Реституция

      — Этим вечером не могу с тобой поужинать.       Стоило Ги Хуну только обрадоваться, что сегодня он удачно отвертелся, как Ин Хо на другом конце линии добавил:       — Что насчет обеда? Заеду за тобой примерно через час, идет?       Ради ложного ощущения занятости Ги Хун достал из ящика стола старый исписанный блокнот в кожаном переплете. Повертел его в руках, раскрыл на случайной странице…       — Стало быть, ты до сих пор считаешь, что все это отличная идея?       Шумный усталый вдох собеседника запутался в динамике.       — Господь! Что на этот раз?       От пресной вежливости в собственном тоне у Ги Хуна даже скулы свело.       — Как уже мною было сказано, я не смогу отплатить тебе за помощь тем, что ты хочешь.       — Разговорами?       — Не прикидывайся! Ты знаешь!       — Так я и не требую вот прямо сейчас. Пока ты не захочешь, ничего не будет.       Пока. Он. Не. Захочет. Пока…       — Ты меня за придурка-то не держи! — вспылил Ги Хун. — Я не вчера родился. И кстати, разговоры твои меня тоже не устраивают. Я не лабораторная лягушка, чтобы испытывать меня. Для моей головы вообще-то нежелательны такие эмоциональные встряски.       — Не согласен. Как уже мною было сказано, стресс, испытываемый в процессе воссоздания событий, только стимулирует мозг. Иногда мы будем просто говорить, иногда — пользоваться провокативной терапией. Все это очень далеко от настоящих лабораторных опытов.       Хлопок встретившегося блокнотного разворота нарушил повисшую тишину комнаты.       — Мне не нравится, — все равно сообщил Ги Хун.       — Нам зачастую не нравится что-то только потому, что мы не пробовали это, либо не знаем, как это правильно и в удовольствие делать.       Во фразе просквозил явный душок подтекста.       — Обидно, что ты заранее обвиняешь меня в козлином поведении, — добавил Ин Хо. — Для меня было и остается важным обоюдное согласие.       — Какого х-… Не произноси больше это вслух! Обоюдное согласие! Боже! — Ги Хуна передернуло. Как ловко разговор ушел в совершенно неприглядное ему русло.       — При всем своем очаровании, Ги Хун, иногда эта твоя привычка выёживаться ужасно утомляет. Ко всем прочим причинам у меня есть новости относительно нового врача. Так что встреча нам просто необходима, — Ин Хо изъяснялся так, точно все само по себе уже решено и его лишь задерживали глупыми отговорками.       — А нельзя все это по телефону сообщить, решить?       — Нельзя. Отмена встречи тебя уж как-то чересчур сильно радует. А я предпочитаю, когда люди расстраиваются этому факту. Ги Хун, через час я у твоего дома. Не опаздывай.       Отрапортовав это, как неукоснительное распоряжение, Ин Хо просто отключился.       — Вашу мамашу! — запоздало психанул Ги Хун, в шоке от настолько наглого самоуправства. — Черт-те что!       Сколько еще это будет продолжаться? Пару часов назад Ги Хуну вдруг сообразилось, что он не оговорил долговременность ответной услуги Ин Хо. Может, было бы и пары встреч достаточно, а может, и за год с долгом не рассчитаться? Кто теперь скажет? Почему он не подумал об этом прежде чем на что-то подписываться? Увы, Ги Хун знал причину столь беспечного решения. Коэффициент у «игры» выпал слишком хорошим и совершенно ослепляющим. Ну теперь-то уж поздно охать. К тому же, дело касалось Ин Хо. В его случае быстрее согласиться и сделать, чтобы тот просто отстал, чем объяснять этому человеку, почему ответ «нет».       Ги Хун и так и этак покрутил формулировку своего обещания, но не нашел в нем спасительных лазеек. Уж насчет их встреч Ин Хо дал исчерпывающую информацию. Он не озвучивал главное, пряча его за второстепенной мотивацией. Но и дураку ясно, что этому садисту хочется довести Ги Хуна до умалишения и поэксплуатировать его психику со страшной силой. Ах да, еще и сущая мелочь — спариться с ним при первом удобном случае.       Половину прошлой ночи Ги Хун провел в затяжном анализе, сомнениях и вопросах. В конце концов принял относительно Хвана Ин Хо важное решение. Образ Ён Иля еще не до конца развеялся в сознании, доверие еще жило, и все это колоссально мешало относиться к этому человеку рационально. Любое соприкосновение с воспоминаниями об их встречах провоцировало путаницу чувств, стягивающих грудину. Но раз уж Ин Хо все равно сел ему на хвост, Ги Хун продолжит водить с ним тесное знакомство. Будет слушать его высасывающую мозг психологию, иногда подыгрывать, но в глубине души помнить, что не имеет с ним ничего общего. В глубине души Ги Хун самоустранится и сохранит верность своему я. Может однажды Ин Хо остохренеет его постная амебная рожа, и проблема отвалится сама собой… В целом, вопрос был решен еще ночью. Вот только стоило Ги Хуну услышать сегодня самоуверенный голос на другом конце провода, как страшно захотелось торговаться. Хван Ин Хо был способен так переборзить, что, казалось, допусти хоть чуть-чуть слабины, и он отхватит себе все, что дают. И на то, что не дают, тоже позарится.       

