Реституция

      Боль от удара холодным прикладом разрослась по всему черепу. Казалось, кость вот-вот треснет.       Двое охранников с треугольниками на масках тащили его под руки. У плеч, где их хватка ощущалась особенно сильно, мышцы ныли так, словно их рвали на части.       Ги Хун разлепил запекшиеся от крови и пота веки. Флуоресцентные лампы высвечивали ужасающую вокруг картину — покрашенные розовой краски стены безобразно покрывали алые потеки. На первый взгляд это были только рисунки, незамысловатые узоры в детско-игрушечной тематике. Не более, чем обман трусливого сознания. Вот только Ги Хун без сомнений знал, что забивающийся в нос тяжелый запах металла исходил именно от этих протянувшихся по стенам кровавых отметин. Отметин после битвы.       Звук выстрела прозвучал так громко, как если бы произошел у Ги Хуна прямо в голове. Все задрожало внутри, продрогшие ребра свело судорогой.       — Что за херня? — испугался охранник.       — Не знаю, — Треугольник слева отступил, и плечо Ги Хуна повисло. — Там что-то стряслось, дотащи его сам.       Второй Треугольник дернул Ги Хуна за другую руку в попытке перенести весь его вес на себя.       Ги Хун сдавленно промычал, но звук этот потерялся глубоко в саднящем горле. Ломота крутила все тело, создавая впечатление, что кто-то разодрал его по частям и неумело собрал обратно. Неудобное тело, не его, неправильное, чужое.       Охранник все волочил его по полу. В какой-то момент шеи Ги Хуна коснулась винтовка. Металл был ледяным, он чувствовал это даже сквозь воротник. И это ощущение подействовало отрезвляюще. Резко схватившись за цевье карабина, Ги Хун прижал его к телу охранника, чтобы тот не смог развернуть ствол. Одновременно с этим локоть другой руки со всей силы рванулся вверх и заехал Треугольнику в гортань. Впрочем, выработанные рефлексы солдата у того оказались что надо. Охранник резко дернулся всем телом вперед, наваливаясь на ремень. Обессиленный Ги Хун попытался выкрутить оружие и сорвать его. Пальцы заскользили по холодному металлу, ища спусковой крючок или магазин. Наконец, нащупали. Вот только не то, что нужно, а скобу предохранителя. С глухим щелчком она переключилась. Звук раздался тихий, но для обоих он прозвучал как выстрел.       — Отдайте же! — охранник запаниковал, крепче вцепился в винтовку. — 456-й! Отдай его мне!       Но следом прозвучал уже настоящий выстрел.       Горячий, резкий толчок — казалось, в колено врезалась раскаленная игла. Нога подкосилась мгновенно, вдруг перестав быть частью Ги Хуна, и превратилась в бесформенный, непослушный груз. Чудовищная боль исходила не из точки входа пули, а из самой глубины сустава, будто кто-то воткнул в колено штык и начал вращать его, цепляя за нервы.       — Девятнадцатый, какого хрена ты творишь? — сквозь вату в ушах Ги Хун услышал голос прибежавшего на выстрел охранника. — Главный сказал не трогать его!       — Это он начал… Этот боссовский… схватил… и… он… — до помутневшего сознания долетали лишь обрывки фраз.       Один из Треугольников присел перед Ги Хуном на корточки.       — Доигрался хрен на скрипке.       Ги Хун стиснул зубы от неотвратимой боли. Это была не просто боль, а настоящее физическое чувство необратимой поломки. Он знал точно, что с этого самого момента его нога больше никогда не будет прежней. Горячая, липкая субстанция растекалась по штанине, напитывая ткань пугающей тяжестью. Собственная кровь из-за температуры казалась неестественно обжигающей.       — Ну и крови с него натекло, как со свиньи…       Теперь он не видел охранников, только розовые тени под прикрытыми веками. Уловив короткое движение головы Ги Хуна, тень шевельнулась, вытянувшись во весь рост.       — Тащи его в… Есть проблема похуже… Среди наших предатели…       Ги Хун зажмурился в бессильной попытке унять учащенное дыхание. Глубокий вдох встал поперек зудящего горла. Ладони болели от того, как сильно ногти впились в кожу.       Уплывающее сновидение рассеивалось, и перед взором все четче формировалась знакомая комната. Мгновение, и сонный дурман спал необъяснимо и резко.       Ги Хун стер холодный пот с шеи. Обернулся, проверяя соседнюю сторону кровати, хотя и так слышал звуки льющейся воды из ванной.       Ему тоже не помешает душ.       Добравшись до санузла в своей спальне, Ги Хун разделся и встал под воду. На пульсирующий затылок полились теплые струи.       В горле все еще подрагивало, как после долгой пробежки.       Что это было? Клочок воспоминания или ложно созданное сознанием видение?       Ги Хун прогнал сцену в голове еще несколько раз, чтобы все хорошенько запомнить. После всей пережитой пустоты пытаться наладить контакт с собственными воспоминаниями было равносильно хождению по минному полю. Однако он знал, что там, на другой стороне этого поля, находится нечто важное ему, как сама жизнь.       Сцены из сна укладывались в сознании, оседая поверх тревожных домыслов. Убежденность в ее правдивости не нуждалась в доказательствах: это знание прочно обосновалось где-то на подкорке. Он что-то помнил. И вчерашняя история стала чем-то вроде позитивного стресса, побудившего память заработать: воспоминания оформились в более-менее понятную картину.       Не стараясь как-либо избавиться от влаги на коже, Ги Хун надел халат и крепко повязал пояс.       Из столовой тянуло запахом жареных сосисок. Нежданное для ноября солнце залило своим светом все помещение. Все здесь казалось ярким, свеженарисованным.       Орудуя щипцами, Ин Хо снимал со сковородки бекон. Он не потрудился надеть хоть что-то, лишь обернул полотенцем бедра. Но даже не это удивило Ги Хуна. Хозяин дома довольно редко готовил что-то кроме кофе, предпочитая услуги доставки. Стало быть, сегодня — какой-то особенный день. И понимание довольно прозаичной причины для подобного «праздника» грызло изнутри.       Ги Хун остановился у кухонного островка. Он ждал обычного приветствия, пожелания доброго утра. Но Ин Хо молчал, просто нежно всматриваясь в его лицо. Наконец, он взял его за руку и, легонько потянув на себя, клюнул Ги Хуна в щеку.       — Приготовил всего понемногу. Не знал, что ты захочешь.       Солнце вполне могло отдохнуть где-нибудь за горизонтом: находящийся перед Ги Хуном мужчина и сам отлично справлялся с работой небесного светила. Он был на вершине мира. Каждое его движение кричало о том, как тепло, просторно и радостно в его душе. Ин Хо нравились отношения, вышедшие на другой уровень. Память о вчерашнем вечере, о том, как Ги Хун в конце концов сдался его рукам, заставляла его сердце биться чаще. Для Ин Хо это было идеальное утро после идеальной ночи.       Взгляд Ги Хуна бегал от него, по кофеварке, по сковороде, по каждому углу столовой — куда угодно, только не на самого Ин Хо.       Не сбавляя улыбки, тот разлил кофе по чашкам.       — Сахар? Молоко? — спросил он, начав по обыкновению перегибать с опекой.       — Я разберусь, — Ги Хун отчетливо чувствовал необходимость защитить личные границы. Он потянулся к сахарнице, избегая даже случайного прикосновения к чужим пальцам.       Ин Хо же нашел другую уловку быть ближе. Он тянулся за тарелками, кухонным полотенцем и всем тем, что оказывалось непременно рядом с Ги Хуном. Чем ближе Ин Хо подходил, тем громче стучало у Ги Хуна сердце.       Он отошел к окну, притворившись, что невероятно заинтересовался видом на соседний дом. Мысленно Ги Хун ругал себя за колебания, паршивые мысли, потому что все это заставляло его вести себя хуже инфантильного придурка.       Ин Хо наблюдал за ним, и его собственное настроение постепенно угасало, уступая место легкой досаде и пониманию. Ги Хун всегда такой — собранный, отстраненный, контролирующий каждую мелочь. Сбит с толку этой новой, интимной близостью. Он не знал, как себя вести, поэтому прятался за стеной формальности и безучастности. Ин Хо же, сервируя стол, делал вид, что ничего особенного не происходит. Возможно, именно в этой условной нормальности и заключалась нужная Ги Хуну опора. Он чувствовал, что его жесткосердечность сейчас совершенно не кстати. Она могла спровоцировать лишние обсуждения, к которым он не готов.       