Реституция

      Спустя три дня Ги Хун почувствовал привычную боль в колене.

…

      Обычно его будил звук двигателя. Каждое утро мужик из номера напротив тратил целую вечность, чтобы завести свою железяку времен Древнего Чонсона. И только напустив целый двор выхлопных газов и перебудив весь мотель, сосед уезжал по своим делам.       Но сегодня шум с улицы не потревожил сон Ги Хуна. Он проснулся поздним утром от позывных организма. Переполненный мочевой пузырь, казалось, был сделан из стекла. Ги Хун так напился прошлым вечером, что за ночь ни разу не проснулся, чтобы справить нужду.       Он едва не споткнулся о разбросанные по полу бутылки. Бывшая жена раньше все твердила: соджу пьют только самоубийцы. Если уж регулярно надираться, то хотя бы другим пойлом. Ги Хун никогда не слушал ее. А на утро раз за разом загибался от страшного похмелья. Алкоголь, напичканный сахаром, был особенно злобным на следующий день.       Нажав на смыв унитаза, Ги Хун поморщился: настолько звук вышел противным и громким. Казалось, череп вот-вот треснет.       Ги Хун потрогал онемевшую щеку. Чувствительность полностью отсутствовала. С ним уже случалось подобное. Десять лет назад в очередное похмельное утро у Ги Хуна отказало половину лица. Сначала он испугался, подумав, что его хлопнул инсульт. Но это оказался неврит лицевого нерва: после инфекции тонзиллита нерв отек так, что на несколько недель с лица пропала мимика.       Однако вскоре Ги Хун почувствовал, как постепенно кровь начала приливать к щеке и возвращается чувствительность. Значит, не неврит. Впрочем, Ги Хун совсем не испугался — было наплевать. Хоть неврит, хоть инсульт, хоть алкогольная кома. Вопрос лишь в том, что его уничтожит.       Ги Хун плеснул на щеки ледяной воды и рассмотрел себя в зеркале над раковиной. Краснющие глаза, полопавшиеся капилляры, неизвестного происхождения синяк на подбородке, сухие трещинки в уголках губ. Щетина выросла неровными кусками, лежала точно грязью на лице. А с недавних пор у Ги Хуна появилась вредная привычка выдергивать седину, поэтому кое-где на голове зияли мелкие взлизины. Зато в зеркале наконец-то отражалось лицо того, кто находился в нем. Лицо поднялось из нутра и соответствовало его эмоциональному состоянию.       Наступили привычные, долго тянущиеся, серые дни, наполненные тоской и унылостью. Чувство это было разрушающим. Подобное нельзя допускать, если не хочешь, чтобы в твоем долго выстраиваемом плане поселились сомнения. Однако Ги Хун позволял слабостям брать над собой верх. Накануне он зверски напился в одиночку…       Потому что у него снова болела нога.       Потому что больше он не вспомнил ни единой подсказки, что направила бы его по кручине собственного прошлого.       Потому что он до сих пор не представлял, с чего ему начать.

…

      Ги Хун прошелся от окна до двери, потом обратно. Расчесанная рука моментально вспотела, хотя от усталости и похмелья Ги Хун сжимал телефон довольно слабо.       Он проверил уровень сигнала. Все пять палочек. Громкость на максимуме. Но абонент все не брал трубку.       В голову лезли самые разные мысли, от тревожных до смешных. Возможно, он за рулем. Или на службе. Или телефон на беззвучном режиме. А может он видит имя Ги Хуна на экране и просто игнорирует звонок.       Нет, ерунда! Мало кто из старого окружения знал его новый номер.       Ги Хун продолжил свой бессмысленный маршрут: окно-дверь-дверь-окно. Внутри не болезненно, но ощутимо что-то сжималось. Он уже был готов сдаться, когда, наконец, гудки сменил долгожданный голос.       — Алло?       — Джун Хо? — тон Ги Хуна прозвучал хрипло и грубо, он тут же прочистил горло. — Это я.       — Господин Сон! — неожиданная смесь удивления и восторга, словно услышанный голос если и не обрадовал Джун Хо, то, как минимум, приятно шокировал. Ободряющее начало. Значит, этот звонок интересовал не только Ги Хуна. — Боже, я думал, вы погибли!       Ги Хуну стало стыдно. После провала на играх он так и не связался с Джун Хо. Надеялся, что тот отпустит прошлое, оставит позади глупые ошибки…       — Как… как ты? — наконец спросил Ги Хун.       — Ничего. Все нормально. А вы? Где вы были все это время?       — Прости, что не связался с тобой раньше. Я был ранен и… — Ги Хун усмехнулся, неожиданно поняв, что просто не сможет соврать. — Черт, да я просто не знал, что тебе сказать. Извини, что заставил мучиться в догадках…       Тишина в трубке была густой и тяжелой. Только прерывистое дыхание выдавало, что на том конце провода кто-то есть.       — Что произошло после того, как мы потеряли связь? — спросил Ги Хун, начав усиленно чесать руку о жесткую ткань брюк.       — Мы пытались найти остров две недели. В одну ночь попали в шторм. Судно сильно пострадало, поэтому капитан Пак принял решение вернуться… А что случилось с вами?       Ги Хун был рад, что ему не пришлось придумывать наводящих вопросов, чтобы завести нужный диалог.       — Мы с игроками напали на солдат. Но восстание почти сразу же провалилось. Я толком ничего не помню с того момента. Я очнулся в сеульском госпитале и с тех пор пытаюсь разобраться, что произошло.       Снова пауза. Они оба ждали, что один из них найдет верные слова, за которыми придет настоящее понимание. Слово «провал» висело в воздухе между ними, незваное и громкое, как сломанная сирена. Они чувствовали его вес на своих плечах, в каждой бессонной ночи.       — Слушай, я… — вновь начал Ги Хун и тут же замолчал. Что он мог сказать? «Прости, что мы все испортили»? «Жаль, что наш великий план оказался настолько ничтожным»?       — Я знаю, — тихо добавил Джун Хо, будто прочитав его мысли. — Я тоже.       