его сердца.       Ги Хун понятия не имел, что именно Ин Хо хочет сделать. Но доверчиво и решительно кивнул.       — Помогай.       Взяв под коленом и щиколоткой, он приподнял его ногу. Стопа оказалась аккурат у промежности Ин Хо. Ги Хуну стало не по себе, хотя казалось, хуже уже некуда. Пальцы другой руки принялись разминать икроножную мышцу. Ин Хо осторожно потягивал конечность к себе и так же осторожно сгибал ее в коленном суставе. Пальцы ускорялись вместе с накатывающими спазмами и вскоре уже месили дергающиеся мускулы. Ги Хун едва ли не задохнулся от неожиданно проявленной к нему нежности и заботы. Плоские длинные ладони Ин Хо, которые еще совсем недавно внушали тревогу, сейчас приносили за собой успокоение. Бережно опустив едва успокоившуюся ногу, Ин Хо подался всем корпусом, приникая к Ги Хуну. Мягко и ненавязчиво приблизив к себе его голову, он прижал к щеке чужое лицо. Ги Хун был весь покрыт холодным потом, но Ин Хо это нисколько не отталкивало.       — Наконец-то мы нашли то, с чем работать, Ги Хун.       

…

             Приложение Uber надумало тупить в самый ответственный момент. Ги Хуну пора было уходить. Ему нужно было уходить, ведь он уже потерял ту уверенность, на которую мог бы положиться. В голове все запуталось, он говорил не то, что следовало, и не справлялся со слабыми порывами в душе — сполна ощутить себя несчастным, усталым существом в чужих руках и в конце концов отыскать с этим человеком общность. Ён Иль все еще что-то значил для него, но не больше, чем Ги Хун мог позволить Ин Хо.       — Я доеду сам.       — Я и не спорю. Просто провожу, — Ин Хо тяжело давалась спокойная уступка. Тем не менее он на нее согласился.       — Хватит уже тебе, я не хрустальный.       — Конечно нет. Ты как сапфировое стекло.       Ги Хун не стал вдаваться в подробности этого наверняка поэтичного сравнения. Просто не осталось сил.       — Как нога?       — Тебя это не должно беспокоить.       — Меня беспокоит всё.       Душа невыносимо сжалась от болезненной тоски. Как хорошо, что Ин Хо не умел читать мысли. Ему не стоило знать то, что обосновалось в этот момент в голове Ги Хуна. Хуже всего, что Ги Хун и сам ничего не мог с этим поделать. Ни избавиться, ни уменьшить. Он так стыдился собственной беспомощности и привязанности, но почему-то раз разом легко демонстрировал их перед этим человеком. Ён Иль умер еще там, на играх. И теперь кто-то другой натянул на себя его личину и издевался над Ги Хуном. Пока пусть остается так.       Ин Хо посмотрел на него. Сложилось впечатление, что он все же добрался в самую толщу чужих мыслей.       — Почему, — умоляюще произнес он, — почему ты всегда такой грустный?       С дрожащий вздохом Ги Хун покачал головой. Ответа на столь сложный вопрос не находилось. Уже давно Ги Хун ощущал себя очень тихим и очень пустым. Он знал, что имел твердый отсутствующий взгляд глубоко одинокого человека. И за нынешним безразличием и выточенной холодностью лишь редко проглядывалось счастье. Но забыть о том, как сама Смерть подышала тебе в затылок, не просто. От целого образа Ги Хуна сквозило страданием, от которого, очевидно, даже непрошибаемому Ин Хо становилось не по себе. Привыкший все контролировать, он старался уладить даже это недоразумение.       — Мне неизвестно, о чем ты грустишь, и это меня убивает, — продолжил Ин Хо. — Неужели нет ничего в этой жизни, что могло бы порадовать тебя? По пальцам одной руки сосчитаю случаи, когда ты по-настоящему улыбался.       Такси… Где только носит эту сраную мудовозку, когда она так нужна? Ги Хуну пришлось ответить на повисший в воздухе вопрос.       — Нет.       — А твоя дочь?       — А что моя дочь?       — Разве дети — не источник радости?       