Ги Хун выдвинул для себя стул. Но не успел сесть, как Ин Хо поймал его за бедра и притянул к себе на колени. Крепкие руки обняли поперек торса. Голые лодыжки коснулись его ног, послав по телу Ги Хуна дрожь.       — Я уже соскучился.       Сегодня Ин Хо особенно заботился о комфорте Ги Хуна и старался сделать все, чтобы тот избавился от сомнений касательно их отношениях. Проще говоря, он вел себя, точно они пара. Наверное, именно так Ин Хо и оценивал вчерашнюю ситуацию. Будто у них начались отношения. Статус партнеров был не очень характерен представлениям Ги Хуна. А вчерашнее, хоть и приятное времяпровождение, он воспринял одноразовой акцией. Он не тот, кого можно загнать в рамки одним сексуальным контактом.       — Тебя хорошо подстригли, — пятерня прошлась по коротко стриженному затылку.       Обнаженная красивая грудь прижалась к спине Ги Хуна. Бедра были разведены так широко, что задница сама проваливалась прямо к паху Ин Хо. Ги Хун чувствовал всем своим существом, что следующий вопрос будет гораздо, гораздо интимнее.       — Я не сделал тебе больно?       — Ин Хо, не надо этого.       Он развернул Ги Хуна корпусом к себе и поцеловал. Ги Хун позволил на секунду их губам соприкоснуться, затем отвернул лицо.       — Еда остынет и испортится.       — М-м, — прогудел ему в шею Ин Хо, поглаживая острую голую коленку. — Завтрак остыл, а я еще нет.       Придерживая его за подбородок, Ин Хо вовлек Ги Хуна в новый и на этот раз более глубокий поцелуй. Ловя дыхание, Ги Хун чувствовал во рту его язык, его желание и жадность. Под предлогом перевести дух он снова опустил голову и заметил, как Ин Хо со вкусом облизнул губы.       — Можно я спрошу? Это ничего, если ответа не будет.       — Спроси.       — Я действительно не причинил тебе боли?       — Нет, боже, заткнись! — несмотря на всю выдержанную строгость тона и спрятанное за ним неудовольствие, Ги Хун все же усмехнулся.       — Давай и правда поедим, пока не остыло.       Ги Хун воспринял предложение хорошим предлогом пересесть на соседний стул. Он положил в свою тарелку соблазнительно пахнущую сосиску и немного соуса.       Пару минут они ели в тишине. Наконец Ги Хун перевел глаза на застывший силуэт, который все это время неотрывно наблюдал за ним. Ин Хо только того и ждал. Рука его опустилась поверх пальцев Ги Хуна, погладила костяшки. Он смотрел с восхищением, зачарованностью, но нежность все же преобладала.       — Попробуй это, — Ин Хо протянул ему наколотую на вилку нежно-розовую массу. — Что-то между запеканкой и пудингом. Моя помощница купила, понятия не имею, где она постоянно все это берет, но должно быть вкусно.       Ги Хун бездумно открыл рот и откусил от массы.       — Вкусно же? — с улыбкой поинтересовался Ин Хо и доел за ним оставшийся кусочек.       Ги Хун оторопел. Он только что ел с той же самой вилки, его губы, язык и даже частички слюны соприкасались с ее зубчиками…       — Я приготовил подарок для тебя. Он придет только завтра, но мне не терпится показать тебе его прямо сейчас.       Ин Хо достал свой телефон и, открыв какую-то страницу, повернул его экраном к Ги Хуну.       «Tesla Model S Plaid — модификация электромобиля Tesla Model S, оснащенная тремя электромоторами и полным приводом».       На странице перечислялись основные свойства автомобиля. Лошадиные силы, объем батареи, габариты, тип кузова, запас хода… Разве что не было цены, но судя по всему, та соответствовала громким характеристикам электрокара.       — Нравится? Она твоя.       Ги Хун поднял сердитый взгляд. Улыбка Ин Хо была до того неуместной, что внутри не осталось ничего, кроме непонимания.       — Ин Хо. Что, черт возьми, происходит?       — Тебе же понравился мой автомобиль. Ты однажды сказал, что у меня вкус представителя старой элиты, и что об этом говорит выбор моей машины.       — При чем здесь я и старая элита? — огрызнулся Ги Хун, соображая, насколько вообще адекватна эта ситуация. Он не планировал первым замечать слона в комнате. Лишь глубоко в закоулках сознания мог признаться самому себе, что предпочел бы как можно дольше избегать темы вчерашнего вечера. Неопределенная ситуация накаляла его и без того запутанное настоящее.       И все же Ги Хун не сдержался и, ощетинившись, прокомментировал:       — Это типа вознаграждение за секс?       — Что?! Нет конечно!       — Хорошо же ты оценил мои вялые телодвижения, — Ги Хун не стал скрывать злой иронии.       Глаза Ин Хо особенно ярко проступили на побледневшем лице и выглядели невероятно испуганно, в голос пробралась натуральная растерянность.       — Машину необходимо заказать заранее, когда бы, по-твоему, я все это успел, ночью?       — Я бы не удивился, — Жар разрастался под затылком с каждой уходящей секундой. Ги Хун не привык к подаркам. Особенно к неприлично дорогим. У этого красивого презента все же была цена, столь явная и несомненная. Его согласие. Она ранила и оскорбляла Ги Хуна.       Казалось, даже в комнате потемнело, а солнце закатилось за тучи.       Голос Ин Хо не дрогнул ни на тон, но в его тихих нотах считывалось сдержанное негодование то ли от озвученных обвинений, то ли из-за возникшего недопонимания:       — Это просто подарок.       — Тебе не кажется, что это как-то круто для просто подарка?       — Ты же в курсе моего финансового положения, что мне следовало тебе подарить? Набор шоколадных конфет?       — Почему ты вообще надумал мне что-либо дарить?       Странная горячая нервозность засвербела в горле подобно подкравшейся простуде. Ги Хуна натурально взбесило все то, что их привело к этой ситуации. Он всячески пытался не реагировать так болезненно, убеждал себя, что это все не более, чем очередная глупая выходка Ин Хо. Вот только слишком часто забывал, что война с собой — самая тяжелая и непобедимая. Он и себе не смог бы объяснить, откуда взялась эта едкая обида. Просто чувствовал, что ее причины уходят корнями глубоко в прошлое, где все, что ему дается в жизни — добыто нелегким трудом.       Ин Хо обошел стол. Пальцы его ласково скользнули по щеке Ги Хуна, подушечкой большого холодя пульсирующий висок. Цепляя подбородок, они вынудили его поднять лицо и ответить на взгляд.       — Потому что я хочу. И меня не волнует, сколько это стоит. Меня не волнуют деньги.       Ги Хун продолжал зло сверлить его глазами, надеясь, что Ин Хо почувствует себя хоть самую малость виновато и неудобно.       — Они никого не волнуют, а успокаивают, — пошутил Ги Хун. Он уже чувствовал, как место обиды заполняет нервная щекотка в груди, свидетельствующая о потере всех настроенных против Ин Хо эмоций.       За все время их знакомства Ги Хун так и не привык к столь вызывающим проявлениям чувств Ин Хо. Выученная эмоциональная сдержанность ни за что не позволила бы Ги Хуну так нагло нарушать чужие личные границы. А вот Ин Хо — все нипочем. Но сегодня даже для себя он казался слишком прямолинейным и чрезмерно открытым в выражении своих чувств. То, что так долго хранилось внутри него, стало для Ги Хуна шокирующим открытием.       Ин Хо отодвинул воротник, открывая вид на ключицу Ги Хуна. Невесомо коснулся плеча губами, поднимая на него взгляд, чистый и открытый.       — Не злись.       — Дело не в злости. Просто…       Для Ин Хо подобный тон не предвещал чего-то «простого». Впервые за день он выказал настойчивость и вернул Ги Хуна в кольцо своих рук. В ответ на его слабо возмущенный вид Ин Хо коснулся губами его лба в мягком, точно успокаивающем, поцелуе.       — Прости, — сказал он аккуратно, нежно и таким же образом погладил его лицо. — Я не подумал, как это будет выглядеть. Просто хотел сделать тебе приятно.       Он сказал это искренне. Или, во всяком случае, вложил много эмоций, чтобы оно прозвучало искренне.       Ин Хо взял чашку из рук Ги Хуна, сделал глоток кофе. Снова этот интимный жест. Разделяя еду и общее пространство, он как бы напоминал о том, насколько их отношения изменились и стали ближе.       — Хочу пригласить тебя в одно интересное место.