Ги Хун представил, как Джун Хо сидит в своей квартире, ссутулившимся у окна, с телефоном, прижатым к уху. Таким же, каким был он сам. Картина успокоила его. Вдобавок Джун Хо оказался очень деликатным и не стал заваливать его бессмысленными вопросами. Им обоим не хотелось обсуждать очевидность их ошибок.       — Но сейчас, сейчас-то вам лучше?       Ги Хун машинально пощупал злосчастное колено, которое теперь ныло все чаще и чаще.       — Да, — солгал он. — Я в полном порядке.       — Это ведь хорошо! Мы соберем нашу команду и попытаемся…       — Нет, — осек Ги Хун. Цель его звонка, очевидно, ушла к Джун Хо в искривленном виде, и идея моментально захватила его. Вот только Ги Хун испытывал остаточную неуверенность в своих правах на простой звонок. О том, чтобы снова бросать Джун Хо в пекло, не могло быть и речи. Зов совести в душе звучал достаточно громко и убедительно. — Я больше никому не позволю пострадать. Эти люди опаснее, чем мы думали, они всегда на шаг впереди. И впредь я не стану это недооценивать. Это мое дело, целиком и полностью. Я звоню тебе не просить помощи, а потому что давно должен был это сделать. И возможно, чтобы извиниться за то, что вообще втянул тебя в этот ужас…       — Вы ни в чем не виноваты, господин Сон. Я знал, на что иду. Да и у меня были личные интересы. И сейчас есть! Ничего не изменилось.       — Прости, но я больше не позволю тебе рисковать жизнью. Твои цели могут быть достигнуты и другими путями. Не такими радикальными.       Какое-то время они оба молчали, переваривая сказанное.       — Наверное, вы правы.       Ги Хун понятия не имел, почему верный вывод Джун Хо так больно кольнул ему сердце.       — Что скажете, если мы как-нибудь… — голос Джун Хо тут же сломался, не дав договорить. Он хотел сказать «встретимся», «обсудим», но в их случае подобные слова звучали насмешкой.       — Да, — быстро согласился Ги Хун, с усилием почесав руку. — Когда-нибудь обязательно встретимся.       Они оба понимали, что это «когда-нибудь» не настанет.       — Ладно… мне пора, — солгал Ги Хун.       — Да, конечно. И я… Можно я позвоню вам?       — В любое время.       Щелчок отбоя прозвучал отвратительно громко.

…

      Он знал дорогу наизусть. Прямо перед поворотом всегда были припаркованы разноцветные скутеры, тень под аркой разливалась густой прохладой, а пахло здесь сырым бетоном и пережаренной едой из соседней забегаловки. Уткнувшись взглядом в трещины на асфальте, Ги Хун всегда торопился проскочить это место. Он ходил тут слишком часто, чтобы забыть дорогу к мотелю. Но за пару метров, где нужно свернуть, ноги понесли его в противоположную сторону. Сегодня Ги Хуну окончательно опостылел его номер. Бутылки соджу позвякивали в пакете — вечером он планировал напиться. Но в последний момент решил сделать это в другом месте. Где угодно. Только не среди ненавистных стен.       С каждым прожитым днем Ги Хун чувствовал, что снова проваливается в яму, которую вырыл для себя после игр. Конечно, он и не рассчитывал на быстрый успех. Новый план требовал более тщательного подхода. Но он не заметил, как зашел в тупик, даже не понюхав намека на малейшее продвижение.       Ги Хун не боялся принимать решения. Не боялся умереть или снова проиграть. Он не боялся будущего — он боялся не иметь на него влияние. И страх этот медленными, но уверенными шагами воплощался в жизнь. Ги Хун больше не чувствовал, что владеет ситуацией. Он словно пытался заново придумать свое существование. У него больше не было той уверенности в себе, что, казалось, за последние месяцы, окрепла. И догадка, кто содействовал этому процессу, не заставила себя долго ждать.       Хван Ин Хо.       В эти невыносимо длинные дни Ги Хун начал понимать, почему такие, как Ин Хо, повергают женщин в благоговейный трепет. Люди его типажа подобны богам: неуязвимы и самодостаточны. Они спускаются к тебе с небес, чтобы вознести, а затем исчезнуть. Их невозможно удержать. Ими невозможно владеть вечно.       От Ин Хо осталось слишком долгое насыщенное послевкусие. И теперь, оказавшись один, Ги Хун в полной мере испытывал невыносимое чувство отверженности. Собственная слабая позиция выводила из себя, заставляла чувствовать беспомощность и противную уязвимость. Пожалуй, никто так не разочаровывается в жизни как те, кого еще вчера обожествляли, а сегодня за ненадобностью выкинули.       Казалось, Ин Хо, этот невыносимо липучий человек, будет у него всегда. Но шли дни, складывались в недели, а Ин Хо не давал о себе знать. Ги Хуном больше не интересовались. Какими такими делами высокой важности занят Хван? Конечно, в глубине души Ги Хун знал ответ: занятость ни при чем. Просто Ин Хо оставил его позади. Мысль была слишком свежа, чтобы копаться в ней, все равно что прыснуть анестетиком на рваную рану. Но Ги Хун то и дело думал об этом. У него не укладывалось в голове. Ин Хо был просто обязан как-то отреагировать на решение оборвать с ним все связи. Это же Хван Ин Хо, он и мертвого достанет. Но… ничего не происходило с тех пор, как они с Ги Хуном расстались на той обочине.       Разлука и то, как Ги Хуну приходилось ее преодолевать, тяжким грузом ложилась на сердце. Еще вчера Ги Хуна убеждали, что он — самое лучшее, что есть в жизни Ин Хо, а без его улыбок и смеха Ин Хо просто никто, и жизнь его ничего не значит… А уже сегодня Ин Хо просто исчез. И это устрашающее безразличие человека, который был так заинтересован в Ги Хуне, убивало его.       Вся эта история прекрасно работала на бессонницу, а самокопания заняли все свободное время. А его-то у Ги Хуна теперь было предостаточно.       С чего он вообще взял, что Ин Хо потратит всю жизнь на уговоры и подвиги ради его сомнительной компании и малопривлекательного зада? Очевидно, Ин Хо слишком устал и наконец-то понял: что бы он ни делал, они с Ги Хуном по-прежнему оставались далеки. Он вознес его к самому центру Вселенной, а Ги Хун этого не оценил. Ин Хо даже пытался просто по-человечески помочь. Но правда в том, что сопротивляющегося человека не так просто спасти. Какой-то умник однажды сказал: «Прежде чем возьметесь кого-то лечить, убедитесь, готов ли он оставить все то, что сделало его больным».       