Реституция

Мир был в огне, и никто не мог спасти меня, кроме тебя

Странно, на что только страсть ни толкает глупых людей

Я никогда не мечтал, что встречу такого, как ты

Я никогда не мечтал, что буду нуждаться в таком, как ты

Chris Isaak «Wicked Game»

      Этим утром он проснулся от тишины. Не от будильника, не от очередной навязчивой мысли, впивающейся в мозг, точно шило. Его разбудило сомкнувшееся в комнате безмолвие. За окном стоял колючий мороз и падал снег, неслышно насыпаясь на тротуары. Безмятежность владела миром внутри и снаружи.       Ги Хун долго лежал в кровати, без мыслей, без сна, без тревоги. Впервые за месяц голова не гудела, а чувство виноватой обреченности наконец-то заткнулось. Не было и этой тягучей, вязкой пустоты, от которой болело сердце. Тишина больше не казалась такой удручающей. Это было естественное для раннего времени суток безмолвие.       Постепенно Ги Хун вылезал из депрессивной ямы и перебирался в болезненный период адаптации к прежней жизни. Рациональная часть него не верила, что чувства его не обманывают. Что закономерный выход в здоровую колею не придуман измученным сознанием в попытке залечить разбитое сердце и пустоту в окружающем пространстве, особенно заметных теперь в канун Соллаля. И тем не менее он поправлялся по-настоящему.       Сначала прошла затяжная усталость. Потом потускневшие цвета мира стали вновь наливаться краской. Каждый шаг теперь не напоминал бессмысленное движение мышц, а новый день не был изматывающим спектаклем, где нужно играть прежнего, «нормального» Ги Хуна. Он боролся, давил на себя, отпускал обиды, которые лелеял с тихой злостью, и каждое утро искал причины, чтобы встать с постели. Он обещал дочери, что все наладится, он будет в порядке. И это обещание Ги Хун сдержит любой ценой. Он сделает все от него зависящее. Сделает даже невозможное, если потребуется. И он делал. Каждый день.       Путь назад не был мгновенным. Не случилось ни озарения, ни внезапного внутреннего подъема. Сначала были крошечные, почти незаметные шаги. Выйти на балкон, но не для того, чтобы покурить. А вдохнуть воздух, не ожидая от него прилива восторга или сил. Просто вдохнуть. Позволить себе не «справляться», а просто прожить новый день обычным человеком. Не счастливым и удовлетворенным, а хотя бы не уничтоженным.       Ги Хун не торопился. Но и не давал спуску и не разрешил себе растягивать процесс на годы. В его распоряжении осталось в лучшем случае двадцать лет до старческого маразма. Если повезет — чуть больше, но все равно такая противоестественно маленькая часть бесконечно долгого пути. А потом — инфаркт, рак легких или несчастный случай.       Ги Хун пытался отвлечься на простые радости жизни. Он начал с малого. С чашки кофе, влитой в себя не на автомате. С короткой прогулки, где он впервые за долгое время заметил кошек, греющихся на крышах. Ги Хун перестал заставлять себя радоваться и просто разрешил себе ощущать. Грусть, усталость, а потом — проблеск тихого любопытства к самой обыкновенной жизни. И ритм ее медленно возвращался. Постепенно то, что могло стать катастрофой дня, вновь воспринималось Ги Хуном лишь досадной мелочью.       Все его попытки жить больше не были бездарными.       Он начал читать книги. Скучно было до тошноты, зато в интернете писали, что это хорошая тренировка для памяти.       Он начал учить английский. Не для рекордов, а для тренировки ума, чтобы в конце короткого занятия почувствовать приятную усталость в голове.       Он переехал в кирпичную коробку, что когда-то была его квартирой. Продолжил там ремонт.       Раз в несколько дней переписывался с Ка Ён.       