…

      Интересным местом оказался «экспириенс-центр», куда они приехали ранним вечером.       Воздух здесь был холодным и неподвижным, словно в горах на большой высоте. Он не пах пылью, как в обычных музеях, а источал почти осязаемый дух тишины и масштаба. Ги Хун замер на пороге в один из залов, его рука непроизвольно сжала ладонь Ин Хо и тут же отпустила.       — Здесь можно понять, что такое мегалофобия — объяснил Ин Хо, и его голос гулко отозвался под сводами подобно сорвавшемуся с вершины камню. — Что чувствуешь?       Ги Хун не находил слов. Он мог только смотреть.       Помещение, в которое они вошли, оказалось пугающе огромным. Потолок терялся где-то высоко, утопая в полумраке, который подпирали мощные колонны, широкие, как башни замка. Стены уходили вдаль, и их противоположный конец тонул в туманной дымке, как будто они стояли не в здании, а на краю света. Пол, выложенный гигантскими полированными плитами, отражал призрачные очертания экспонатов, усиливая и без того сюрреалистичную картину.       И повсюду стояли они. Предметы.       Прямо перед ними, на пьедестале, который сам по себе был размером с холм, лежала канцелярская скрепка. Скрепка высотой с двухэтажный дом. Ее закругленные стальные бока сияли под софитами, отбрасывая блики, а простой, привычный до абсурда вид в таких исполинских размерах заставлял мозг содрогаться. Ги Хуну вдруг подумалось, что если эта скрепка соскользнет с пьедестала, то раздавит их обоих, как букашек.       Чуть поодаль располагался стул. Ножки этой махины упирались в небо, а спинка казалась стеной неприступной крепости. Сидеть на таком было бы все равно что взбираться на утес.       Но самым жутким оказался зал часов. В его центре, мерно раскачиваясь, висел маятник гигантских настенных циферблатов. Каждый его взмах представлял собой медленное, неумолимое движением целого мира. Звуки тиканья были низкими, гудящими, словно удар громадного сердца в грудь планеты. На циферблате, величиной с вращающуюся дверь крупного банка, содрогалась стрелка, переходя на очередное деление. С каждым ходом этой стрелки что-то сжималось внутри Ги Хуна, рождая первобытный, животный страх — быть раздавленным временем, буквально и безвозвратно.       Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, как закружилась голова. Он был песчинкой, пылинкой в этом царстве исполинов. Каждый предмет здесь стал монструозным памятником, насмехающимся над ничтожными размерами человека.       Ги Хун выдохнул, и его голос прозвучал слабо и жалко, полностью потерянный в этом необъятном пространстве. Ладони стали влажными, а сдавленное сердце заколотилось где-то в горле. Это была мегалофобия в чистом виде — панический ужас перед огромными объектами.       Вытянув руку за спину Ги Хуна, Ин Хо защитил его от столкновения с невнимательными посетителями музея. Но чуть погодя, вместо того, чтобы отпустить его, Ин Хо переплел их пальцы и заслонил собой вид на гигантский циферблат. Его лицо было обычного человеческого размера, знакомое и реальное. Ги Хун сфокусировался на нем. На теплых, живых, не огромных чертах.       — И зачем? — прошептал он. — Зачем мы здесь?       Ин Хо улыбнулся своей чуть кривой улыбкой.       — Мегалофобия. Один из моих страхов, который приводит меня в ужас и вместе с тем — завораживает. Я хотел, чтобы ты увидел одну из самых необыкновенных фобий вот такой — большой, угрожающей, но бессильной. Потому что мы можем просто развернуться и уйти. А страх останется здесь, навсегда запертый в этом зале. И он никогда не станет больше тебя. Все страхи работают именно так. Чего бы ты ни боялся в этой жизни.       И в тот момент, глядя в его глаза, Ги Хун почувствовал, как чудовищные размеры музея перестают давить на него. Они все еще оставались огромны, но теперь это было просто странное место, а не кошмар. Его страх уменьшился, сжался до размера скрепки. Не той, что перед ним, а самой обычной, которую можно взять и просто положить в карман.       — Когда-то в детстве я увидел грузовое судно, — продолжил Ин Хо. — Это был не просто корабль. Это была настоящая скала. Сначала видишь не форму, а лишь тень, которая пожирает небо. Она похожа на нечто неживое, но при этом дышит, пыхтит и скрипит, как чудовищный механический зверь и источник настоящего ужаса. В тот момент я подумал, что я — всего лишь песчинка, муравей у подножия сапога. Это было страшно. Но красиво.       Темные глаза всмотрелись в лицо Ги Хуна со всей осознанностью, будто Ин Хо и впрямь мог что-то знать о чужих чувствах.

…

      Поужинали они в гостеприимном и полном аппетитных запахов ресторанчике, где все внимание отдано еде, а не статусу. Пожарили на гриле самгепсал, а на закуску заказали омлет с маринованными овощами.       Ги Хун налегал на соджу и вскоре почувствовал, как заработал снотворный эффект алкоголя.       — Я больше люблю заведения, где кулинария перестает быть просто ремеслом по утолению голода, становясь формой высокого самовыражения, — отложив приборы, рассудил Ин Хо, — диалогом между поваром и гостем, синтезом эстетики, философии и эмоций. Но ты обычно критикуешь меня за снобизм. Так что на этот раз я выбрал нечто более приземленное.       — Это место нужно, чтобы просто накормить тебя, — не согласился с оценкой Ги Хун.       — Да, если относиться к еде только как к топливу и средству для выживания. Но я считаю, блюдо может рассказать об истории, традициях и даже о вопросах этики и идентичности.       — Такая штука, как топливо, дает тебе чувства контроля и спокойствия. Попробуй контролировать что-либо и стратегически думать, когда голоден.       Ин Хо туманно улыбнулся, задумавшись над истинностью заявления. Что-то в ответе заставило его долго исследовать лицо Ги Хуна. Он увидел не просто несогласие, а отголосок какой-то конкретной, личной истории. Для такого, как Ги Хун, голод — не абстракция, а пережитый опыт. И Ги Хун поспешил подтвердить эту догадку:       — Контроль… это не про изысканные блюда. Это про то, чтобы знать, что завтра в тарелке будет хоть что-то. А философия и идентичность появляются потом, когда этот вопрос закрыт.       — Нельзя постоянно думать о базовых запросах. Человек куда выше и сложнее этого. — Ин Хо перевел свой цепкий взгляд на рюмочку соджу в пальцах Ги Хуна. — А что, если завтра может и не наступить? Тогда именно сегодняшний ужин, наполненный смыслом, и становится твоей идентичностью. Единственным доказательством, что ты жил не только чтобы выживать.       — Я как-то голодал три дня, потому что денег не было совсем. И после этого тарелка заветренной лапши стала для меня самым гениальным произведением искусства на свете. Потому что она в тот момент и была моей жизнью. Вся твоя эстетика умещается в одном вопросе: «Утолен ли голод?». Все остальное — роскошь.       — Или необходимость. Чтобы помнить, ради чего ты вообще выжил после того голода. Чтобы не превратиться в машину, которая только и делает, что ищет топливо.       Ги Хун все задумчиво вертел рюмочку в пальцах, а затем пригубил немного из нее.       — Возможно, я просто очень практичный. Мог бы всю жизнь питаться сухпайками.       С молчаливым вопросом Ин Хо заглянул ему в глаза, задумавшись на какое-то время.       — Поехали. Хочу кое-что показать тебе.       Вставая, Ги Хун поймал себя на движении, о котором, казалось, его тело уже забыло. Рука механически попыталась нащупать пристроенную у стола трость.       Ехали они в странной тишине. Взгляд Ги Хуна в который раз оторвался от мокро поблескивающей трассы на лицо водителя. Но тот все молчал.       — Ты не против по дороге заехать еще в одно место? — наконец заговорил Ин Хо.       Ги Хун с наигранным вдохновением отмерил ладонями жест, который в его понимании давал полное разрешение на все.       