Ги Хун легче бы перенес расставание, если бы исчезновение Ин Хо из его жизни не отразилось на его самочувствии. Изоляция и тоска усугубляли болезнь. Все болезни, нужно сказать. Колено снова ныло, воспоминания спрятались глубже. Даже голос вновь хрипел, как в первый месяц после госпиталя.       Сколько бы Ги Хун ни пыжился, глупо было отрицать: Ин Хо изменил его жизнь. Он влиял на него оздоравливающе. Умел довести его до нужного состояния и в правильной методике с ним «поработать». Внутри Ги Хуна как будто что-то встало на место. В наукообразных выражениях Ин Хо убедил его в нужности своей помощи. И Ги Хун поддавался ему, точно только в этой связи мог найти силы принять себя каким бы он ни был. С Ин Хо будто все становится яснее, находятся ответы на любые вопросы: Ин Хо просто помогал найти их внутри самого Ги Хуна. Теперь-то он наконец стал полноценно понимать странную нить размышлений, за которую его вел Ин Хо. Именно он появился в кризисный момент и забрал Ги Хуна из той жизни, которую Ги Хун больше не хотел вести. Ин Хо сформировал его, придал ему структуру, придал этому жару направление. Он показал, что даже если ты сам себя не любишь, для другого человека ты можешь стать королем.       Даже когда они с Ин Хо не обсуждали ничего серьезного, на грани любого их разговора всегда сквозило все самое важное. Ги Хун нередко замечал, насколько это стало комфортно для него, и как в присутствии Ин Хо он начинал ощущать себя намного спокойнее. Несмотря на то, что тот подбешивал Ги Хуна, где-то вдалеке его организма, против воли и вопреки всему Ги Хун проникся подлинной привязанностью к этому лживому манипулятору и контролеру.       Иногда Ги Хун даже признавался себе, что этот странный полуроман с Ин Хо был очень похож на счастье.       Не стоило пытаться получить больше, чем мне хотели дать. Ги Хун повторял себе это, словно заученную с адвокатом речь. Он не знал, что хуже. Что Ин Хо, возможно, так наказывает его (и это работает). Или что ему действительно стало на него плевать. Права оказалась девчонка Со Хён. Ин Хо избавился от него, как делал с остальными, стоило только понять, что больше ему нечем помочь. Постепенно подчиняя Ги Хуна себе, Ин Хо выработал настоящую зависимость от себя. А затем просто исчез. Наверняка искать себе новую убогую жертву.       Что ж, бесплатно только первая доза. За все остальное придется выложиться.       Опасно было думать, что такой, как Ин Хо, захочет продолжить их странную связь в том же духе после того, как получил свое — то, вокруг чего все это время и крутилось их знакомство.       Я ничего не предприму, пока ты сам не попросишь. Забавно, что все произошло именно так, как и предвещал Ин Хо. Они переспали — и Ги Хун сам его об этом попросил.       Он недолго помедлил перед входом в бар. На нем мешком висела заношенная испачканная одежда, от него, точно от бездомного, несло перегаром, потом и табаком — Ги Хуна можно было бы использовать в качестве химического оружия. Но судя по заляпанным окнам здания, контингент в заведении собирался аналогичный.       Дверь в бар открылась с больным вздохом. Внутри пахло кислым пивом, слабым раствором для мытья полов и безысходностью. Ги Хун выбрал стул в углу, самый дальний от приглушенного экрана телевизора, и тяжело опустился на него. Кожу сразу же начало саднить от пробирающей до костей сырости в помещении. Он вынул из пакета соджу и осушил с горла четверть бутылки.       Ги Хун равнодушно и печально оглядел полупустое помещение. Кроме него в баре надирался мужик в строительной спецовке. Он уже потянулся было снова глотнуть из бутылки, как к его столику подвалил работник бара. Тот вытирал на ходу рюмку грязной тряпкой. Лицо его выражало не столько неприязнь, сколько усталую профессиональную обязанность.       — Мужик, у нас так нельзя. Если хочешь торчать тут, купи что-нибудь.       Ги Хун нахмурился. Ему тыкал человек явно на десять лет младше него. Он тупо посмотрел на бутылку в своей руке, затем — на пустующий зал. Следом молча достал из кармана несколько смятых купюр и сунул их работнику в карман фартука.       — Что принести? — уже дружелюбнее уточнил тот.       — Ничего не надо. Я просто посижу.       — Понял, — быстро сообразил работник и, прежде чем скрылся за барной стойкой, оставил на столе Ги Хуна натертую рюмку.       Пронюхав, что за соседним столиком водятся халявные деньжата, мужик в спецовке пододвинулся к Ги Хуну прямо на стуле.       — Друг, займи десятку, — он дохнул на него неприятной духотой. Ги Хун не хотел его компании. Ничьей компании, если быть честным. Мысль, что в его жизни неплохо бы было появиться новым людям, пугала. Он боялся знакомств. Совсем недавно к нему вернулось ощущение преследования и паранойя. Все как в первый период после госпиталя.       Голос мужика был навязчивым, точно жужжание мухи. Ги Хун достал из кармана еще одну купюру и отдал мужику. Только заткнись.       В голову забралась совершенно нелепая мысль о том, чтобы искать точки соприкосновения с кем-то подобным. Ги Хун даже не понял, как его омертвевший от алкоголя мозг пришел к этому. Изучающе потрясенный взгляд обратился на незнакомца. Раз теперь Ги Хуну нравятся мужчины, он должен начать присматриваться к ним, верно? Однако подумать о том, что они с этим типом могли оказаться в одной постели, было омерзительно. Настолько, что все силы уходили на то, чтобы избавиться от этой фантазии. Следом в качестве помощи сознание воспроизвело фантомный запах кристальной чистоты, от которой, казалось, даже на зубах хрустит. Ги Хун вспомнил, как привлекателен этот аромат, насколько он полная противоположность всему, что окружало его здесь и сейчас. И запах этот носил вполне конкретное имя. Эта ассоциация принесла Ги Хуну куда больше приятных ощущений.       