Ги Хун искал правильные слова, безвольно расчесывая сжимающий трость кулак.       — Я ее упустил.       — Ты сделал ей большой подарок, подарив финансовую независимость. Думаю, ее обида весьма приуменьшилась. Ты часто звонишь ей? Просто ты никогда не рассказываешь, что общался с ней на днях или что-то вроде того.       — Нечасто.       — Почему? Думаешь, она действительно злится на тебя?       — Ну конечно же она злится на меня! Даже если пока этого в полной мере не осознает. Я не хочу разговаривать о Ка Ён. Ни с тобой, ни с кем-либо еще.       — Хорошо, Ги Хун. Я не хотел сделать ничего такого, что могло хоть как-то задеть твою дочь.       На них лился слабый молочный свет от луны и уличного фонаря. Ночной воздух немного остудил нервы Ги Хуну. Однако Ин Хо был мастером моментально все изменить. Он сделал к нему шаг, и Ги Хун тут же уперся ему в плечо, чтобы удержать на месте и не дать сократить расстояние. Впрочем, тяжелый жест едва ли контролировал перемещения Ин Хо.       — Мы даже не поговорили сегодня о тебе. Ты прежняя версия меня, так же размышляешь, так же горюешь, так же зол на себя. Жду не дождусь снова посмотреть на мир под прежним углом наблюдения.       Застигнутый врасплох гипнотизирующим потоком мыслей, Ги Хун заторможено заметил:       — Ты должен ненавидеть эту версию.       — Должен. Но мне отчего-то хочется ее поддержать.       Ги Хуну представилось вдруг, как Ин Хо всю ночь выдумывал вопросы для их шизотерапии, задавал их себе, а, не находя ответа, откладывал, чтобы обкатать материал уже на своем подопытном.       — Что сегодня сказал врач?       — Что раскурочит мне колено, вылечит мне хрящи и зашьет все обратно как было. Ах да, он назвал это «минимальным хирургическим вмешательством».       — Тебе он не нравится, — каким-то нутряным чувством понял Ин Хо.       — Все нормально, не волнуйся.       — Я никогда не волнуюсь. Мне интересно.       — Да, он мне не нравится, если хочешь знать.       — Ты хотел пообщаться с другими специалистами. Прошлые намекали, что твои недуги сугубо психосоматические. Показатели в норме, ухудшений нет, но и улучшений тоже. Тебя не устраивали завуалированные обвинения в симулятивном расстройстве. Я пока все правильно говорю? Теперь же тебе предлагают настоящую серьезную терапию, но и она тебе не по душе. Ты ищешь врача, который выпишет волшебную таблетку?       — Нет, просто…       Не скажет же он, что у него появились подозрения, будто они с доктором Муном заодно. Не скажет же он, что это вызвало в нем приступ колоссального недоверия. Еще один рычажок контроля, повернутый против Ги Хуна. Он боялся врачей и их авторитета, и потому в этой ситуации чувствовал себя уязвимо. Настолько, что хотелось кому-то пожаловаться и искать поддержки. Пусть и у Ин Хо.       — Я придирчивая заноза в заднице.       — Нет. Бывает, что пациент не соглашается на лечение, даже если оно клинически правильное. Он просто к нему не готов. Тогда хороший врач должен подобрать что-то другое, пускай и не такое эффективное, зато подходящее.       — Рассуждаешь, как специалист.       С минуту Ин Хо о чем-то раздумывал.       — Хорошо. Если есть ощущение, что и это не твой врач, я попробую договориться с другим.       — Я не прошу тебя об этом. Просто хотелось выговориться.       — Тебе не нужно меня ни о чем просить, Ги Хун. Никогда. Тебе лишь нужно дать согласие. И я сам все сделаю.       Сухой короткий поцелуй коснулся виска. Ги Хун качнулся в сторону, запоздало убегая от столь интимного прикосновения. Ин Хо явно не понимал, по каким правилам работают личные границы. Либо, что более вероятно, удачно их игнорировал.       — Я жду тебя завтра.       — Я больше не приду.       