Стал замечать прохожих на улице (как же сильно ему хотелось хоть на секунду увидеть мир их глазами).       Снова подкармливал уличных кошек.       Пару раз съездил в Пусан, где сходил на рынок за свежим кальмаром.       У Ги Хуна не было ни планов, ни маршрутов. Просто он больше не бежал от реальности, от того, что ненавидел в себе.       Сейчас, наблюдая за рассветом, Ги Хун ощущал не эйфорию, а что-то гораздо ценнее. Устойчивость. Хрупкое, но настоящее равновесие.       Он встал, заправил кровать-раскладушку. Тень улыбки коснулась его губ — уже заученная ежеутренняя тренировка. Улыбаться было полезно для здоровья, об этом тоже писали в интернете. Любая улыбка, настоящая или не совсем, стимулирует выработку эндорфинов. А те чрезвычайно необходимы Ги Хуну.       Впереди предстоял день. Самый обычный, наполненный простыми делами. Разница состояла в том, что теперь Ги Хун знал: темнота отступает. Не потому, что ее победили в великой битве, а потому, что он, шаг за шагом, научился зажигать внутри себя маленькие огни. И их света было пока достаточно, чтобы видеть дорогу, ведущую его вперед.       Он налил кофе. Пролистал на телефоне спам-уведомления. «Курица по акции!» «Таблетки для посудомойки по сниженной цене только сегодня!» Ги Хун улыбнулся. Не широко, а чуть заметно, уголками губ. Это был не тот прежний беззаботный смех. Это была улыбка человека, который пережил долгую ночь. Но этого оказалось достаточно. Более чем достаточно, чтобы начать день.

…

      — Вы гений, господин Сон! — Джун Хо пришел в настоящий восторг. — Конечно, как же еще они могут вербовать! Это должны быть злачные места, где люди не просто на мели. А где они только-только впали в отчаяние и готовы на все. Вербовщики теперь не играют в детские игры, они просто подсовывают людям свои карточки у выходов из казино, у клубов наркозависимых или недалеко от рехабов…       — И от кризисных центров, — добавил Ги Хун.       — Именно! Талантливые мозгоклюи просто знают, что сказать отчаявшемуся человеку в такой момент. Давайте разделим Сеул по зонам и начнем искать. Хотите, начнем сегодня?       — Джун Хо, я думаю, сегодня тебе стоит отдохнуть и отпраздновать Соллаль.       Ги Хун даже с расстояния почувствовал, как его собеседник придумывает причины возразить.       — Господин Сон… Мне все чаще кажется, что вы пытаетесь меня отговорить от нашей затеи.       — Не пытаюсь. Просто не пренебрегай своими близкими. Раздели сегодня праздник с ними, — «пока можешь». — А затем мы продолжим наше дело.       До того, как это сказать, Ги Хуну хорошо представлялся Джун Хо в кругу родных и среди атмосферы шумного семейного праздника. Нормальная корейская семья, где чтут старших, обожают поесть и посплетничать. Но что, если сказал он абсолютную глупость, копнув опасно близко там, куда никому не разрешалось приближаться?       — У меня толком и близких-то сейчас нет, — Джун Хо вздохнул, но без обиды, помолчал с минуту. — Наверное, вы правы. Я позвоню вам после выходных.       По окончании разговора Ги Хун вернулся к работе над стенами.       В комнате пахло известью и вымученным терпением. Белая шпаклевка, густая и гладкая, точно глазурь ровным слоем ложилась на бетонную стену. Движения Ги Хуна были почти медитативными: размах, нажим, снятие излишков. Работа, в которой был виден мгновенный результат — это редкая благодать в жизни, полной долгих и сложных периодов.       