Впрочем, глупо сравнивать двух совершенно разных людей и надеяться, что те вызовут у него идентичные чувства. Ин Хо, в отличие от незнакомца рядом, был привлекательным. Объективно видным и по всем параметрам приятным…       Черт… Опять все возвратилось к Хвану… Ги Хун думал о нем даже чаще, чем о своем плане. Другие люди для него сложились в один безликий организм. Такие разные люди, женщины и мужчины, внезапно потеряли для него свою индивидуальность, слились в единую массу. И только один человек отделялся от этой толпы. Точка опоры для Ги Хуна обрела плоть и кровь, дала ему почувствовать себя уверенно. А как только он лишился этой опоры, уверенность в себе тоже куда-то исчезла. Такая необходимая ему сейчас, она ушла и вытянула из Ги Хуна собранные за эти месяцы силы — так солнце забирает влагу из листовых прожилок.       Ги Хун дернул подбородком, как бы отрицая то, что успело наворотить его сознание. Женщины всегда были ориентиром в его предпочтениях. Он знал, куда смотреть и что должен испытывать. Но как быть теперь?       Что ж, однажды ему пришлось бы над этим задуматься. Возможно, его просто мучил базовый постинтимный стыд. Ги Хун не знал точно, понравился ли ему новый для него секс. Однако в процессе его заводила даже сама мысль, что это был Ин Хо. Тот, кто влез ему под кожу, рылся в его мозгах. Он переживал то воспоминание множество раз и с совершенной ясностью представлял себе все, как наяву. И захватывал далеко не только сам процесс. Дело было в конкретном человеке. В их непростых отношениях и химии. В других мужчинах то или иное не отвечало вкусу Ги Хуна. Ни одна женщина и ни один мужчина не заставляли его голову кипеть.       Стало быть, Ин Хо. Проблема не в смене сексуальной ориентации. Все из-за его личности.       Ги Хун начинал медленно ненавидеть себя за то, что скучал по его прикосновениям. По моментам, когда хохотал до вывиха живота с его дурацких шуток. В нем поселилась такая сильная тоска. Если бы он не топил ее, та бы его просто уничтожила.       Поэтому Ги Хун пил и пил, одна рюмка, другая, затем еще. Алкоголь долго не действовал. Но затем дымка наконец-то начала размывать края неловких мыслей. Усталый разум погрузился не в простое забвение, а в образы другого места. Другого дома. Дома Ин Хо, к которому Ги Хун успел привыкнуть. Ему тут же захотелось уйти.       — Ты куришь? У меня есть с собой, — заговорил мужик.       Ги Хун перевел на него уставший, опустошенный взгляд. Мужик вынул из кармана крошечный пакетик, внутри которого лежала сухая травянистая смесь с коричнево-зелеными соцветиями. Характерно-сладковатый запах проступал даже через слой полиэтилена. Ги Хун сразу же узнал этот аромат. Так воняло в студенческих кварталах, так пахла сама юность и связанные с ней воспоминания. Казалось, этот запах за годы студенчества настолько въелся в его мозг, что останется узнаваемым навечно. Ги Хун едва мог различить все наркотики, что в его молодости циркулировали по вечеринкам. Но травку он пробовал часто. Просто потому, что ее курили все.       — Возьмешь, старина? — подначил мужик. — Тут тысяч на пятьдесят. Мне просто она не нужна, но не выбрасывать же. Я не коп, не боись! Для тебя скидка.       Он потряс пакетиком, перекатывая внутри сухую, измельченную растительность. До Ги Хуна мгновенно дошло, зачем вообще этот человек к нему прицепился.       Он снова покосился на пакет. Трава была ему не нужна. Ги Хун не курил с тех пор, как закончил колледж. И все же, отыскав в пальто оставшиеся купюры, он протянул их.       На лице мужика расцветала улыбка. Быстрым, отработанным движением он обменял деньги на пакетик марихуаны.       — Теперь ты вернешься за свой стол?       — Не вопрос, друг! — тот прыгнул за свой стол со скоростью пули.       Какое-то время Ги Хун просидел, сжимая в ладони немного липкий пакетик, прежде чем сунул его в карман.       — Можешь вызвать мне такси? Я отдал тебе все деньги.       — Старина, не обессудь. Но такси сейчас шибко дорогое. Там дождь.       — Ну не ядерный же! — гаркнул Ги Хун. Он не стал дожидаться, пока его жадный знакомый разродиться с ответом, и медленно поднялся. Взгляд единственного работника этого места тут же обратился к нему. Лицо того демонстрировал усталое безразличие. «Иди уже. Место освобождай». Ги Хун и не планировал задерживаться. Бутылки опустели. Алкоголь не принес забвения, лишь подлил горечи в и без того переполненную чашу.       Ночной воздух, несмотря на мороз, не был свежим: он был тяжелым, пропитанным запахом мерзлоты. Вязкий, густой туман обволакивал очертания Сеула. Стерев с него краски, запахи, звуки, он остался на лице города тонкой пленкой. Вмиг отсыревшая одежда начала липнуть к телу. Ги Хун постоял еще немного на пороге бара, глядя в мутное небо. Затем пошел прочь.       Ему пришлось немного побродить по району в поисках банкомата. Сняв наличку, Ги Хун свернул к магазинчику, чтобы закупиться алкоголем. Впереди маячил длинный вечер.       Едва его рука коснулась бутылки в ряду, молодая продавщица вмешалась:       — Сегодня акция «Два по цене одного»! — она показала на бутылку-новинку. — А это в большом формате. Очень удобно: можно открывать и закрывать, на много раз хватит.       — Это лишнее, — Ги Хун почувствовал, как внутри шевельнулось веселье. Он не подавил улыбку, ведь впервые за столько времени Ги Хун по-настоящему улыбнулся. Неважно, что собственной шутке. Он давно не ощущал в себе ничего иррационально живого и человеческого. Ги Хун подумал о тех, к кому бы мог пойти и разделить это чувство, эту с трудом добытую драгоценность. Но не вспомнил никого.