Через десять минут Тесла припарковалась у подсвеченной теплыми лампами витрины. За стеклом расположились два мужских манекена в твидовых тройках.       — Здесь продают хорошие костюмы, — наконец ответил Ин Хо на немой вопрос Ги Хуна. — Он тебе понадобится завтра.       Это был классически дорогой бутик Сеула. Воздух здесь пах кожей и дорогим парфюмом. Полки были заставлены четкими столбиками рубашек, на вешалках висели идеально отглаженные пиджаки.       Как только они вошли, консультантки адресовали им приветственные улыбки и поклонились. Девушки за секунду прочли разницу между двумя мужчинами. Ин Хо здесь был явно свой, он вел себя довольно легко и привычно. Ги Хун такой энергетической уверенностью похвастаться не мог. Контраст между собой и Ин Хо имел все шансы смутить его, если бы Ги Хуну не было все равно.       Он скучающе оглянулся по сторонам, щурясь из-за рассеивающегося от хрустальных люстр света.       — Завтра я должен произвести на кого-то впечатление? — без эмоций уточнил Ги Хун, давая понять, что происходящее его уже утомило.       — Всего лишь соответствовать мероприятию.       — Аудиенция с королем и королевой? — Бесконечно ленивый взгляд прошелся между рейлами.       — Ну почти.       Нервная усмешка на миг исказила ровную линию рта Ги Хуна.       — Добрый вечер, — подоспела к ним консультантка. — Я к вашим услугам. Что хотите подобрать?       — Нужно что-то настолько же безупречное, как этот человек.       Ги Хун закатил глаза. Он догадался заранее, что Ин Хо отмочит нечто подобное, чтобы публично подразнить его.       — Советую классический однобортный смокинг в черном цвете…       — Только не черный смокинг! — перебил консультантку Ги Хун.       Девушка не могла понять столь резкую реакцию на столь обычное предложение. А вот Ин Хо сразу понял. Он заглянул Ги Хуну в лицо, как если бы хотел удостовериться, что неприятные ассоциации не причинили ему слишком много боли. Аналогия, конечно, ужалила сознание, но Ги Хун не хотел привлекать к себе лишнего внимания. Поэтому кивнул Ин Хо, молчаливо прося его не драматизировать.       В конце концов они подобрали костюм в темно-сером цвете. Рубашка, обувь и галстук в тон создавали монохромный образ.       Выйдя из примерочной, Ги Хун приблизился к зеркалу. Костюм сел на него идеально, подчеркивая стройность и скрывая ее болезненную природу.       — Подгоним под фигуру ровно в срок до вашего мероприятия, — сказала консультантка.       — Нравится? — негромко спросил Ин Хо.       Ги Хун поймал его взгляд в зеркале. Он не улыбался. Просто смотрел. На себя в смокинге и на Ин Хо за своей спиной. Внутри поселилась вовсе не радость, а странная решимость. Когда-то он носил костюмы, работая водителем. И он носил его там, на игре.       — Хороший.       Такой скромной оценки хватило Ин Хо для решения:       — Мы его берем.       С Ги Хуна профессионально быстро сняли мерки.       По дороге к кассе Ин Хо скромно попросил:       — Позволь я оплачу.       Вопрос прозвучал слишком в лоб, но сил на бессмысленные пререкания уже просто не осталось. Ги Хун лишь с безразличием заметил:       — Я в состоянии купить себе дорогой костюм.       — Просто я чувствую себя странно после неудачной попытки сделать тебе сегодня подарок.       Ги Хун почувствовал, что в этом не сможет отказать ему. Это был не просто подарок, а гарант, что Ин Хо не будет стыдно за своего спутника на публике.

…

      Квартира, куда они приехали, находилась на последнем этаже высотки.       Внутри пентхауса все дышало не демонстративной роскошью, а тихим, уверенным величием. Переступив порог, попадаешь в тщательно срежиссированное пространство, где каждая деталь — часть единой гармонии.       Под ногами молчал узорчатый паркет из темного мореного дуба, частично прикрытый шелковистым ковром ручной работы. На камине из цельного черного мрамора с прожилками находились не безделушки, а бронзовая скульптура работы явно какого-то гениального мастера и пара томов в кожаных переплетах с золоченым обрезом. Напротив стояли низкий диван и кресла из мягчайшей кожи. Стены украшали несколько картин в тонких, почти невесомых рамах. Это были не кричащие абстракции, а скорее камерные пейзажи и натюрморты, написанные уверенной рукой. Освещали их сфокусированные бра, выхватывающие из полумрака мазки краски.       Однако центром притяжения взгляда Ги Хуна стало панорамное остекление с видом на огни ночного Сеула.       — Хочешь что-нибудь выпить? — спросил Ин Хо.       Ги Хуна мучила жажда после соджу.       — Воды.       Видимая через арочный проем кухня-столовая являлась продолжением стиля квартиры: матовые фасады шкафов из орехового дерева, столешница из полированного гранита, сверкающая никелем и медью профессиональная техника, встроенная так, чтобы не нарушать эстетический баланс.       Ин Хо прошел к холодильнику со стеклянной дверцей — специально отведенной только для напитков. Налил кристально-чистую воду в идеально натертый стакан и протянул Ги Хуну.       — Идем.       — Куда?       — Покажу то, за чем мы пришли.       Ин Хо провел его к кабинету. Здесь стоял массивный письменный стол из красного дерева с зеленой суконной столешницей. За спиной у кожаного кресла расположился стеллаж до потолка, уставленный книгами в одинаковых переплетах, создающими идеальные цветовые блоки.       Ин Хо открыл шкаф-сейф и достал жестяную коробку для хранения.       — Год назад я начал покупать эти вещи на интернет-аукционах и в мелких коллекционных магазинчиках.       — Что это?       — Пятидесятилетний рацион выживания.       Внутри оказалась тронутая временем пачка с сухпайком. Судя по чуть стертым надписям, выпуск набора еды датировался январем 1975 года. Конечно, это была уже не еда в привычном понимании. Скорее артефакт, памятник инженерной мысли, рассчитанный на один критерий — выживание в экстремальных условиях любой ценой.       — Открывай.       — Нет, ты что?!       — А чего жалеть? — настоял Ин Хо. — Вперед! Повеселимся.       — Люди сохранили это и берегли в дорогих коллекциях не для нашего минутного развлечения.       — Это не так дорого, как кажется. Давай, Ги Хун. Из минутных развлечений и складывается наша жизнь и удовольствия.       Отставив стакан с водой, Ги Хун все же вскрыл одну из картонных пачек. Внутри лежали блоки. Продукты были спрессованы и упакованы в вакуумные металлизированные пакеты из плотной фольги или вощеной бумаги. Главным компонентом набора выживания являлись галеты. Также здесь лежали мясные батончики, небольшая жестяная банка тушеной говядины с ключом-колечком для вскрытия, рис, сухая лапша, пакетики с концентратом напитка, сахар, таблетки для разогрева, влажные салфетки и пачка сигарет.       — Рискнешь? — подразнил Ин Хо, держа царственную осанку. В своем вызове он не сомневался.       Ги Хун рассмотрел сигареты, затем взял мясной батончик. В составе значились обезвоженная говядина и свинина, соль, говяжье сало.       — Да легко.       Он развернул индивидуальную упаковку, принюхался. На удивление его не сбил с ног тошнотный запах просроченного продукта.       Ги Хун уже был готов лизнуть кончиком языка батончик, как Ин Хо остановил его.        — Это просто дурацкая шутка. Хотел показать тебе, что значит пища, по-настоящему доведенная до средства выживания и топлива. Не стоит это пробовать.       — Я выиграл генетическую лотерею, мой желудок способен переваривать даже гайки.       — Лучше поверю на слово, — убеждал Ин Хо, аккуратно вынимая батончик из пальцев Ги Хуна.       — Нет, серьезно! Я на спор проглотил М8, когда работал в автомастерской.       Ин Хо уставился на него в полном недоумении.       — Поспорили с мужиками, кто сможет, — Ги Хун тут же смутился. Его бахвальство было полной глупостью. — Я выиграл пять бутылок пива.       Ин Хо осоловело моргнул, а затем от души расхохотался. Всем корпусом кренясь вперед со смеху, он сократил между ними расстояние.       — И все равно из соображений безопасности лучше это не есть.       — Не знал, что ты такой робкий. Не трясись, оно же делалось на десятилетия, — Ги Хун аккуратно откусил волокнистое мясо и неторопливо прожевал. — Похоже на дорогой собачий корм.       — А ты разбираешься в сортах?       Он пожал плечами, рассмотрев крошечное место укуса на батончике. Это определенно мясо, но из-за большого количества соли и отсутствия жидкости довольно паршивое на вкус.       — Ну, это тебе не утренние ломтики бекона, определенно, — вынес вердикт Ги Хун и глотнул воды. Признавать правоту этого человека он не любил, но и уходить в отрицание тоже было глупо.       Ин Хо снова использовал смех поводом приблизиться к Ги Хуну. Его тело будто бы сделало механически неосознанный шаг вперед.       Ги Хун в неловкости прокашлялся, ощутив столь резкую эмоциональную перемену. Ин Хо почти не мигая следил за ним. Лицо его трогала знающая улыбка: Ги Хун вызвал у него любопытство.       — Это было действительно интересно, не ожидал, что настолько.       — Рад, что привлек твое внимание, — проговорил Ин Хо с какой-то затаенной тоской.       Переборов частичную бесчувственность, Ги Хун вернулся к панорамному окну и взглянул на ночной Сеул.       Это была не квартира для вечеринок. Это была частная вселенная, крепость, построенная для уединения, где каждая вещь выбрана не по цене, а по праву принадлежности к безупречному миру. Богатство здесь говорило не деньгами, а безошибочным вкусом и ощущением спокойствия.       Однако дому не хватало жизни. Местом этим очевидно редко пользовались и сделано оно было не для пользования. Просто какому-то дизайнеру дали исполнить свои творческие фантазии. Ги Хуну нравилось здесь куда меньше, чем в настоящем доме Ин Хо.       Он обернулся под ощущением чужого взгляда. Чем ближе Ин Хо подходил к Ги Хуну, тем больше замедлялся его шаг. Вблизи Ги Хун заметил, как в темной радужке мерцали огни города.       — Что это за квартира?       Ин Хо осторожно сжал его лицо своими большими ладонями, коснулся горячим лбом его лба и потер друг о друга кончики их носов. Дыхание его защекотало отяжелевшие ресницы Ги Хуна.       — Не хочу об этом говорить.       Несколько секунд он смотрел на него, прощупывая решимость. Затем приблизился к губам. Плечи Ги Хуна дрогнули, выдавая потрясение, рот кольнуло в ожидании неизбежного поцелуя. Он повел подбородком, уводя губы.       — От меня пахнет собачим кормом.       — Дорогим собачьим кормом.       Ин Хо осторожно поцеловал его. Поначалу неуверенно, будто делал это впервые. Но постепенно начал набирать смелость. Не прошло и минуты, как он стал по-свойски изучать чужие губы. В Ги Хуна проникал мягкий гибкий язык, гладил его собственный. Напряженный ощущением интимной близости, Ги Хун стоял неподвижно, едва отвечая на поцелуй. Но стоило рукам Ин Хо начать бродить по его спине, как он тихо всхлипнул. Сама атмосфера, вид за окном и недосказанность навевали столь смущающую Ги Хуна романтику. Он невольно шагнул назад.       — Можем мы уже поехать? Я хочу спать.       Ин Хо снова посмотрел на него, словно с ним говорили еще и взглядом. И в том он узнал признаки отчаянной стойкости, какая бывает лишь у покоряющихся необходимости людей.       — Конечно.       На лифте они спустились в подземную парковку. Весь путь Ин Хо сжимал в руке пальцы Ги Хуна.       — Хочешь повести мою машину?       Ги Хун почувствовал, как в неприятии дрогнуло его лицо. Он не собирался ни вести подобный автомобиль, ни привыкать к нему, ни в последствии принимать от Ин Хо подарки.       — Я выпил.       Позволив себе игнорировать любые беседы, которые заводил Ин Хо, Ги Хун отвернулся к боковому окну и оперся щекой на подголовник. Ин Хо не настаивал на его участии в диалоге. Он что-то рассказывал, иногда поглаживая Ги Хуна по руке или бедру.       Домой они вернулись ближе одиннадцати.       Ги Хуну не хватило сил на вечерний душ. Он лишь переоделся в пижаму и свалился прямо на неразобранную кровать в своей комнате.       Проснулся он, почувствовав, как его приподняли над матрасом. В темноте узнавался силуэт Ин Хо.       — Что ты?..       — Обхвати мою шею, ккома.       — Чего?       — Давай, родной. Ты должен спать не здесь.       Послушавшись скорее механически, чем осознанно, Ги Хун, ощутил, как его без какого-либо труда взяли на руки.       — Перестань со мной возиться как с принцессой. Я умею ходить. И я тебе не женщина и не невеста какая-нибудь.       — Спасибо, что разъяснил мне это, — с явственной улыбкой в голосе ответил Ин Хо.       Перенеся Ги Хуна в свою кровать, он долго держал его под коленями и лопатками, прижимая к себе. Только спустя несколько минут Ги Хуна полностью уложили в постель. Ин Хо лег рядом, забравшись под одеяло, поцеловал. Ги Хун поморщился от ощущения щетины при поцелуе.       — Как ты меня там назвал? — нехотя пробормотал он.       — Ккома?       Ги Хун сонно вздохнул, приоткрыв один глаз. В комнате было темно, меж штор протиснулась единственная полоска лунного света.       — Так называют своих женушек.       — А ты разве нет?       — Не помню, чтобы я соглашался.       Ин Хо с особым трепетом поцеловал его веки.       — Сдается мне, ты отказываешься помнить то, что тебе не нравится.       — Это какой-то намек, что я симулирую потерю памяти?       Губы Ин Хо прижались к его, а затем медленно разомкнулись, поддаваясь ответному движению. Ин Хо целовал жадно, но не спеша, наслаждаясь каждым прикосновением. Становилось понемногу ясно, зачем Ги Хуна сюда так настоятельно затащили.       — Мне нравится, как ты пахнешь.       Ги Хун не отвечал, не желая прогонять сон, но и не сопротивлялся, когда его целовали и гладили по телу. Слабое отчуждение мешалось со всплесками щекотного, сладкого тепла в груди. Постепенно он прогнулся в спине, подставляя под ласки чувствительные участки кожи. Руки его опустились на затылок мужчины, и Ин Хо, приятно удивленный таким поведением, спустился с губ на подбородок, шею… Вскоре губы замерли на лбу, оставили невесомый поцелуй ниже, у переносицы. Крупная рука продолжила гладить Ги Хуну живот, нырнув под пижамную рубашку.       — Устал? — мягко и без обиды спросил Ин Хо.       Ги Хун приоткрыл глаза. Комната показалась ему светлее, чем еще совсем недавно. Он посмотрел в окно и нашел причину: на улице срывался снег. Затем перевел взгляд на лицо Ин Хо. Густые брови, проницательные глаза, аккуратный нос, четкие линии скул, слегка ассиметричные губы. Судя по выражению лица, сохраняемая отстраненность Ги Хуна оставалась для Ин Хо неразрешимой загадкой. Но ему не хотелось рушить подобные моменты.       На следующее утро кое-что изменилось. Конечно, Ин Хо остался Ин Хо, столь же настойчивым и липучим. Но вместе с тем он стал каким-то осторожно оптимистичным. Не давил, решив, видимо, задушить не силой, а количеством нежности и заботы.       Ближе к вечеру доставили костюм Ги Хуна. Где-то после шести вечера Ин Хо попросил его ничего не есть и не забивать себе вкусовые рецепторы.       Ги Хун позволил усадить себя на пассажирское сиденье Теслы.       По дороге Ин Хо был в приподнятом настроении. Он то и дело поглядывал на Ги Хуна, а на светофорах неустанно целовал, не заботясь о том, что их увидят из соседних автомобилей. Ги Хун переглядывался с ним, не понимая причины такого желания. Тепло Ин Хо тянулось к самим чувствам Ги Хуна. Но там, внутри, его поджидало засевшее отторжение.       