Ги Хун водил широким шпателем кругами, затирая стены, пока не вылизал до идеально гладкой поверхности. Он перенес вес на одну ногу, чтобы дотянуться до угла под потолком — там осталась крошечная неровность. И в этот момент, глубоко внутри сустава, будто щелкнул туго натянутый выключатель. В колене вспыхнула знакомая, тоскливая боль. Внезапная, глухая и ноющая, как если бы кто-то выкрутил вставленный хирургом на место сустав из сухожилия.       Ги Хун выронил шпатель. Нога уже которое время беспокоила его, но еще ни разу после операции боль не напоминала о себе так, словно операции не было вовсе.       Ги Хун дернул из ушей наушники за провод (плеер был тем немногим, что он унес в карманах пальто из дома Ин Хо). Он медленно опустился на табуретку, прислонившись спиной к свежезашпаклеванной стене. Холод бетона моментально проник сквозь мокрую футболку. Ги Хун вытянул больную ногу, осторожно обхватив ладонями под коленом. Боль пульсировала в такт биению сердца — тупой, немигающий сигнал шел прямо изнутри.       Ну что тебе еще от меня нужно?       Около пятнадцати минут он просидел в облаке белой пыли, чувствуя, как рушится его маленький план закончить эту стену сегодня. Шпаклевка в ведре начала подсыхать.       Он глубоко вдохнул, пытаясь разделить себя и боль. Не «у меня болит колено», а «в колене возникает ощущение». Как учили на реабилитации. Но боль была настойчивой, личной, требовательной. Она напоминала ему, что тело — не просто инструмент для ремонта, а партнер, который устал и закапризничал. Партнер со своей памятью: памятью о скальпеле, о рубцовой ткани, о месяцах неуверенной ходьбы.       Ги Хун откинул голову назад и закрыл глаза. Нет, стену он обязательно победит. Сегодняшний день, пахнущий шпаклевкой и болью, внезапно не сменит свой курс.       Спустя полчаса он добрел до кухни, выпил обезболивающее и приложил к суставу лед. Среди строительного мусора нашел черенок от какой-то садовой утвари. Новая трость была жутко неудачной, но Ги Хун знал, что без опоры больше не сможет уверенно передвигаться.       Медленно, уважительно, сохраняя хрупкое перемирие с собственным коленом, Ги Хун отложил трость и снова взялся за шпатель.

…

      Ин Хо было вовсе необязательно бомбардировать его сообщениями. Но он мог хотя бы раз напомнить о себе. Он дал Ги Хуну пространство и время, но ведь имел основание коротко и без давления дать знать, что помнит о нем. Работает над собой (смешно). Скучает. А Ги Хун, видя эти робкие, но искренние попытки, начал бы медленно оттаивать.       Конечно, его фантазии так и остались фантазиями.       Ги Хун не верил в слепую случайность. Зато хорошо знал Ин Хо. Думал, что знал. Первое время он еще рассчитывал, что Ин Хо после долгой паузы обязательно позвонит. Но спустя два месяца разлуки правда открылась ему окончательно. Ин Хо бросил его. А напрасные надежды — слишком дорогое удовольствие. Особенно в условиях Ги Хуна, где каждое неоправданное ожидание грозило столкнуть его обратно в депрессивную яму. Врать самому себе — больше не в его правилах.       Иногда Ги Хун позволял себе зло думать об этом человеке. Например, что им с Ин Хо не стоило встречаться вовсе. Некоторые люди абсолютно несовместимы. Быть может судьба наконец-то осознала свою ошибку и уничтожила все выстроенные между ними мосты. И осталась лишь непроходимая пропасть утерянных чувств, несостоявшаяся дружба, несбывшаяся романтика.       В конечном счете Ги Хун смирился. Ему придется помнить Ин Хо дольше, чем он его знал. Слишком сильную власть этот человек имел над ним. Даже сейчас, когда держит его на расстоянии. Ин Хо засел в его костях.       Вот бы не думать о тебе хотя бы один день.       