…

      Ранункулюс. Так назывались эти цветы. Он часто видел их в доме Ин Хо в качестве интерьерного украшения, но так ни разу не поинтересовался именем этого чудесного создания природы. А сегодня просто нашел его в цветочном ларьке.       — Заверните, — попросил он флориста и расплатился.       Ги Хун долго собирался с силами, прежде чем переступить ворота кладбища. Он пытался поймать равновесие не столько физическое, сколько душевное. Наконец, рука коснулась ледяной железной калитки, потянула за нее. Та скрипнула, пропуская в царство тишины и теней.       Алкогольная муть в голове понемногу отступала, сменяясь пронзительной, ледяной ясностью.       Вот и знакомый холмик. Намокший гранит, с безжизненно выведенной на ней эпитафией. Остальные надгробия терялись в белесой пелене тумана… Присев на корточки, Ги Хун положил ранункулюсы на холодную плиту. Нежные пятна цветов выделялись на сером камне. Он поежился от холода, обхватил себя опустевшими руками, чтобы сохранить внутреннее тепло. Бессмысленно. Здесь, в этом безвременье и пустоте, между небом и землей, ни для кого нет ни тепла, ни будущего.       Все слова, которые Ги Хун, быть может, готовил, застряли комом в горле.       — Мама…       Его прожег жгучий, всепоглощающий стыд. Он пришел к ней пьяным, разбитым, с пустотой в кармане, с пустотой в душе. Стыд за то, что эти жалкие, купленные в ночном ларьке цветы — единственное, что он может ей дать. Стыд за каждый свой провал, который привел его сюда. Провал, который он принес прямо на ее могилу, оскверняя ее покой. Однако мать наверняка и не ждала от него ничего иного. Ему казалось, он чувствует ее взгляд — не упрекающий, а полный всепонимающей печали. И от этого было еще больнее.       Он не плакал. Слез не было. Просто стоял на коленях, вжимая ладони в холодную землю. Тишина вокруг звучала так громко, что звенело в ушах.       Ги Хун поднялся на ноги. Он хотел задержаться здесь подольше. Побыть один, в сумерках, рядом с заслоненной от него мраморной плитой душой матери. Но так и не нашел тут утешения: только еще одну глубокую рану и ясную догадку, что от себя самого не убежать.       Спустя четверть часа Ги Хун вышел за ворота кладбища. Железная дверь с тихим стоном захлопнулась за ним, отрезав путь к убежищу, которое он здесь так и не нашел.       Следующие пару часов он брел по пустынным улицам. Шаги сами несли его, но не в мотель, куда возвращаться было невыносимо. Убивая себе ноги, Ги Хун бесцельно шел по дорогам Сеула без цели и направления.       Фонари отливали грязно-желтым, размывая контуры мира. Ги Хун уходил все правее и правее, пока не вышел к спальному району. Тротуар вывел его к концу улицы, и на перекрестке шаг Ги Хуна сам собой стал тверже и четче. Он понимал, куда идет, хотя и не признавался еще себе в этом. Даже если он пойдет к улице, где жил Ин Хо, не будет никакого случайного столкновения. Разум не сомневался, да и сердце знало, что их с Ин Хо последняя встреча уже состоялась. Когда урок между двумя людьми пройден, жизнь больше не даст им шанса встретиться. Даже если они ходят по одним и тем же дорогам, их пути всегда расходятся. Нет случайных столкновений, нет внезапных встреч. Только тихий, постепенный отрыв.       Иногда это происходит резко. Долгие, болезненные отношения, один тяжелый разговор — и все. И после этого будто весь город перестраивается так, чтобы вы больше никогда не оказались лицом к лицу. A порой все происходит тихо, связь гаснет сама собой. И в тот момент, когда вы встречаетесь в последний раз, никто этого не почувствует. Будет казаться, что впереди еще множество «потом». Однако если урок уже усвоен, он — это ваш последний раз. Бессознательно многие понимают это, поэтому тянут момент и не дают себе пройти урок быстрее. Они не понимают, что делают себе это только во вред. Мир оберегает человека от лишних травм. Не нужно держать человека. Все важное уже случилось, и настало время идти дальше.       Быть может, именно поэтому последние встречи так редко узнаются сразу. Они спрятаны в простых словах, в мимолетных взглядах, в обычных разговорах. Чтобы человек понял позже: все, что должно быть сказано и прожито, уже произошло. В этом и грусть, и нежность: каждая встреча может быть последней — и именно это делает ее бесценной.       Спустя пару часов Ги Хун вернулся в мотель. Едва перешагнув порог, этот раскол между бесцельным ежедневным скитанием и домашней жизнью, он рухнул на кровать прямо в пальто и обуви. Его трясло от холода, от подкрадывающейся простуды, от похмелья, которое, казалось не заканчивалось, а переходило одно в другое. Прошлое тянулось к нему из каждого угла. Оставшись один, он снова оказался в этой глухой безвылазной тишине.       Липкий ком, что Ги Хун носил в своем желудке целый день, противно заурчал. Надо бы поесть. В холодильнике валялась пара банок пива и рыбные консервы. От воспоминания о поганом вкусе рыбного субпродукта, к глотке подкатила тошнота. Ги Хун грязно выругался, обхватив себя за живот обеими руками. Обычно помогало.       Вскоре мысли потекли в далеком от еды направлении. Но они снова вернулись к Хвану Ин Хо.       Люди не должны обладать такой силой над другими! И все же по вечерам желание встречи в разы сильнее надрывало душу.       Чем он занимается?       Как он?       С кем?       О чем размышляет? Что планирует?       Веселится или грустит?       Дома или на своей загадочной работе?       Ужинает или уже спит?       Он думает о Ги Хуне? Хотя бы иногда.       Сложность заключалась в том, что у Ги Хуна не выходило визуализировать жизнь Ин Хо. Он мало что знал об этом человеке, информации просто не хватало, чтобы нафантазировать и додумать. Казалось, за пределами их знакомства Ин Хо не настоящий, у него нет личности, его просто не существует — вот настолько Ги Хун не представлял его отдельно от себя. Он даже приблизительно не знал, что Ин Хо делает, когда они не вместе. Поэтому Ин Хо для него просто растворился за границей, которая прервала их отношения.       Ги Хун хотел, чтобы Ин Хо позвонил ему. Чтобы попытался все вернуть, сделать шаг навстречу. Звонить ему сам Ги Хун ни в коем случае не собирался. Он еще не достиг такой степени гибкости позвоночника, чтобы выпрашивать внимания. Что он должен сказать? Что скучает? Как бы убого выглядела его просьба приехать к нему в столь поздний час. Да и потом, у Ин Хо в этом смысле имелось преимущество. Он был инициатором в их неопределенном союзе. У него был рычаг давления. Именно он управлял этим процессом, он мог все починить. Но почему-то не делал этого.       Гадкое чувство, что Ги Хун ничего не мог сейчас исправить, жгло и выедало нутро.       Успокойся уже! Твое желание позвонить — это не про Хвана Ин Хо, а про твои чувства. Про ту часть в тебе, которая ищет утешения и надежду на то, что все могло сложиться иначе.       