Вход ресторана приветствовал посетителей стилизованной под музейную табличку вывеской с названием «Сон Мат» и слоганом: «Добро пожаловать в пространство на стыке двух вселенных, где эстетическое наслаждение и гастрономический опыт переплетаются в единое целое».       Ги Хун иронично покосился на Ин Хо.       — Я разочарован, Хван.       — Ну и отлично, — парировал тот.       Интерьер являлся продолжением галереи-сада. Повсюду было зелено от драцены и папоротников, стены — не просто окрашены, а представляли собой идеальные белые кубы для картин. Каждая работа профессионально освещалась точечными софитами, которые выхватывали ее из полумрака, как на настоящей выставке.       Ги Хун задумался: здесь смотрят полотна или едят?       Столы были расставили не хаотично, а так, чтобы гости могли комфортно рассматривать экспозицию. Они сами по себе являлись предметом дизайнерского интерьера.       Вот только здесь никого не было, за исключением персонала.       — Где посетители? — спросил Ги Хун, подходя к единственному сервированному столику.       — Сегодня тут только мы, — объяснил Ин Хо. Чрезмерно многозначительная интонация подчеркивала, что сегодняшняя уединенность — это его инициатива.       Ги Хун импульсивно фыркнул, выражая всю глубину сомнения в подобном решении.       — Ты забываешь, что я люблю людей.       Протянув руку через стол, Ин Хо убрал средним пальцем прядку с его лба.       — Здесь никого нет, чтобы я мог сделать так в любой момент.       Меню тоже представляло собой часть концепции. Это был не просто список блюд, а буклет, где рядом с описанием утиной грудки в инжирно-сливочном соусе размещалась репродукция работы из текущей экспозиции. Ги Хун отлично понял замысловатый посыл Ин Хо. Сюда они пришли не просто поесть, а провести вечер в диалоге с искусством и природой, где пища для ума и пища для тела подаются одновременно.       Официант липко-сладкий тоном дал рекомендации по блюдам и, приняв заказ, удалился.       Ги Хун с интересом снова осмотрелся. Галерея в саду. Сад среди полотен. Растения, картины, еда…       Казалось, Ин Хо ничего из этого не замечал, изучая лишь своего спутника за столом.       — В чем дело?       — Тебе очень идет костюм. Удивительно, как красиво он сидит на такой худой фигуре.       Язык Ги Хуна слабо шевельнулся. Во рту стало резко сухо и молчаливое «спасибо» так и не приобрело ни звука.       — Что ты прицепился к моей дрыщавости? Да, вот такой я урод.       — Ты не урод, Ги Хун. Я уже говорил, мне плевать какие у тебя руки, ноги, волосы. Ты вообще не осознаешь, как я отношусь к тебе. Так и не приблизился к этому пониманию.       Подошел официант и налил вина в бокалы. Ги Хун видел в кино, что следует делать дальше. Поэтому отпил и кивнул.       — Я помню твою точку зрения насчет еды, как топлива. И все же иногда хочется не роскоши, а просто побыть в месте, где у людей другое отношение к трудовой дисциплине. Здесь хотя бы знают, что стемлесс — это бокал для подачи белого вина, и что он лишь допустим для подачи воды или сока.       — Дайте человеку необходимое, и он дойдет до безумств, — сумничал Ги Хун.       — Дайте человеку необходимое — и он захочет удобств, — более точно сформулировал Ин Хо. — Обеспечьте удобствами — и он будет стремиться к роскоши. Осыпьте его роскошью — и он начнет вздыхать по изысканному. Позвольте ему получить изысканное — и он возжелает безумств. Одарите его всем, что он пожелает — он будет жаловаться, что его обманули, и он получил не то, что хотел.       Ги Хун сделал глоток вина. Облизнул губы. Снова осмотрелся. Снова выпил. Ин Хо все еще глядел на него. Ги Хун испустил медленный опустошающий легкий вздох.       — Перестань пялиться!       Ин Хо улыбнулся. Учесть пожелание Ги Хуна не составило ему и доли труда. Правда, только на пару секунд.       — В комнате, полной людей, я смотрю только на тебя.       — Полной людей? Здесь никого. Вот где твоя паршивая идея всех прогнать тебе же боком и вылезла.       Ужин на удивление проходил мирно. Большую часть утомительных разговоров брал на себя Ин Хо.       Поданные блюда стали важным штрихом к идеальному вечеру: они были визуально безупречны. Шеф-повар здесь — тоже художник, работающий с текстурой, цветом и композицией. На вкус, впрочем, еда оказалась такой же изумительной, как и на вид.       — Хочу узнать тебя поближе. О твоих увлечениях, предпочтениях и прошлом.       — Ты в курсе, кто я. Учился неважно, на многочисленных работах звезд с неба не хватал. Что еще хочешь знать?       — Мне интересно, что тебе нравится? — он посмотрел на Ги Хуна весомо и серьезно.       — Например?       В размышлении Ин Хо погладил пальцами свои губы.       — Твое любимое время года?       Ги Хуну стоило определенных усилий избежать неловкого смеха.       — Весна. Когда сакура цветет.       — Да, красиво, — с мечтательностью в голосе согласился Ин Хо. — Как выглядит твой идеальный дом?       — Не знаю.       — Ну подумай. Что там есть? Теннисный корт? Лабиринт из растений на участке? Стеклянная оранжерея? Гостиная с камином? Внутреннее дворик с каменным фонтаном? Поле для выездки на лошади или игры в поло?       Ги Хун усмехнулся. Теннисный корт? За кого Ин Хо вообще его принимает?       Он попытался придумать такой ответ, чтобы его напыщенному собеседнику мигом захотелось перевести тему.       — Лучший дом тот, куда захочет прийти моя дочь.       Ин Хо прожевал кусочек стейка и отложил вилку.       — Ты счастливчик, у тебя есть ребенок. Никогда не хотел еще детей завести?       — Не думаю. Дети сначала слишком крикливые, а потом слишком разговорчивые, — уклончиво ответил Ги Хун. Тема Ка Ён была и оставалась для него слишком болезненной.       — А я очень хочу детей. Могу сказать, это даже моя мечта.       — Ну, если продолжишь и дальше таскаться за мной, то это так и останется мечтой.       Застывший на лице вопрос перерос в медленно проступающее понимание. Ин Хо улыбнулся.       — Ты когда-нибудь изменял?       Ги Хуну даже есть расхотелось.       — Нет!       Ну просто как? Ин Хо совершенно не понимал его, его жизнь, условия, в которых он существовал. Неужели он думает, у Ги Хуна была возможность разбрасываться женщинами направо и налево? Или что все, подобно Ин Хо, бросались на сомнительную кандидатуру Сон Ги Хуна.       — Прочти последнее сообщение, которое отобразится при наборе имени «Ин Хо» в строке поиска телефона.       — Я на каком-то допросе?       — Необязательно постоянно притворяться таким непробиваемым рядом со мной. Я же теперь знаю, каким ты можешь быть открытым и отзывчивым.       Щеки Ги Хуна моментально вспыхнули. Вот только этой темы им не хватало!       — Думаешь, я обсуждаю тебя с кем-то?       — Разве нет?       Ги Хун поглядел на него распахнутыми глазами. Достал телефон и показал нулевой результат поиска.       — Вам все понравилось?       Ин Хо медленно обернулся, не сразу вспомнив, кто пресмыкается перед ним. Официантка завороженно и угодливо смотрела прямо на него. Так уж к Ин Хо относились окружающие. Стоило ему один раз расплыться в белоснежной улыбке, как все плашмя складывались у его ног. И каждый сам для себя решал, что означает эта улыбка.       Когда счет был закрыт, Ин Хо протянул руку через стол и переплел их с Ги Хуном пальцы.       — Тебе понравилось сегодня?       Ги Хун порывался спросить «понравилось что?», но заставил себя прикусить язык. В конце концов, Ин Хо не виноват, что они говорят на совершенно разных языках. Что его знаки внимания и чувства не переводимы для Ги Хуна. Судя по тому, как Ин Хо воспринимал их теперь, только Ги Хун видел во всем этом двухдневном фарсе проблему. Ин Хо действительно решил, что они шагнули в какое-то новое совместное будущее. Бывают же чудаки. Бродят по свету и считают, что люди принадлежат друг другу.