…

                    Оповещая о своем отвратительном настроении, Ги Хун со всей дурью захлопнул пассажирскую дверь Теслы. От приложенной силы едва ли не пошли трещинами крыша, лобовое, а заодно и зубы. К счастью, все уцелело.       Головы к водителю он не повернул. В знак приветствия Ин Хо дотронулся до его рукава. Так быстро, что Ги Хун не успел сообразить, как прикосновение отозвалось в нем.       — У меня не больше часа. Время пошло.       Ин Хо лишь молча выехал на дорогу и только затем заговорил:       — Мы ведь обо всем договорились. Я уже язык себе стер об это напоминание.       — А я передумал!       — И когда ты только успеваешь… ни на минуту нельзя тебя оставить с собственными мыслями наедине.       Ги Хуна взяло раздражение. Прозвучавший комментарий низводил его до уровня собственности, чьим телом и разумом распоряжаются другие люди.       — Мы договорились насчет ужинов. У меня нет шикарной возможности на ежедневной основе подскакивать к тебе в любое время, когда бы ты ни захотел.       — Ты мог бы войти в мое положение, учитывая, как мало я тебя о чем-то прошу.        — Хах. Я не обещал облегчать тебе задачу. Если ты не можешь присутствовать на ужинах, это исключительно твоя печаль и осложнение.       — Справедливо.       Голова Ги Хуна резко повернулась к Ин Хо. Не верилось, что тот так быстро уступил. С минуту Ги Хун сверлил его разоблачающим взглядом. Ин Хо только пожал плечом.       — Я пользуюсь своими преимуществами, ты — своими. Действительно, ты не обязан подстраиваться под мой график и ситуации.       Что-то подсказывало, во всем этом до приторности сладком согласии присутствовал большой обманный маневр.       — И что там у тебя стряслось, раз вечером занят? Я думал, у тебя куча свободного времени, чтобы меня доставать.       — У меня есть и другие варианты, кого доставать, но ты — мой номер один, — беззаботный и собранный, Ин Хо улыбнулся, поворачивая руль. — Тебе нравится делать вид, будто я тебя ужасно раздражаю. Что, на мой вкус, просто очаровательно.       — Следи за языком, а! — сделал замечание Ги Хун. — Бьюсь об заклад, в детстве ты был выскочкой.       — Стыдно сказать, но именно им я и был. Еще вернемся к нашему детству обязательно, — на изящной руке вдруг очертились костяшки и вены. — Итак. Ты хотел послушать мнение врача, который больше специализируется на медикаментозном лечении, — перевел тему Ин Хо. — Переживаешь из-за возможной операции, которую хочет назначить доктор Мун? Как бы страшно это ни звучало, но иногда лучше отрезать и забыть. Не согласен?       Ги Хун и сам не понимал, что конкретно ему нужно от медицины. Его не устраивала гомеопатия, физиотерапия, его не устраивала радикальная хирургия… Ему словно бы хотелось чего-то другого, особенного и персонального.       — Я не поправлюсь сам. Это лишь обещания с отсрочкой времени. Я хорошо знаю эту жизнь: если тебе обещают что-то, что звучит подозрительно хорошо, то это обман или ловушка. Но дело в том, что доктор Мун как-то поразительно быстро и категорично все решил насчет меня…       Ин Хо задумался над его словами и ровно возвестил:       — У тебя встреча с врачом послезавтра в девять. Адрес и имя пришлю, но с тобой в этот раз на прием не смогу пойти.       — Ладно.       — И еще сообщи физиотерапевту о проблемах с голосом.       — Ладно.       Думая, что сейчас Ин Хо слишком занят вождением, Ги Хун всмотрелся в его профиль. Однако Ин Хо тут же скосил на него заинтересованный взгляд.       — Ты сердишься на меня за что-то?       