И как же глупо — ждать звонка. Ги Хун сам мог позвонить и просто спросить, как дела. Ин Хо, наверное, поймет. Ги Хуну даже ничего не придется объяснять, Ин Хо поймет и подхватит эту его едва сформировавшуюся решимость и поможет ей набраться сил. Сам не ожидая от себя, Ги Хун вдруг почувствовал, как идея проверить это захлестнула его. Он схватил телефон и нашел в списке контактов заветное имя. Грудную клетку распирали изнутри наполненные воздухом легкие. С другой стороны, звонок сейчас означал бы признание затянувшегося на месяцы молчания. Это станет вторжением в тишину, которую, возможно, Ин Хо уже пережил. Он конечно же ответит на звонок. Ги Хун боялся вовсе не игнорирования. Он очень боялся услышать паузу на том конце провода. Такую противно-сдавливающую и… логическую обоснованную.       Впрочем, Ги Хун не сомневался, стоит ли звонить. Он сомневался, готов ли он к тому, что может произойти после. К тому, что не дождется реакции. Что разговор не сложится. Что придется признать: некоторые вещи, даже самые дорогие, имеют срок жизни. И если их не использовать, они застывают навсегда, подобно слою шпаклевки на стене.       Давай, Ги Хун, смелее! Когда ты уже отрастишь яйца?       Ги Хун все перебирал в руках телефон, то включая, то выключая экран. На фоне светилась иконка заветного контакта. Наверное, в какой-то момент это стало действительно невыносимо. Метаться нет смысла, этот день вряд ли способен стать хуже. Один жест, одно движение пальца — и эта тишина может взорваться голосом, улыбкой, взглядом... или чем-то другим. Он боялся именно этого «другого».       Ги Хун даже не догадывался, что его сердце может функционировать на такой скорости. Больное колено беспокойно подрагивало. В голове засела мысль, что позже он обязательно пожалеет о своем решении. Но Ги Хун был не в силах противостоять искушению. Сегодня Соллаль и, возможно, ему слишком отчаянно верилось, что хотя бы в этот день он достоин маленького чуда.       Больше не дав себе времени на сомнения, он нажал на значок видеовызова и тут же, чего-то испугавшись, отключил камеру.       В голове перебирались возможные темы для безобидного разговора. Отчасти он был даже рад, что Ин Хо не спешит нарушить повисшие на линии гудки. В ожидании напряжение Ги Хуна точно уменьшилось в размерах, а происходящее походило на сюрреалистичность. А в таком состоянии собственный поступок казался ему легче и гораздо привлекательнее.       Наконец в трубке прозвучал щелчок соединения.       — Ги Хун? — позвал его знакомый голос. С такой знакомой теплотой.       Дыхания стало мучительно не хватать. Он включил камеру несмотря на то, что Ин Хо ее не использовал.       — Я закончил шпаклевать стены в своей квартире, но вдруг обнаружил, что мне совершенно некому этим похвалиться.       Если пауза и повисла, то очень короткая и совершенно не пугающая.       — Делаешь ремонт? — Ин Хо сразу же влился в беззаботный разговор. Будто и не было этих месяцев молчания. Будто его чувства не были задеты. И Ги Хун испытал невероятную радость, что тот — именно такой человек.       — Решил, что просто начну, сделаю, что смогу, но это все оказалось непреднамеренной ловушкой. Впрочем, со стенами я действительно закончил.       — Это просто замечательно. Покажешь?       В этот самый момент Ги Хун даже не мог вспомнить, что послужило причиной их затяжной ссоры. Какие такие глупости представлялись тогда настоящей катастрофой?       — Да, — радостно согласился он. — Хочешь посмотреть?       — Конечно.       Ги Хун поводил телефоном из стороны в сторону, демонстрируя обзор на комнату. И больше не нужно было искать сложных слов. Тишина между ним и Ин Хо снова заполнилась, но теперь не тревогой, а тихим, теплым облегчением. Она была живой.       — Хорошо вышло, — похвалил Ин Хо. Ги Хун резко остановился на месте и опустил руку, не озаботившись тем, чтобы в обзор что-то попадало. — Переведи камеру на себя.       Побеждающий всякое сопротивление нежности голос заставил Ги Хуна повиноваться. Ин Хо включил камеру и посмотрел на него через экран внимательным истосковавшимся взглядом. Ги Хун знал, как выглядел. Нервно приглаженные волосы, промокшая от пота майка — в комнате было жарко и влажно, как в тропиках. Но ведь это был Ин Хо… Он всегда смотрел на него так.       Сердце моментально дало осечку.       — Празднуешь? — спросил Ги Хун паршиво доброжелательным тоном. Он отчаянно пытался не отводить ответного взгляда, не бегать глазами, а смотреть ровно на экран.       — Вроде того. Я забил холодильник едой и выпивкой, но совершенно не представляю, что делать дальше.       — Наверное, теперь нужно это все съесть и выпить?       — Люди именно так делают?       Ин Хо мягко рассмеялся, заметив секундное недоумение на лице Ги Хуна. Простой факт, что шутка не сразу дошла до него, развеселила Ги Хуна. Некоторые вещи все же не менялись. Его смех запоздало прокатился по белоснежному пространству комнаты.       — Пусть друзья или кто-то из семьи поддержат твой праздничный пир. Люди обычно разделяют еду и выпивку с кем-то еще.       На лице Ин Хо проступила строгая отстраненность, значившая только одно — внутри него задели что-то чувствительное.       — Я ведь говорил тебе, что у меня нет друзей.       Напоминание об этом показалось Ги Хуну неприлично тяжелым. Кажется, он слышал уже это сегодня… Но эмоциональное состояние не дало ему вспомнить, с кем именно это произошло. А ведь Ин Хо действительно ему говорил об отсутствии друзей и близких. Ги Хун в свое время просто не понял, шутил тот или говорил на полном серьезе. Хван Ин Хо всегда балансировал на шаткой грани своей безобидной игры и реальности.       Позади Ин Хо раскинулось широкое пространство знакомой Ги Хуну гостиной. Вновь ожившая грусть стянула голосовые связки, отобрала у Ги Хуна последний шанс продолжить бестолковый, но такой нужный ему разговор. Он с силой поскреб ногтями и без того расчесанную руку и все думал, думал… Однако следующая фраза Ин Хо стала для Ги Хуна спасением подобно сброшенному в стылую воду якорю:       — Хочешь я приеду?       Ги Хуну сразу же подумалось: мучала ли Ин Хо тоска все время, или чувства дали о себе знать только теперь? Ответ на вопрос, что мог ему не понравиться, ноюще тянул внутри, как за больную ниточку.       — Ги Хун. Нам не обязательно что-либо обсуждать. Ни сейчас, ни вообще. Я просто… скучаю по тебе.       Ги Хун опасался встречи с этим человеком, их неловкого разговора, который обязательно последует. Нужно будет извиниться, объясниться, не оставив недосказанности козыри, а Ги Хун этого совершенно не умел. Однако страх никогда больше не увидеть Ин Хо душил его намного сильнее. Ги Хун не отличался рациональным терпением, предпочитая ему хлесткую прямолинейность. И сейчас у него не было ни малейшего желания отрицать очевидное. Он озвучил его так, как есть:       — Я хочу.       Ин Хо улыбнулся как-то по-новому. Еле заметно, осторожно, больше для себя.       — Я буду через полчаса. Хорошо?       — Да.       — Полчаса — это ведь ничего, нормально?       Ги Хун кивнул немного невпопад, надеясь, что это расценят уверенным ответом. Облегчение теплом растеклось в груди. Ин Хо все такой же. Он заботится о нем, как о ком-то, кто пережил страшное горе. Это совершенно неправильно — утешать его сейчас. Но Ги Хуну это отчего-то очень понравилось.