Скорее всего за это время Ин Хо не изменился. И он не изменится после звонка Ги Хуна. Ин Хо все такой же манипулятор. Даже если Ги Хун скажет, что теперь чувствует, это не заставит Ин Хо смотреть на него иначе и поступать по-другому. Если бы он хотел быть рядом, ему не нужно было бы напоминание. А чем больше Ги Хун навязывается, тем больше это обесценивает его в глазах Ин Хо. Хван Ин Хо инициативен по природе и любит проявлять активность, а не принимать ее. Делать шаги ему навстречу — все равно что становиться легкодоступным и удобным, а ему это не ценно. Ин Хо нужна постоянная борьба. Если бы он хотел, то нашел бы время связаться с Ги Хуном. Он бы уже был тут, как уже делал это прежде. Очевидно, не хочет. И здесь Ги Хун просто вне силы.       Он достоин тишины, чтобы услышать себя. Он должен остаться наедине с собой и своими чувствами, чтобы найти ответы в себе, а не в словах и мнении Ин Хо. Каждое сообщение или звонок — это возвращение туда, где Ги Хун никогда не приступит к своему плану. Он должен поставить точку с Ин Хо и больше не давать шанс тому, что раз за разом заканчивалось одинаково. Он сможет прожить этот синдром отмены Хвана Ин Хо. Ги Хун сумеет копаться в своей памяти самостоятельно, по тем же принципам, которыми научил его Ин Хо. И до встречи с этим человеком в жизни Ги Хуна происходило множество неприятных ситуаций. Он не соврет, сказав, что достаточно хуев наглотался от жизни. Со всеми трудностями он как-то справлялся, найдя волю идти дальше.       И на этот раз тоже все получится.       Он очнулся ото сна, казалось, спустя вечность. Телефон жужжал в кармане пальто. К своему неожиданному счастью Ги Хун увидел на экране имя…       — Джун Хо?       — Господин Сон.       Ги Хун застыл. В голове выстроились различные цепочки событий, ставшие причиной ночного звонка от этого человека.       — Я долго думал о нашем последнем разговоре и решил… идти с вами до конца. Чем бы для меня это ни кончилось. Давайте встретимся завтра и поговорим?

…

      Они сидели за столиком в углу, и между ними простиралась целая стена невысказанных слов. Джун Хо крутил в пальцах нераспакованную соломинку. Ги Хун неотрывно смотрел в окно. Неловкий и холодный, он следил за струйками ледяного дождя на стекле. Звук кофемашины и голоса посетителей кафе почти не пробивались в пузырь их неловкого молчания.       Иногда Ги Хун бросал неуверенные взгляды на Джун Хо, проверяя, не передумал ли он. Ему не нравилось рассчитывать момент, когда можно будут заговорить, но приходилось выжидать его. Тяжесть провала все еще камнем висела на его шее.       Однако он здесь не для того, чтобы ворошить прошлое. А чтобы сделать, с одной стороны, абсолютно справедливое, а с другой — совершенно возмутительное предложение. Что, если Джун Хо это покажется оскорбительным? Что, если он засомневался, пока шел сюда? Свою роль Ги Хун видел четко. Но у него никогда в полной мере не получалось оценить собственную идею с точки зрения другого участника плана. Не мог он заставить другого человека с той же отдачей рисковать собой. Поэтому сейчас Ги Хун не знал, какую позицию занять.       — Джун Хо, ты должен понимать. Захочешь ли ты присоединиться ко мне или нет — решение твое и целиком твоя ответственность. Но моя же ответственность — не ставить тебя перед выбором.       Джун Хо кивнул, коротко и резко.       — Я понимаю, простите, мне следовало первым завести разговор, — пальцы его бросили на стол скомканную соломинку. — Я думаю, те люди считают, что уже победили. Это наше преимущество.       Ги Хун всегда хорошо понимал, почему не мог отказаться от своего плана. Те люди украли у него то, что многие считают основой самого себя — ощущение, что ты хороший человек. Ги Хун просто не смел отступить. Если уж начал. Если уже промочил ноги в темных водах… Игры стали линией, что разделила его жизнь на две части. И обратно за нее не заступить. И Ги Хун надеялся, что Джун Хо движут те же мотивы. Игры задели нечто настолько личное, что теперь праведная злость не давала ему сойти с пути.       — Недавно я пытался по камерам в метро найти кого-то похожего на вербовщика.       Ги Хун резко поднял лицо. Но ответный взгляд Джун Хо сказал все за себя. Не нашел.       — У полиции есть своя база и сеть связи. Но, как вы понимаете, сейчас у меня нет доступа к чему-то более ценному, чем эти камеры.       — Неважно. Я все равно больше не доверяю полиции.       Ги Хун уставился на шрам в центре левой ладони: тот начал внезапно зудеть. Нож Сан Ву глубоко задел важный нерв. Даже спустя годы зажившая рана время от времени пульсировала и ныла.       — Нужно использовать параллельные каналы. Задействовать горячее кольцо из людей, которые реально видят улицы. Таксисты, курьеры, местные диспетчерские, охрана торговых центров… Нужно учесть все места, где есть камеры слежения…       — Камеры наблюдения, господин Сон.       Ги Хун усмехнулся этой педантичной поправке. Джун Хо был очень правильным человеком. «Следить» и «наблюдать» для такого, как он — принципиально разные понятия.       Он посмотрел на Джун Хо с нежной внимательностью. Ги Хун был рад видеть человека, который не считал его затею бредом. И все же образ Джун Хо действовал подобно жгучему клейму на мягкой ткани воспоминаний. Рядом с ним обострялись чувство вины и полное осознание того, что только он, Ги Хун, отвечал за жизни людей, которые пошли с ним на верную смерть.       — Искать вербовщика сейчас не самая лучшая идея. Думаю, люди, которые стоят за организацией игр, могли поменять способ сбора игроков.       — Это и прежде следовало учесть, сейчас тем более, — согласился Джун Хо. Его голос вдруг стал тише, но тверже. — Как бы там ни было, в прошлом решения не найти. Нам необходимо смотреть вперед. А хуже всего то, что нужно как следует подумать, хотя уже время действовать.       Не зная, чем еще занять руки, Ги Хун отпил из своей кружки. Отвыкший от теплой пищи желудок наполнился после нескольких глотков кофе.       С момента их встречи Джун Хо смотрел на него виновато. Может потому, что пострадал меньше Ги Хуна. А может по другим, неведомым Ги Хуну причинам. Он знал еще одного человека, чей взгляд был таким же вынимающим и пронзительным. Внимание смущало Ги Хуна. В его волосах появилось больше седины, руки были расчесаны, словно Ги Хун ежедневно отлавливал бешенных кошек. Несколько килограммов буквально растворились за эти недели, кожа теперь плотно и уродливо прилегала к костям.       — Джун Хо. Ты можешь передумать в любой момент, просто предупреди меня…       — Я не передумаю, — убеждающий взгляд вновь задержался на нем. Джун Хо выглядел уставшим, по-настоящему уставшим. Но в его глазах уже вспыхивали искры старого огня и читалось то же самое, что чувствовал Ги Хун — упрямая, выжженная дотла решимость.       Неловкость между ними постепенно рассеялась, уступая место чему-то старому и знакомому — тому, что когда-то заставляло их доверять друг другу. За эту короткую встречу Ги Хун успел поверить, что они снова заняли одну сторону. Он ощущал их с Джун Хо общность, их необъяснимое подобие. Он схватился за эту едва обозначившуюся мысль, словно тонул посреди шторма, а она была его единственным шансом на спасение.