На плече Ги Хуна мягко сомкнулись тонкие пальцы. Дождавшись зрительного контакта, Ин Хо посмотрел с невысказанной просьбой.       — У тебя сейчас никого нет, но ты умудряешься отталкивать даже оставшихся близких людей. Мы уже не молоды, во всяком случае, жизнь теперь идет на спад. Поверь, очень сложно быть одному, сложно, больно и страшно.       — Может, я это заслужил?       Потребовалось несколько секунд, прежде чем Ин Хо, преодолев нечто упрямое внутри, наконец сообщил:       — Ты хороший человек. Слишком хороший для того, с кем случается необъяснимо много плохого. Просто для меня это неважно: плохой ты или хороший. Это разделение, откровенно говоря, вещь очень субъективная и непостоянная.       — Ты уже делал это, — с настырным недоверием подчеркнул Ги Хун. — Больше я на это не куплюсь.       — Делал что?       Не нужно было владеть искусством чтения лиц, Ги Хун и без того знал или в крайней мере очень близко догадывался, о чем Ин Хо думал. Тот прекрасно понимал, на какую именно тему зашла речь. Просто ему хотелось, чтобы Ги Хун произнес это вслух.       — Сначала извиняешься, а потом все повторяется. В моем понимании извинения значат, что ты все осознал и повторять ошибки не станешь. Но как это работает у тебя? «Прости за наглость, но я продолжу»?       — Ах, всё, ты разгадал мой секрет, — Ин Хо буквально расцвел. — Ты понятия не имеешь, как ошибаешься. У меня есть некоторые ожидания, возможно в данный момент они проявляются вот так плоско и дико, словно у меня горизонт планирования всего пара дней. Но на самом деле хочу я от тебя совершенно другого. То, чего мне хочется прямо сейчас — лишь средство к моей настоящей цели.       Содержание разговора уже привычно заставило Ги Хуна ощутимо напрячься.       — Красиво заливаешь. Аж ком в глотке встал. Сейчас заплачу.       — Чем сильнее ты кусаешься, Ги Хун, тем больше тебя видно насквозь.       На языке вертелась какая-то недосказанность, что-то мешало выговорить отточенные до автоматизма банальности. Наконец, Ги Хун привел в порядок немного прояснившиеся мысли.       — Ноль идей, как это вышло, но у меня к тебе какая-то смесь интереса, благодарности и вины.       На лице Ин Хо снова появилось это выражение, словно Ги Хун разгадал что-то важное, потянул за нужную ниточку. Показалось даже, что вот сейчас Ин Хо даст ответы на все вопросы. Но, конечно же, этого не могло бы случиться. Уязвимость быстро сошла с лица Ин Хо. С ласковым молчанием он посмотрел Ги Хуну в глаза.       — И ты постоянно, постоянно путаешь меня!       — Я тебя путаю? — фраза отчего-то повеселила Ин Хо, хотя он явно не уловил точное содержимое заявления.       — Мне почему-то кажется, что мы в чем-то друг другу поклялись, только я как будто бы упустил все детали этой сделки.       — Но мы ведь действительно кое о чем договорились.       — Я не об этом! — Подсознание хранило в себе что-то такое. Давнее. Сокровенное. И все же Ги Хун не смел ему слепо доверять. — Может быть… мы… — «Может быть мы о чем-то договорились там, на играх, но я этого не помню?» — Нет. Ничего, забудь.       К дому подъехал автомобиль с шашечками на крыле. Перехватив Ги Хуна за руку, Ин Хо не дал ему сразу уйти. Снова коротко клюнул в висок и только затем отпустил. Ги Хуну стало неуютно от того, каким приятным на ощупь оказалось прикосновение чужой кожи к его лицу.       — Завтра. Все будет так, как ты скажешь, — явно уклоняясь от прямой лжи, Ин Хо предоставил Ги Хуну возможность самостоятельно сделать нужные выводы. И да, что-то в этой фразе выбивалось из ровного строя. Бдительность Ги Хуна усыплялась, а на самом деле Ин Хо подразумевал совершенно другое: будет то, что я захочу, но так, как ты скажешь.