…

      Он принял душ в еще не до конца отремонтированной ванной, тщательно промыл волосы от краски и извести, сменил одежду на свежую... Не то чтобы Ги Хун пытался как-то подготовиться к их встрече. Но и не идти же к Ин Хо, пока от него несет, как от задницы обезьяны.       Все это время его измученное сердце работало на своем пределе.       Ровно через тридцать минут после телефонного разговора Ги Хун выглянул в окно. У подъездной дорожки уже стояла знакомая Тесла. Ги Хун почувствовал, как рушится решимость от простого присутствия Ин Хо. Несмотря на волнение, в груди начало тянуть от предвкушения близости к нему.       «Ну же!» — мысленно приказал себе Ги Хун. «Встал. Поправил яйца и вперед!»       Он выглядел совершенно несуразно в пропахшем шпаклевкой пальто. С тупой палкой в руках, что использовал в качестве трости. Но все это казалось Ги Хуну сущей ерундой на пути к его сбывшимся мыслям. Робкие просьбы и откровенные мольбы, которые все эти недели ерзали между его ребер, наконец-то были услышаны.       Ин Хо сидел за рулем и, судя по взгляду, заблудился глубоко в своих воспоминаниях. У Ги Хуна вмиг застучали зубы, и он сомневался, что причиной тому исключительно холод. В бесконечной череде чужих лиц, спустя столько времени в его жизни снова появилось что-то родное и важное ему. Ги Хун вновь мог видеть этот образ, бывший для него всем последние месяцы. Лицо человека, по которому он тосковал, тосковало его тело, тосковал его разум. Лицо искусно вылеплено госпожой природой — самой искусной из художниц. Ги Хун смотрел на него, стоя на границе между своим затяжным существованием и своим самым главным соблазном. Здесь было безумно одиноко и холодно, и Ги Хун похромал к машине.       Заметив его, Ин Хо тут же выскочил из автомобиля.       — Ги Хун…       — Все в порядке, сядь обратно, тут сыро.       Ин Хо был прежним. Коренастый, сложенный, подтянутый, сильные руки, волевые плечи. Ги Хун сразу почувствовал его физически тянущую за лопатки силу. Когда-то он хотел быть таким мужчиной. Сейчас же он хотел быть с ним.       Приземлившись на пассажирское место, Ги Хун с глухим хлопком отрезает себя от внешнего мира. Ин Хо зачем-то дождался, пока Ги Хун удобно устроится в кресле, и только затем вернулся за руль.       — Что стряслось с ногой? — обеспокоился он.       — Бог опять добавил меня в список своих самых сильных воинов.       Внезапно Ги Хун обнаружил, что на уличном воздухе ему дышалось легче, чем в пропахшем чужим парфюмом салоне авто. Такой до боли знакомый аромат хрустящей свежести нагонял старые незажившие чувства. Прямой источник этого запаха, который теперь сидел рядом, был намного лучше. Гораздо, гораздо сильнее, чем поддерживающие его предметы.       — Ты обращался к своему врачу?       — Нет.       — Нужно записаться на прием — это определенно ненормальная ситуация. Давай мы…       — Нет! — негромко, но резко припечатал Ги Хун. — Этого не будет. Я не хочу никуда обращаться. И я не хочу ни с кем об этом говорить.       — Почему?       Слезы, не находя другого места, заполняли голос. Не уверенный, что сумеет справиться с накатывающими эмоциями, Ги Хун замолчал. Застоявшаяся грусть начала предательски невовремя выходить из него.       — Пожалуйста, поговори со мной. Вся эта ситуация пугает меня.       От Ин Хо исходило смятение, недовольство и требование. Он пытался со всем этим справиться, чтобы говорить взвешенно и без лишних эмоций.       — Ги Хун. Я войду в любое твое положение, если только ты мне его объяснишь.       