Конечно же Ин Хо не терпелось перейти к ведущей цели их встречи и вероятные обиды Ги Хуна только всё усложняли. Какие бы благие намерения Ин Хо ни преследовал, Ги Хун в первую очередь был для него подопытной крысой. И благодаря ей вне лабораторных условий можно собрать неплохие научные данные. Ради них Ин Хо забудет все шпильки в свой адрес и притворится ласковым, заботливым и участливым. Всё, чтобы крыса начала ему доверять и активнее шла в руки.       — Понимаешь, что происходит? Посмотри, в который раз мы уже в этой точке. Ты противишься — я тебя уговариваю. В то время как все могло уже сложиться по-другому. Остановись, Ги Хун. Ты тратишь силы не на то. Тебе не нужно со мной бороться, — Ин Хо опустил руку поверх сложенных на коленях ладоней Ги Хуна. — Но я понимаю. Я такой же упрямец, поэтому в полной мере осознаю твои чувства. Мы всегда хотим, чтобы было только по-нашему.       Очередной намек на их схожесть. Нелепые сентиментальные идеи Ин Хо сбивали Ги Хуна с толку. Его определенно заговаривали.       Вскоре Тесла затормозила на полупустой парковке.       — Мы на месте, — сообщил Ин Хо, повернувшись к Ги Хуну. С минуту он не сводил с него изучающе-мутного взгляда. Перед ним словно бы находилось нечто невероятно трогательное и удивительное, а не Ги Хун с деревянной спиной и кислым лицом.       — Можно я не буду сегодня есть? — Ги Хун вздрогнул от того, как это прозвучало. Словно он ребенок и просит маму не доедать противную кашу.       Ин Хо стало заметно неуютно. Обычно он брал контроль над ситуацией или разговором и умел обратить в свою пользу что угодно. Но сейчас даже у него не сразу нашлись слова.       — Подожди. То есть, вот такое представление о себе я произвожу? — отвернувшись к лобовому, Ин Хо одними губами произнес какую-то явную нецензурщину. — Дорогой мой Ги Хун, делай то, что хочешь, а что не хочешь — не делай. И не забывай: когда говоришь «да» другим, убедись, что не говоришь «нет» себе.       Снова обернувшись к Ги Хуну, Ин Хо так долго не сводил с него глаз, что еще чуть-чуть, и это бы стало неприличным. Ги Хун же в это время не представлял, на чем остановить свой взгляд. Зуд в висках нарастал, делая голову необычайно тяжелой.       — Поговорим немного?       — За этим я здесь.       Ин Хо подался корпусом ближе. Палец его осторожно нажал между бровями Ги Хуна.       — Тогда расслабься.       Ги Хун тут же словил себя на том, как был напряжен все это время.       Палец Ин Хо скользнул ниже, надавил под челюстью.       — И здесь тоже расслабься.       Короткая просьба в несколько слов, а вытянула из Ги Хуна все сопротивление. Лицо, спазмированное хмуростью, послушно расслабилось. Ги Хун не представлял, что такого увлекательного Ин Хо нашел в его профиле, раз уж так безустанно в него вглядывался. Прищур, расплескавшаяся чернота радужки — все указывало на то, что Ин Хо ожидал его реакции.       — Помнишь, на чем мы в прошлый раз закончили? У тебя в жизни было три значимых ярких периода. Детство, сексуальные отношения, игры. Почему именно они?       — Я не знаю, я же говорил еще тогда, я просто не знаю!       — Знаешь. Мы все всё про себя знаем. Просто иногда нам не хватает слов, чтобы оформить это в слова. Я повторю еще множество раз. Мы привыкли выражать свои желания посредством языка. И если ты не можешь выразить то, что тебе нужно, ты довольствуешься тем, что предоставляет язык. Желание невозможно удовлетворить, потому что оно заковано в рамки языка. Но я хочу, чтобы ты помнил: понять человека вне расшифровки его желаний невозможно. Себя без этого понять тоже невозможно. Дай мне свои руки, Ги Хун.       Это было бессмысленное излишнее правило, которому он был не обязан подчиняться. И все же Ги Хун не упирался, когда Ин Хо сомкнул свои пальцы вокруг его ладоней. Приятно прохладные, они остужали столь интимное по своей природе прикосновение.       — Хорошо, детство представляется тебе далеким и незначительным воспоминанием. О сексе, полагаю, ты со мной откажешься говорить. Остаются игры. Неважно от какого из трех столпов мы оттолкнемся. Они как-то связаны и все равно приведут нас к одному и тому же выводу. Вероятно, разными дорогами, но приведут.       — Зачем нам копаться так глубоко, если я забыл недавние события?       — Потому что память восстанавливается в обратном порядке. А твое прошлое, самая яркая его часть, расскажет о тебе то, что ты сам возможно не знал.       Ковыряя в нем что-то неприятное и едва зажившее, Ин Хо медленно просачивался внутрь Ги Хуна, проникал через едва образовавшиеся шлюзы. Разбираться в себе было для Ги Хуна сродни добровольной интоксикации. Все усилия теперь уходили на то, чтобы сдержать подступающую истерику. Создавалось тревожное ощущение, что легкие с каждой секундой сокращали объем принимаемого кислорода.       — Я не хочу… Я не знаю, с какого конца разматывать эту долбанную ниточку.       — Мы с этим как раз и разбираемся.       Сам факт, что Ги Хун будет сейчас психологически страдать, словно бы будоражил Ин Хо. Не отрывая от него взгляда, он сокращал расстояние между ними, пока Ги Хун не ощутил тепло чужого дыхания на своей щеке. Холодный кончик носа мазнул по его вскипевшему виску. Руки Ин Хо поглаживали его ладони, словно успокаивая ребенка. Эта его привычка постоянно касаться заставляла задуматься, а как Ин Хо вообще воспринимает Ги Хуна? Он объект невымещенной заботы и трепещущего обожания? Он тот, кого нужно пожалеть и защитить? Или кого в перспективе Ин Хо собирается трахнуть? Все же знают: задницу зацеловывают только перед тем, как в нее присунуть.       — Ги Хун, мы закончим в любой момент, не волнуйся. Тревожась из-за чего-то прежде, чем оно произойдет, ты заставляешь себя проходить это дважды. Мне важно не только, чтобы ты проанализировал себя. Мне важно понять кое-что и о себе. Ты очень на меня похож и сумел бы ответить на некоторые вопросы, на которые я в силу возрастных изменений ответить уже не смогу. Есть кое-что, в чем я не успел разобраться. Я уже не помню ни свою мотивацию, ни своих рассуждений. Но ты мне расскажешь.       Ги Хун слышал в этом особенную, личную просьбу, очень важную Ин Хо. Но он бы не посмел так обнадеживать человека. Ничем он ему не поможет.       — Ты рассуждаешь об этом так, словно я должен решить проблему всей твоей жизни.       — Ты моя копия, не сомневайся! Слушая тебя, я словно проживаю свой опыт снова. Не могу передать, насколько это поразительный и бесценный для меня момент. Ты даже говоришь моими словами. Пожалуйста, постарайся помочь нам обоим.       Ги Хун не верил, что действительно обдумывает это предложение. Но сила убеждения у Ин Хо действовала безотказно. Он умел погружать в себя, обволакивая с головы до ног. За этим хотелось слепо тянуться. Трезвость ума подсказывала, что этот человек поступал очень осмотрительно и даже хитро. Безопасными фразами Ин Хо вел обличающий диалог о важном, пытался зайти с другой стороны, просто потому, что в первый раз зайти не получилось. И он дойдет до конца, даже если это не совсем честный прием.       — Зачем ты пошел на игры? — Ин Хо отстранился, но руки Ги Хуна из своей не выпустил.       — Мне нужны были деньги.       — Само собой. После выигрыша ты купил что-нибудь лично для себя?       Ги Хун попытался припомнить.       — Нет.       — Почему?       — Не хотел.       — «Не хочу» — это всегда следствие, а не причина.       Его испытывали. Определенно. Даже самые простые выводы, которые Ги Хун делал, вызывали у Ин Хо массу сопутствующих вопросов.       — Ты точно что-то знаешь и теперь просто проверяешь правильность своих догадок, так?       — Разве не мы себя лучше всех знаем? — ответил вопросом на вопрос Ин Хо. — Просто скажи, почему ты так ничего и не купил для себя?       — А зачем? Зачем мне какие-то вещи? Я все равно не смогу им порадоваться. Ты знаешь мое отношение к этим кровавым деньгам. Они изменили и меня, и мое отношение к ним…       — Деньги не меняют человека. Напротив, они позволяют стать самим собой.       Ги Хун взвесил эти красивые слова, но те так и не обрели для него особый, меняющий мнение смысл.       — Деньги мне нужны были не на дорогие вещи, а чтобы вылечить мать.       — Почему ты их просто не заработал?       — Ты вообще обо мне хоть что-то знаешь? Я раздолбай, инфантил и лудоман, который обнулил мамину страховку, чтобы спустить эти деньги на скачках. Вот кто я такой. Заработать — не про меня.       — Ты чувствовал, что должен ей?       Окончательно Ги Хуна доконал именно этот вопрос.       — Ну конечно! Она ведь моя мама!       — Чувствовал ли ты особенную ответственность за нее только поэтому?       — Как и все дети.       — Когда ты был ребенком, она делала что-то, из-за чего позже и сформировалась такая ответственность перед ней, как считаешь?       — Наверное. Она работала на двух работах, чтобы прокормить нас.       — Ты чувствовал вину за это.       — Я не знаю.       — А это и не вопрос. Подсознательно ты винил себя, и это как-то проявлялось. Дай подумать… Ты делал что-то, что не делали другие дети? Или, наоборот, тебе было запрещено что-то, что было позволено другим?       Ин Хо все тянул и тянул из него жилы. Ги Хун стал настоящим героем этого момента и, возможно, на эту самую минуту он был центром всего существования Ин Хо — настолько тот ожидал от Ги Хуна ответа.       — Мне нельзя было злиться.       Ин Хо провалился куда-то внутрь себя. Даже не моргал, лишь задумчиво тер подбородок.       — Мне тоже.       В груди Ги Хуна уже горело от нервных судорог.       — Моя злость всегда ее расстраивала, — Ги Хун свел плечи, словно его сковала натянутая через автосалон нить их странно личного разговора. — Моя мать утверждала, что я еще слишком мал для таких эмоций, жизнь меня еще никак не обидела, чтобы я злился. А я… я лишь хотел быть сыном, которого она всегда мечтала видеть возле себя. Я так боялся ее разочаровать, что так ни на что и не рискнул в своей жизни — чтобы не ошибиться. Ой, да бред это все… Валить вину за собственные неудачи на кого-то другого — даже для меня это слишком ущербно.       — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Все это очень знакомо. Я был приемным ребенком в своей семье, мне всегда казалось, что если я хоть раз разозлюсь, они разочаруются во мне.       Ин Хо не подходил под категорию людей, которым свойственна непосредственная искренность. Откровенность с его стороны, мягко говоря, удивила Ги Хуна. Впрочем, метод публичной исповеди вероятнее всего имел для Ин Хо цель разрушить связь с прежним собой.       — Во взрослом возрасте тоже злился на нее?       — Наверное.       — Почему, как думаешь?       — Она как никто знала, какое вырастила ничтожество, — Ги Хун с нажимом потер лицо о плечо. — Почему ты вообще спрашиваешь о ней?       — Фигура матери очень важна в становлении личности мужчины. Но судя по твоим травмам, которые я успел проанализировать, ты скорее должен обижаться на отца.       — У меня его даже никогда не было.       — Обиде это не помеха. Ты злишься, что его фигура отсутствовала в твоей жизни. Говоря проще, на пустое место, которое так никто и не занял.       — При чем тут вдруг мой отец? — Ги Хун встрепенулся, окончательно придя в чувства. — Ты меня запутал!       — Тише, дыши!       Со свойственной себе беспардонностью Ин Хо расстегнул на нем пальто, а затем и верхние пуговицы рубашки.       — Успокойся. Вдох носом, выдох ртом. Тебя пугает этот разговор, понимаю. Но ты ведь наверняка замечал, что как только мы перестаем чего-то бояться, оно теряет над нами власть. Оно сразу же становится таким маленьким, незначительным и даже жалким. Ты делаешь это не ради меня в первую очередь. Ты делаешь это, чтобы почувствовать силу, снова управлять собственной жизнью и своим сознанием. Чтобы узнать, наконец, правду! Ты поймешь, как это работает, как только увидишь первые результаты наших разговоров. Я не пытаюсь вытрясти из тебя сокровенные тайны. Все, что нам требуется — определить, чего ты хочешь на самом деле.       Ин Хо это очень любил. Он начинал говорить, говорить, говорить, набрасывая и набрасывая… Все это оседало со всех сторон, сбоку, снизу, сверху, создавая впечатление, что Ги Хун сидит в комнате, которая постепенно становится меньше. А когда он это понимал, уже было поздно куда-то бежать.       — Ги Хун. Не молчи.       — Я не знаю, не знаю! Что ты хочешь, чтобы я сказал?       — Знаешь. Мы все о себе всё знаем, но иногда нам не хватает слов, чтобы это выразить. Я повторю это еще сотню раз, если потребуется.       — Хорошо! Хорошо. Может быть я хочу, чтобы мне стало лучше. Сейчас я будто заперт за дверью, у которой нет ручки, — Ги Хун сглотнул. — Но выздороветь — не предел моих желаний. Просто это поможет мне продвинуться дальше.       — «Дальше» — это разрушить игры? — В тоне Ин Хо легко улавливалось скрытое недоверие.       — Для тебя все это выглядит как бредни дутого альтруиста, да?       — Ты не поймешь меня.       — Понять — пойму, но скорее всего не приму это.       — Мы оба участвовали в травмирующем событии. И хотя этого напрямую не осознаем, травмирующее событие не могло не оставить на нас страшные отталкивающие пятна. Просто я принял это за опыт. Поэтому не разрушен, в отличие от тебя. Ты не смирился с жертвами, поэтому страдаешь. То, что мы отвергаем, ранит нас, а то, что принимаем, делает нас сильнее. Это действует именно так — призраки тех людей тянут тебя за собой. Но живым не место среди мертвых.       Ги Хун задумался. Неужели человек может сам прийти к такому выводу? В какой момент Ин Хо начал отращивать шипы не внутрь, а наружу.       — Я знаю, о чем ты думаешь, — произнес Ги Хун. — Что мои планы остановить игры — это какая-то навязанная незначительная мечта, которая мне на самом деле не нужна.       — Незначительная — едва ли. Навязанная — определенно. Но у меня нет цели отговорить тебя от ее реализации. Если это действительно то, что тебе нужно, не отказывайся.       — А как понять, что оно мне действительно нужно?       Ин Хо одобрительно улыбнулся, не иначе Ги Хун наконец-то нащупал кратчайший путь, по которому он хотел его повести.       — Перестать бороться с миром, с событиями, с собой. Позволь всему быть таким, каким оно должно складываться. В этом заключен смысл осознанности и принятия. Живи здесь и сейчас. Будь внимателен к себе, своим ощущениям, мыслям, желаниям. Прими безусловные чувства. Люби, не предъявляя условий, не ожидая, не требуя, не действуя из выгоды. Думай о себе. Расправься со всем, что мешает свободной и здоровой жизни. Услышь свои потребности, не игнорируй их, отслеживай свои эмоции, их причины и проявление. Сейчас ты хочешь поправиться, чтобы снова бороться за справедливость. Но эта борьба вполне может оказаться лишь средством или перевалочным пунктом к тому, что тебе действительно необходимо. Знаю, пока все перечисленное звучит сложно. Но для начала: просто подумай об этом.