…

      Ги Хун еле дождался, чтобы сесть в машину и, распахнув пальто, сорвать с себя галстук.       — Все, карета превращается в тыкву.       Во время обратной дороги он отчетливо чувствовал, как засевший в желудке жирный комок все сильнее омрачал хоть и слабое, но все же позитивное впечатление о вечере. Чувствовалось приближение чего-то глубокого и грустного. Как бывает в конце лета, когда за солнечным сезоном неустанно надвигаются холода. Ги Хуну было неприятно и тоскливо, он не помнил никакого случая, который бы прежде откидывал его в такую задумчивую печаль.       И кажется, он знал, с чего все началось.       Недавний разговор с Со Хён поселил внутри неотвратимое сомнение, что несмотря на заботу и нежность, Ги Хун ничего по-настоящему не значил для Ин Хо. Пройдет совсем немного времени, и он затеряется среди бывших историй, как и все другие до него. Тогда, перед Со Хён, Ги Хун постоял за свое достоинство. Ему хотелось скинуть овечью шкуру и защитить себя и свои отношения с Ин Хо. И все же его действительно задели ее слова. Подсознательно Ги Хун воспринял этот эпизод в качестве доказательства, что он не достоин нормального отношения просто так. Только если он убог, и тем самым подходит под извращенные вкусы Ин Хо. Наверное, Ги Хун даже позавидовал зеленой молодости Со Хён и той содержащейся в ней «подходящести», благодаря которой она сможет построить нормальные здоровые отношения. В отличие от него. Его поезд уже ушел и скрылся далеко за горизонтом.       Ги Хун наблюдал за Ин Хо, все думая, как правильнее начать. Водил тот красиво, безмятежно, впрочем, как делал все. Его обтянутые брюками колени были широко разведены, ноги плавно нажимали на педали. Гордый, но не тщеславный. Подавляющий, но без уничижительной высокомерности. Полный сознания своего превосходства, своей финансовой и интеллектуальной силы. Хван Ин Хо. В нем отсутствовала нервозность и горячность. Ему не были присущи частые всплески настроения. Он никогда не говорил интонациями вверх, даже когда произносил резкие фразы, а разговаривал с понижением, с акцентами вниз, речью уверенного в себе человека. После встречи с такими людьми всегда начинаешь искать в себе изъяны.       И Ин Хо знал, насколько хорош собой. Хотя привлекательность эта была сродни ягодам белладонны — с виду вкусные, но на самом деле хранят в себе опасность, — все же что-то неизменно обаятельное таилось в этом человеке. Опасность сидела под оболочкой красоты и непринужденных ехидств. Острота ума удивительным образом сочеталась со странноватым юмором. А излишняя самовольность до жути шла ему. Ин Хо собрал в себе множество очаровательных черт. И однажды кто-нибудь обязательно разрешит ему вдоволь позаботиться о себе, как он того хочет, и не воспримет эту заботу в штыки. Но этот «кто-то» будет, к сожалению, не Ги Хун. И оттого, почему-то, становилось невероятно грустно.       — Как тебе замысел заведения? Не расслабляйся. На завтра у нас есть еще культурные планы.       Ги Хун испытал облегчение, стоило Ин Хо нарушить затянутое молчание. Но ответил он с другой эмоцией: сочащийся сарказм разъедал ему язык.       — Ты сейчас серьезно?       Ин Хо не посмотрел на него, гипнотизируя взглядом уплывающую под капот дорожную разметку.       На шоссе медленно наползали густые поволоки тумана.       — Я и отдаленно не догадываюсь, зачем ты так разодел меня, спрашивал про мой идеальный дом, зачитывал заумные хреноцитаты. Я не имею ни способностей, ни малейшего желания строить из себя богему. Я родился и прожил всю свою жизнь в Ссангмун-доне, учился в самой обыкновенной школе, затем в колледже, а мой карьерный размах пришелся на автомастерскую и завод. Меня не учили этикету, не водили по филармониям, книг я умных отроду не читал. Скажи, кого ты пытаешься из меня слепить?       Сентиментальность момента испарилась мгновенно.       Нечто от сильных, но подавленных чувств изменилось в лице Ин Хо. Губы его сжались и разжались то ли с мягким укором, то ли с сожалением.       — День в карете, два пешком, да, родной?       Ги Хун запнулся, сам удивившись тому, что подразумевал.       — Зачем ты всегда это делаешь? — произнес Ин Хо. — Я же знаю, ты можешь быть груб, но ты не злой.       Ги Хун моментально испытал вину за свою резкость. Однако это чувство имело все шансы помешать ему озвучить задуманное. А сейчас он хотел поговорить исключительно на равных.       — У меня есть одно незаконченное дело, Ин Хо. И мне пора задуматься о его реализации. Теперь, когда я вылечился, я могу вплотную заняться своим планом и попытаться снова отыскать остров. Я очень ценю твою помощь и поддержку… И то, что ты делаешь сейчас… все это очень красиво, но…       Говоря негромко и почти лениво, Ги Хун всматривался в серость за окном с натянутой болезненной улыбкой.       — Это все не моя жизнь. Не моя. Высади меня где-нибудь.       Ин Хо сохранил непрошибаемое спокойствие. Это всегда пугало сильнее, нежели бы он повел себя агрессивно и угрожающе.       Машина свернула к обочине, затормозив под покрытыми изморосью ветвями сакуры.       На уши надавила пронзительная тишина.       — А какая твоя жизнь?       По устремленному вперед взгляду было ясно, что Ин Хо уже знает, в чем дело. Просто переспрашивает, чтобы проверить.       — Мне правда очень льстят все эти твои знаки внимания, щедрость и подарки. Ты интересный и импозантный мужчина. Но я не хочу, чтобы ты показывал мне все эти музеи и рестораны, будто это в нашем случае допустимо. Я действительно верю, что однажды кто-то другой обязательно оценит тебя по достоинству, и ты найдешь себе куда более достойную партию…       Ин Хо задумчиво свел брови, словно оценивал здравый смысл сказанного. Затем горько усмехнулся, проговорив:       — «Я желаю тебе встретить того самого человека»… сказал тот самый человек.       Терпение его теряло силу: Ин Хо определенно не нравилась заведенная тема.       Наконец, его затянутые темнотой глаза обратились к Ги Хуну. Ощущение чужого взгляда было невыносимым.       — Потрудись придумать хотя бы мало-мальски достойное оправдание, прежде чем уйти вот так, Сон Ги Хун.       — Если тебе нужно объяснение, то вот оно: я устал чувствовать себя дураком.       — При чем здесь я? Ты с этим и сам отлично справляешься.       Ги Хун мгновенно ощетинился.       — Ты водишь меня за нос, вот в чем дело! Ты не тот, за кого себя выдаешь. Ты выиграл деньги чуть больше, чем полгода назад. Затем развил крупный бизнес, наладил связи в каждой сфере. Тебя знают, тебе обязаны, тебе все кланяются, нет такой отрасли, где бы у тебя было не схвачено. И все это чуть больше, чем за полгода? Ты думаешь, я тупой?       Конечно, Ин Хо амбициозен, башковит, умеет видеть на несколько шагов вперед. Его ум холоден, точен и стремителен, как клинок. Но всего этого недостаточно. Деньгам нужно время, чтобы начать работать. Невозможно построить нечто подобное за столь короткий срок. Никакая аналитика, деловая хватка и финансовая грамотность не способны на это.       Ин Хо рассеянно моргнул. Нахмурился. Но едва суета и неуверенность промелькнули в его образе, с такой же быстротой лицо снова замкнулось в деланном бесстрастии.       — Этому есть объяснение. Я расскажу обязательно, но потом. Пожалуйста, Ги Хун. Не обвиняй меня еще и в том, в чем я совершенно не провинился.       Сжав зубы, Ги Хун почувствовал, как желваки проступили на его скулах. В такие моменты мускулы под кожей напоминали текучую сталь и наверняка делали его непривлекательным.       Он сдержанно кивнул, давая понять, что согласен вернуться к разговору позже.       — Дело было вовсе не в твоей ноге. Я думаю, ты в депрессии. Не как сейчас принято говорить, чуть настроение испортилось, а по-настоящему…       — Нет у меня никакой депрессии.       — У тебя депрессия, помноженная на ПТСР, — настоял Ин Хо. — Ты не можешь никому помочь. Помоги сперва себе. Ты просто не справишься. Не знаю, наступит ли момент, когда сможешь вообще справиться. Радуйся, что тебя просто выкинули из игры, а не стерли в пыль. Эта система — настоящая костедробилка, и психически нестабильному человеку не по силам ее сломать…       — Я сказал, у меня нет депрессии!       — Почему ты ничего не купил себе? Ты богат, почему ты так ничем себя и не наградил? Разве у тебя нет даже маленькой мечты?       — Я просто не хочу. Меня это не порадует.       — Это и есть депрессия: когда тебе ничего не хочется и ничто тебя не радует.       — Господи! — огрызнулся Ги Хун. — Неважно! Все это не имеет отношения к моему плану. А то, что происходит сейчас — недоступная мне дурь. Это все меня только отвлекает. И потом, у нас разные взгляды на жизнь, разное воспитание и образование, разный культурный уровень, разные вкусы и предпочтения. Может, ты думаешь, я привнесу в твою жизнь оптимизма? Но я давно не оптимист, Ин Хо. Я разваливающийся мухомор с багажом разочарований. Ты видишь это безжизненное лицо? Красивое? Для закрепления результата можешь еще на мое дряхлое тельце посмотреть. Чем мы будем заниматься вместе? Ты интеллигентный, образованный, живешь свою лучшую жизнь. А я? Что я тебе дам такого, что не дадут другие?       