…

      Из окон домов доносились обрывки смеха. Улицы запорошило свежим снегом, в витринах магазинов мерцали разноцветные лампочки. Весь город сиял, словно ларец с сокровищами. В родном городе Ги Хуна очень любили Рождество. Ставший поистине родным праздник вызывал у людей ту же радость, что и Соллаль. Люди вообще любили радоваться и праздновать, поэтому искали для этого любой повод.       Счета Ги Хуна были давно разморожены, восстановление квартиры шло полным ходом. Вот только он не ощущал ни должного счастья, ни предвкушения. Праздники на него тоже давно не действовали как на обычных людей.       В прошлом Ги Хун умел радоваться и создавать мимолетное счастье из ничего. Было время, когда Ги Хун жил без гроша в кармане, спускал заработанные тяжелым трудом деньги на скачках, ел что ни попадя, бегал от ростовщиков и получал на ежедневной основе нагоняй от матери. Но он был счастлив. Черт, да у него тогда был не один десяток причин ненавидеть эту жизнь. А он любил ее.       Единственным источником праздничного света была электрическая гирлянда на лестнице во дворе мотеля. Она мигала одиноким, навязчивым ритмом, отражаясь в стекле пустующего неподалеку номера. Красный, синий, желтый, сломанный зеленый. С экрана телевизора несся заливистый смех из рождественского ситкома. Полчаса назад Ги Хун включал телевизор с таким чувством, будто совершил нечто стоящее.       Он подошел к окну. Где-то там за стенами многоэтажек кипела настоящая жизнь, в которую Ги Хун не мог попасть.       Взгляд его прошелся по барахлу на подоконнике и наткнулся на валяющийся среди мусора телефон. Молчащий, черный прямоугольник одним своим видом угнетал Ги Хуна. В минуты подобного одиночества сердце всегда рвется к самым дорогим людям. И сейчас душа Ги Хуна плакала по самому важному человеку в его никчемной жизни.       Он поднял телефон и нашел в списке самый любимый контакт. С аватарки ему улыбалась Ка Ён. Она подстригла волосы и покрасила пару прядей в розовый. Каждый день Ги Хун открывал фотографию и с теплотой водил пальцам по изображению, словно родной человек мог почувствовать эту ласку.       Она, должно быть, стала настоящей американкой и обожает Рождество.       Ги Хун заглянул в раздел с мировыми часами. Почти семь вечера в Лос-Анджелесе. Совсем рано. Тем более в канун праздника. Сейчас был самый подходящий момент позвонить. Но Ги Хун не просто волновался. Он испытывал по-настоящему виноватый страх перед дочерью.       Он боялся, что услышит не ее голос, а безразличные гудки.       Боялся, что она будет занята. Что ее насыщенная жизнь не оставила места для непутевого отца. Ги Хун представил, как Ка Ён сидит за праздничным столом вместе с семьей. Ее лицо сияет улыбкой, которую он когда-то знал лучше всего на свете. Его звонок станет помехой в ее устоявшемся счастье.       Он боялся, что в голосе дочери прозвучит отстраненная вежливость. И та ранит его куда сильнее, чем ее прямая обида.       Ги Хун боялся, что этот звонок станет лишь формальным обменом заученных фраз. «Как дела?» — «Нормально». — «А у тебя?» — «Все по-старому». Он боялся услышать в тоне Ка Ён раздражение, спешку, фоновые голоса ее новой, настоящей жизни, в которой ему нет места. Он боялся, что собственный, дрогнувший от волнения голос выдаст его отчаяние и одиночество. Ги Хун не хотел, чтобы она его жалела. Он хотел, чтобы Ка Ён… просто захотела с ним поговорить.       Каким бы ни сложился их разговор, он внушал ему настоящий ужас. Не существовало таких слов, чтобы взвесить произошедшее. Не было общего языка, на котором они могли бы разговорить и понять друг друга. Такой язык надо выработать, но Ги Хун упустил этот сокровенный момент, потеряв шанс выстроить доверительные отношения с дочерью. Он без забот проживал каждый год своей жизни, сорил драгоценными моментами с Ка Ён, думая, что у них все еще впереди… Теперь ему пятьдесят, и он совершил много ужасных ошибок. Время ушло. Ка Ён выросла, а между ними выросли океаны, расстояния в тысячи километров и что-то более непреодолимое. Упустив годы, Ги Хун потерял эту безусловную любовь, которая свойственна только ребенку. Раньше Ка Ён была маленькой и непосредственной. Она любила папу за то, что он просто папа. А сейчас она повзрослела и понимает, что папа мог быть и получше.       Телефон все еще лежал в его ладони, холодный и тяжелый, будто вылитый из свинца. Экран отражал его собственное лицо — усталое, помятое и тревожное. Ги Хун представил, как дрогнет его голос, выдав бездонную тоску. Он не хотел, чтобы дочь услышала эту уязвимость. Он не хотел стать обузой, вечным напоминанием о невыполненных обещаниях. Как он мог признаться ей в своих слабостях? Он взрослый, она — ребенок, не наоборот.       Подбирающиеся слезы пекли глаза, драли комком глотку.       Палец нерешительно замер над дорогим именем. Одно движение. Одно прикосновение.       Гудок.       Гудок.       Еще один — оборванный. Характерный щелчок… Пугающая тишина на том конце линии.       — Ка Ён?       — Папа? — произнесла она на чистом корейском.       Все в Ги Хуне затряслось от разрывной боли и странного облегчения.       «Папа?» — и весь мир вдруг наполнился светом и необычайным счастьем.       — Привет, солнышко. С наступающим Рождеством.       