…

      Он думал об этом.        Сидя бессонной ночью на бортике ледяной ванны, Ги Хун и так и сяк задавал себе скопившиеся вопросы. И сколько бы ни старался продвинуться дальше, снова оказался там, откуда начал. Вернее, начал Ин Хо. Три периода, три основы, что протекли сквозь его жизнь особенно эмоционально. Память долго хранит только все самое яркое. Значит, то, что она скрыла — ровно противоположное по своему характеру. Или просто очень травматичное? Либо это был новый уровень эмоционального потрясения, который ни шел ни в какое сравнение с ранее пережитым. И психика оказалась просто к этому не готова?       Ги Хун не знал ответов. Зато знал Ин Хо. Он разобрался в чужой проблеме, как когда-то разобрался в своей, но помогать не спешил. А возможно, Ги Хун просто искал простое решение для непростой проблемы. Было легче разбираться в себе, держа в уме мысль, что Ин Хо заранее известно все скрытое — в конечном счете он откроет это и Ги Хуну. И хотя присутствие этого человека порой было удушающе выматывающим, после их встреч Ги Хун странным образом ощущал, что у него есть силы вечерами думать о потерянных эпизодах жизни. Словно накануне Ин Хо дал ему подсказки, как передвигаться по этому лабиринту, на что обращать внимание, а что можно смело игнорировать. Ги Хун не понимал, как это работало. Но это работало. Впрочем, и до Ин Хо он возвращался к воспоминаниям. Эта была ежедневная тренировка и рутина, ведь он просто не мог игнорировать дырку в собственной голове. Почему его гортань повреждена? Кто его душил, а затем порезал ему горло? Кто стрелял в него и все равно решил не добивать? Кому понадобилось оставлять его в живых? И какова у всего этого причинно-следственная связь?       Все всегда заканчивалось одинаковым результатом. Нулевым. Изучать собственный разум было все равно что бродить по незнакомому месту в летаргии. До встречи с Ин Хо Ги Хун чувствовал исключительную безнадегу, словно каждый раз ему требовалось вслепую засунуть руку в черную дыру, не зная, что нужно там отыскать. Но именно Ин Хо дал ему почувствовать в собственной голове нечто вроде инородного воздействия. Разговоры с ним продвинули Ги Хуна дальше. Что-то медленно, нитка за ниткой, распутывало плотный кокон под его черепной коробкой.       Однако на сей раз мыслительный анализ давался особенно тяжело. Физическое состояние Ги Хуна сегодня превзошло само себя. Он уже давно крайне плохо себя чувствовал. Стоило бросить курс явно неподходящих ему препаратов, но Ги Хун мало понимал, как правильно снизить дозировку, чтобы не загнуться от синдрома отмены. Почему он не спросил об этом врача на прошлой встрече? Тошнота буквально от всего, тремор, тревога, вечная усталость, сонливость и состояние полукоматоза… Он игнорировал это многие недели, и организм конечно же теперь мстил за наплевательское отношение к себе.       Умывшись, Ги Хун сел прямо в одежде на стульчак — сил опустить крышку унитаза просто не осталось. Придя домой, он не снял с себя пальто и, судя по гуляющему по полу сквозняку, не закрыл входную дверь.       Ги Хун положил голову на ледяной кафель. Он трясся, как намокший лист, кожу покрывал холодный пот, а внутренности сворачивались в липкий ком. Казалось, вместе с обедом из него вот-вот выйдут и все кишки.       Встав на ноги, Ги Хун мягко и неуклюже стукнулся о стену. Коридор шатался перед ним, словно организм резко опьянел. Чтобы удержать равновесие, Ги Хун направил все силы в конечности и слепо зашарил в комнату.       Тело грузно приземлилось в кресло. Зажимая сигарету уголком рта, Ги Хун чиркнул зажигалкой. Искра превратилась в маленький огонек. Ги Хун выплюнул сигарету и поднес его ближе к глазам. Каждый раз, когда он видел пламя, в его голове всплывали старые подавленные образы…       Ги Хуна внезапно осенило. Найдя на кухне пару свечей, он вернулся и небрежно смел в кучу содержимое стола, освобождая поверхность. Подпалив снизу свечи, он прилепил их к столешнице и вгляделся в колышущееся на фитилях пламя. Тут же возникло плохое предчувствие. Стараясь понять, с чем оно связано, Ги Хун хватался за обрывки воспоминаний. Они больше не возникали неуловимыми вспышками, а вращались на самой поверхности. Сложно сказать, были ли они видением, отголоском бессознательного или просто результатом стресса. Иногда Ги Хуну снилось нечто такое, словно он из прошлого посылал самому себе закодированное сообщение. И вот теперь оно вертелось прямо перед его носом. Даже не верилось, что ему удалось его добыть. Казалось, все связанное с днем восстания, дается Ги Хуну с невероятным усилием и требует больших жертв.       