Чужие пальцы мягко сжали его ладонь.       — Искренность и свободу.       Ги Хун с разочарованием простонал и едва сдержал позыв отобрать руку.       — Да какую, к хренам, свободу, Ин Хо, ты бредишь? Очнись! Ты зациклился. Погляди на меня. Погляди внимательно.       — Ты лучше, чем ты думаешь. Ты чувствительный, ласковый и отзывчивый, когда позволяешь это себе.       — Бред собачий!       Ин Хо притих на несколько мучительно растянувшихся минут.       — Ты проецируешь свои чувства на меня. Ты мне не доверяешь, поэтому думаешь, будто и я тебе не верю. Я говорил тебе много раз, что тебе не нужно быть кем-то другим или лучшей версией себя. Оставайся тем, кем хочешь. Мне плевать, что ты сделал или сделать не смог. Ты ничего так и не понял обо мне!       Ги Хун упрямо покачал головой. Сейчас он не представлял, что говорить. Подступающие фразы значили гораздо больше, чем Ги Хун был способен вынести. А сказать требовалось нечто очень важное, очень значительное, но слова покинули его голову, а язык саднил.       — Рядом с тобой другая, интересная и удивительная жизнь, к которой ты просто отказываешься прикоснуться. Ты почему-то старательно ищешь оправдания, а не возможности. У нас могла быть та жизнь, которую мы захотим. Где нам ничего не нужно делать. У нас нет обязанностей, работы, долгов и гонки за благами и социальным весом. Мы можем просто жить в свое удовольствие, делать то, что нравится. Завести кошку. Привозить из путешествий по паре лишних килограммов. Оглянись. Вокруг нас чудесное место, целый мир, если мы этого захотим. Мы свободны. Жизнь сама говорит нам: «вот, бери!»       Ин Хо аккуратно потряс Ги Хуна за плечо, но тот не реагировал.       — Ты никому. Ничего. Не должен.       На миг он представил ту реальность, где они с Ин Хо живут свою лучшую жизнь. Момент заинтересованности ею, впрочем, продлился недолго, а затем низвергнул в ничто. И вроде бы было приятно, день прошел изумительно, он провел его в компании близкого человека. Но слишком быстро внутри пробилась неприятная тревожная эмоция, связанная с долгом. Их с Ин Хо яркое «здесь и сейчас» даже в теории не прошло проверку временем.       — Мой мир не может существовать, пока с людьми происходит такой кошмар. Как ты не понимаешь?       — Они даже не вспоминали о тебе, — резко перебил Ин Хо.       Ги Хун вскинулся, с недоверием поглядев на него, но не нашел и малой доли издевки в лице напротив.       — Неправда!       — Ты в этом так уверен? Я там был, в отличие от тебя.       Ги Хун отвернулся к лобовому. Никакие слова Ин Хо не смогли бы сейчас повлиять на его решимость.       — Я знаю, что это место меняет людей. Ты тоже это хорошо знаешь.       В темноте ответный взгляд Ин Хо был почти вызывающим, а голос походил на далекий и пугающий рокот сходящей лавины:       — Как ты относишься к тому, что мне плевать на жизни других? Я рад, что ты жив. До остальных мне нет никакого дела. Они мне никто.       — Какого черта?! — занервничал Ги Хун, ошарашенный ответом.       — Я сказал, плевать мне на людей. Я был не за них. Я был на твоей стороне.       Дрожа, Ги Хун усиленно соображал, взвешивал последствия каждого решения и шага Ён Иля. У него все никак не выходило совместить эти две личности в одном теле.       — Чего ты хочешь от меня? — обессиленно выпалил он.       — Сил моих больше нет… какого ответа ты хочешь добиться, спрашивая об этом уже в который чертов раз? — повысил голос Ин Хо. — Принципиальный упрямец! Непрошибаемый осел! — выплюнув все это, он резко успокоился, сменив тон. — Ненавижу орать…       Ин Хо в горьком бессилии покачал головой. Ги Хун снова изменился, став прежним собой. Ин Хо глаз с него не сводил, а Ги Хун все равно умудрился выйти из-под его контроля. Он вновь стал заколоченной дверью, в которую нет даже смысла стучаться.       — Я хочу, Ги Хун, вот этого всего! Все, что было сегодня, вчера, позавчера. Хочу, чтобы это стало привычкой, обыденностью, а не тем, что мне достается урывками.       — О, не говори об этом так, словно мы это уже обсуждали. Ни о чем таком мы не договаривались. Ты стал инициатором секса, а я просто согласился, а потом жил с этим решением. Ты манипулировал моими чувствами и сознанием. Ты никогда не даешь мне достаточно времени задуматься над ситуацией. Ты всегда все так выворачиваешь, что мне остается только подчиниться. Ты изучаешь меня и мои реакции, возомнил, что я букашка на предметном стекле. Но ты не хочешь помочь. Все, чего ты хочешь — это власти. Ты всегда хочешь быть главным. Ты же буквально везде, ты просто повсюду, я почти не остаюсь один, ты у меня на теле, у меня в голове. Неужели тебе ничего в этой жизни больше не интересно, кроме как доставать меня? И знаешь, просто подозрительно, как удачно во все это вписывается тот факт, что мой дом сгорел, и я был вынужден попрошайничать. У меня даже мелькнула мысль, что это все устроил ты.       Какое-то время Ин Хо молчал. Непоколебимый. Мрачный. Лицо его точно отлили из стали. Мысли его были замкнуты — единственным проводником к их содержанию стала слегка вспухшая венка на виске.       — В каком еще дерьме обвинишь меня? — без эмоций поинтересовался он. — Я не причастен к пожару в твоем доме, Ги Хун, думаешь я совсем тронулся, чтобы поджигать чужие дома?       — Как бы там ни было, все, что меня удержало рядом с тобой, возникло благодаря тебе и твоей невыносимой настырности. Ты прекрасно знаешь, что мне было легче согласиться, чем объяснять такому, как ты, почему «нет». Это ты виноват. Ты сделал меня таким.       — Да как скажешь, — спокойно прокомментировал Ин Хо. — В чем еще моя вина? Не стесняйся. Глобальное потепление, случайно, не из-за меня происходит?       Какое-то время они сидели молча, глупо и по-детски обиженные друг на друга. Краем зрения Ги Хун искал в чужом профиле подсказку, что проводила бы его к мыслям Ин Хо. Но не находил ничего.       Ну что у них общего? Между ними было сложно обнаружить хоть какое-то сходство. В силу разных темпераментов даже общение между ними складывалось с трудом. Они выглядели как чужие люди в одной фоторамке. Ин Хо настаивал, что они с Ги Хуном буквально одно подобие. Но разве двум одноименным полюсам магнитов суждено соприкоснуться? Да, Ги Хун действительно нашел временное убежище в его руках. Но теперь ему пора двигаться дальше. Если он хочет продолжать то, что начал больше трех лет назад, он должен сойти. Здесь и сейчас.       Ги Хун больше не мог и дальше жить эту жизнь. Все чаще ему безнадежно казалось, что он упускает шанс еще до того, как тот у него появляется. Он не мог получать удовольствия, пока существует внешний враг, и средства на эти удовольствия заплатил именно он. Ему больше нельзя пользоваться этим рычагом и тем самым умножать силу своего врага. Это было сродни предательству. Верно говорят: «Дереву больно не от того, что его рубит железный топор. А оттого, что этому топору рубить помогает деревянная ручка». Так что пока не изменится мир, игры будут продолжаться. А мир не изменится, если не начать с себя.       Ги Хун вспомнил свой сон накануне. Вспомнил, сколько еще не сделал и какой долгий предстоит впереди путь. И все же, начало положено. Сознание начало выстраивать заново потерянные образы и подсовывать их во сне, пока Ги Хун и думать забыл о своем плане.       Что ж, спасибо за пинок под зад.       — Все, что происходит с тобой, ты выбираешь сам. И твоя жизнь будет складываться из твоих решений.       — Значит, я проживу плохую жизнь. Спасибо, что помог и привнес в мое существование столько уверенности…       — Брось, Ги Хун. Ты бы справился и один. Ты сильный. Может, не так быстро, как со мной, но однажды ты бы справился. Просто жаль, что все это время я был для тебя лишь неудобным и раздражающим фактором.       Голос Ин Хо не содержал ни холодности, ни злобы. Вот только Ги Хун слышал то, чего больше всего не хотел. Это была обнажившаяся боль.       — Что ж, иди туда, где твое сердце, родной.       Ги Хун нажал на дверную ручку. Заперто.       — Выпусти меня.       — Отпускаю, — замки клацнули. Путь был свободен. — Береги себя.       Это было все, что Ин Хо сказал напоследок. Ни раздражения, ни разочарования, ни нотаций. Отсутствие всего этого казалось еще более тревожным. Однако Ги Хун уже ничего не мог с этим поделать. Решение принято, и Ин Хо просто сообщил ему об этом.       Дверь Теслы захлопнулась за ним. Странное осознание безысходности накрывало Ги Хуна с каждым шагом. Но несмотря ни на что, душа больше не металась внутри, ища выход.       Туман все сгущался над дорогой, очертания Сеула терялись в нем. Ги Хун с трудом видел, куда идет, где кончается обочина и начинается тротуар. Чем дальше он шел, тем хуже до него доносились звуки удаляющейся от него автострады.

= Конец I части =