Он ждал вежливой, короткой благодарности…       — Пап… — произнесла Ка Ён, и в ее голосе послышались ноты, которых он не слышал уже много лет. Что-то похожее на нежность. — А ты… Ты как? Ты один?       Простой вопрос, эта частичка ее еще по-детски маленькой, но трогательной заботы, пробили всю броню Ги Хуна. Слезы, которых он стыдился, которых не допускал все эти длинные дни и ночи, выступили на глаза и повисли на ресницах.       — Все в порядке, моя принцесса, не беспокойся обо мне, — Ги Хун боялся пошевелиться и спугнуть свое хрупкое счастье. — Что новенького?       — Всё! — торжественно объявила Ка Ён. — Я волосы покрасила.       — Ух ты! А я видел! Мне нравится розовый. А какие предметы ты выбрала в школе?       — Искусство, литературу…       — Хочешь творческую профессию?       — Я пока не знаю, чего хочу. Но мне нравится снимать ролики в «TikTok».       — Только не говори своего старому отцу, что хочешь стать блогером.       Ка Ён расхохоталась, заливисто и еще по-детски открыто. Что-то в сердце Ги Хуна нежно распустилось.       — А что еще, что еще?       — Даже не знаю… Много чего произошло, так сразу и не вспомню.       — У тебя появился мальчик?       — Фу, папа, так не круто говорить. Бойфренд!       — Бойфренд, — сказал он с акцентом. — Ты становишься настоящей американкой. Ах да! Ты уже сходила в музей «Гарри Поттера»?       Ка Ён подавилась воздухом от возмущения.       — Папа! Гарри Поттер — это кринж.       Ги Хун рассмеялся, и Ка Ён тут же подхватила его веселье, разделив с ним только что родившуюся внутряковую шутку.       — Да и настоящий музей находится в Англии. Поттер — это английское достояние.       — А-а. Ну папа отстал от жизни, ты уж прости. Так ты уже празднуешь?       — У нас еще не наступил сочельник. Разница между Сеулом и Лос-Анджелесом целых семнадцать часов, ты же знаешь, да?       — Эй! Шестнадцать! Все я знаю.       — Это в летнее время, — Ка Ён снова захихикала над своим непутевым отцом.       Разговор шел ни о чем. Для них имело значение не его содержание, а сама возможность вспомнить, что они отец и дочь.       Ги Хун вдруг представил Ка Ён совсем малышкой, когда она плакала в кроватке, а он мчался к ней, чтобы поскорее обнять ее.       Он представил ее постарше, как она сидела рядом, привычно опустив руки на колени, сжимала и разжимала кулачки, все не решаясь что-то сказать.       Представил, как она получает диплом и фотографируется в смешной четырехуголке и огромной в плечах мантии выпускника.       Как выходит замуж и идет по проходу в белом платье. И ведет ее чужой мужик — ее отчим. А Ги Хуна даже нет на этом празднике. Как будто это было очевидно. Как будто Ги Хуну все равно, что он отдал эту отцовскую честь какому-то придурку.       Влажная дорожка горячо лизнула щеку. Ладонь замерла на губах, сдерживая рвущийся стон. Ничто в мире не было ценнее глаз дочери, ищущих его. Голоса дочери, зовущего его. Сердца дочери, что ждало его, несмотря на невыполненные обещания.       — Ка Ён, я хотел сказать тебе… Прости, что был плохим отцом. Я много раз хотел начать все заново, но не мог пересилить себя, не мог сделать вид, что ничего не произошло.       — Пап. Не надо.       Ги Хун слышал, как от подкатывающихся слез затрясся ее девичий голосок. Он вовсе не хотел расстраивать свою девочку в праздник. Он настолько жалок и несчастен: только и может, что делать несчастными всех вокруг.       — Ты так мне нужна, Ка Ён.       Вот и он стал тем отцом, который вспоминает о ребенке только когда становится одиноко. Старость не за горами, и Ги Хуну, как и любому родителю, страшно остаться беспомощным одиноким стариком, которого никто не навещает.       — Можно я приеду к тебе? Хотя бы на денек?       — Не сейчас, пап, — тихо ответила она после взвешенной паузы.       Ги Хуна ранил даже не сам отказ. Эти слова несли в себе всю ту тяжесть нормальности, которую Ги Хун был обязан принять. Он не в праве ни злиться, ни обижаться на человека, которого столько раз подводил.       — Я понимаю…       — Я не злюсь на тебя! Честно! Просто сейчас неподходящее время. Мама с отчимом постоянно ссорятся. Твое появление может быть неправильно расценено. Я сама скоро приеду в Корею. И мы увидимся.       Ка Ён, его маленькая и храбрая девочка, боялась, что ее никудышный отец спровоцирует развод родителей. Она боялась снова потерять семью. Должно быть, его девочке будет очень тяжело переживать это во второй раз.       — Хорошо, — горло сжалось в сухом глотке. — Я куплю тебе жареной курочки.       — Как раньше. И токпокки!       — Конечно, моя принцесса, конечно же, — одним рассеянным движение Ги Хун вытер слезы с лица. — Спасибо, что поговорила со мной. Я обожаю тебя, солнышко, ты ведь знаешь это?       Ги Хун не был мастером слова. Он говорил, как чувствовал. Вот только грустно, что даже в этот долгожданный момент, когда он раскрывал свои чувства, что-то не позволило сказать ему заветное «люблю» вместо «обожаю».       — Я тебя тоже. Скоро увидимся.       — Конечно. Я тебя очень жду.       В номере воцарилась тишина. Темноту комнаты нарушало лишь монотонное мигание гирлянды. Красный. Синий. Желтый. И сломанный зеленый.       — Папа, — что-то дрогнуло в голосе Ка Ён. Какая-то ледяная плотина, сдерживавшая все ее чувства. — Пожалуйста, будь в порядке.       — Я буду.       И на этот раз он собирался сдержать обещание. Завтра же он возьмет себя в руки.