Лобную кость словно кто-то сжимал в тиски, мозги загудели, волнение закопошилось в животе. Но Ги Хун терпел, понимая, что еще рывок, и он увидит что-то сокровенное. То, что было скрыто от него так долго. Перед глазами закружилось и поплыло. Выпитая пару часов назад таблетка все еще плавала где-то в желудке и отзывалась тошнотой. Ги Хун сглотнул вязкую слюну, подавляя это состояние. Вымывать желчь с ковра сегодня не стояло в планах.       В пеленающем паутиной полукоматозе возникло чувство скрытого присутствия. Никогда опасность не приходила к Ги Хуну не со стороны разбалансированного внешнего мира, а изнутри. Упирающиеся в столешницу слабые локти начали трястись. Не выдержав веса Ги Хуна, они в конце концов разъехались в стороны. Ги Хун свалился на пол, ударившись подбородком о край стола, и случайно смахнул за собой свечи. Они тут же подожгли оставленное на столе барахло.       По ощущениям его выключило всего на секунду. Когда Ги Хун очнулся, реальность вокруг него плыла, сливаясь в сплошное бесформенное пятно.       Пятно из пламени.       Этого не может быть. Но огонь очень быстро доказал, что он реален. Обезумевшая стихия начала уничтожать все на своем пути.       Ги Хун поднял голову, всматриваясь не просто в языки пламени, а в собственное оживающее воспоминание. Все это время огню просто не хватало масштаба, чтобы Ги Хун наконец-то увидел.       Пожар за минуты стал безжалостным, ненасытным, он распространялся и пожирал все, до чего добирался. Но чем больше Ги Хун в него вглядывался, тем больше перед ним вырисовывался поблекший глубоко в мозгах образ. Глаза словно всматривались в стереокартинку. Нельзя ни моргнуть, ни отрываться, иначе придется начинать заново. Лицо уже пылало от жара огня, под носом пахло жженой органикой. И все же Ги Хун подавался ближе к пылающему жерлу, цепляясь и цепляясь за потаенный кусок собственной жизни. Он знал, что если сейчас упустит его, то тот необратимо уйдет и больше не вернется.       Огонь выглядел все зловеще, становился ярче и больше. Поняв, что начал задыхаться, Ги Хун задержал дыхание.       Я не могу сдохнуть из-за какого-то воспоминания.       Наконец, страх смерти простимулировал искать путь к спасению. Паника мешала мыслить ясно, зато хорошо влияла на моторные функции. Вялое тело получило спасительную долю адреналина и начало работать. Схватив трость, Ги Хун пополз на четвереньках в сторону выхода. Сзади его догоняло пожирающее пекло, дым клубился и густо заполнял помещение. Он ухудшал и без того плохую видимость. Вокруг едва ли узнавались некогда знакомые до мелочей стены собственной квартиры.       Дышать быстро стало нечем. Глотку начал раздирать судорожный кашель, словно там застрял огромный волосяной клок.       — М-м-м, — все тело тряслось в лихорадке, грудная клетка уже трещала от надрывного кашля. Ги Хуну казалось, он больше не движется, а барахтается в плотном удушливом болоте. Он уткнулся лбом в скрещенные руки, захрипел.       Нельзя останавливаться. Окна вот-вот полопаются и пустят сюда поток кислорода — новую пищу для пожара.       Что-то налипало на ладони и коленки. Жар от огня обжигал со всех сторон, но Ги Хун продолжал ползти в никуда, надеясь и лишь смутно предполагая, что выход где-то там и он уже близко. Боли в адреналиновой горячке он не чувствовал.       Впереди уже светлела щель приоткрытой двери. Из последних сил Ги Хун рванул прямо туда, чтобы, наконец, вывалиться наружу. Тело нырнуло в подъезд, как в спасительный холодный вакуум.