Ин Хо погладил его по краю рукава. Жест вышел странным, непосредственным и совершенно неподходящим сказанному. Возможно, Ин Хо пока не ощущал за собой право на более личное прикосновение.       Капли в уголках глаз Ги Хуна не сдвинулись, но и не пропали, а все продолжили дрожать под веками. Слабость в нем все росла и крепла.       — Потому что я устал, — сквозь сжимающий глотку ком проговорил Ги Хун. — Я не знаю, что мне нужно еще сделать, чтобы все это наконец кончилось. Я очень сильно устал, я не хочу ждать и бояться, что на этот раз предложит мне хирург. Заменить сустав? Отрезать это треклятую ногу к чертям собачьим?       Плечи его затряслись. Не выдержав, Ги Хун уронил лицо в ладонь и зарыдал, без звука, молчаливыми слезами отчаяния.       — А может он просто предложит мне покончить со всем этим? Выпить горсть снотворного и больше не просыпаться в этот говенный мир…       — Перестань, хён! — задохнувшимся голосом осек его Ин Хо, словно в самом деле испугался, что Ги Хун покончит с собой. — Все решаемо. Я понимаю, как это может капать на нервы. Но вот увидишь, нет таких трудностей, из которых бы не существовало выхода. Не умирать же теперь!       — Почему я не могу просто умереть?       — Не говори так!       — Какой во мне смысл?       Ги Хун потер мокрые глаза плохо повинующейся рукой. Перехватив его за запястье, Ин Хо, совершенно не задумываясь и не колеблясь, поднес к губам чужую раскрытую ладонь и поцеловал.       — Родной, все будет хорошо, — зашептал он в его пальцы. И эта сломленная нежность не давала Ги Хуну шанса покончить с рыданиями. Каким же слабаком он сейчас выглядел. Не продержался и пяти минут! Измученный бегством, необходимостью притворяться и держаться, он знал, что понесло его куда не нужно. Но Ги Хун слишком устал притворяться, что все нормально. Что его боль — просто временные трудности, опыт, который закалит его. Он боялся думать о судьбе своей ноги, но мысли, как зловещие тени, бродили под его черепной коробкой, подсовывая самые худшие исходы.       Перебирая короткими поцелуями ладонь, Ин Хо безмолвно просил его остановиться. Казалось, его по-настоящему пугали слезы Ги Хуна.       — Почему ты не сказал мне? Ты разве не знаешь, что я выслушаю тебя, независимо от того, в чем дело. Ты всегда можешь рассказать мне о своих проблемах, сейчас и в любой другой раз, когда тебе это понадобится. Я никогда не откажу. Мне не важно, вместе мы или нет, я в любом случае скучаю и постоянно думаю о тебе с момента, как ты появился в моей жизни.       Ги Хун бессознательно придвинулся к Ин Хо, прильнув к нему, точно в поисках защиты и поддержки. Грубая ноющая потребность в ком-то близком и ценящем его, достигла своего болезненного предела. Руки Ин Хо тут же опустились ему на спину, подбородок лег на плечо.       — Я почти забыл, каково это: обнимать кого-то настолько холодного.       Намек обнять в ответ. Ги Хун тут же послушался. Ин Хо просунул руки ему под пальто. Ощупав Ги Хуна, он сурово задышал.       — Боже мой, Ги Хун, ты ешь хоть что-нибудь или живешь теперь на одних сигаретах? Ты скоро растаешь!       Ин Хо безвыходно покачал головой и, спохватившись, достал из бардачка батончик — судя по этикетке, протеинового содержания.       — Съешь! Сейчас же!       Не предложение, не просьба. Что-то сродни приказанию. Не дождавшись мгновенной реакции, Ин Хо начал вскрывать упаковку. Ги Хун перепугался, что если сейчас же не выйдет из ступора, то Ин Хо запихнет ему эту шоколадку прямо в раскрытый рот.       — Я не хочу! Какого хрена! — моментально вскинулся Ги Хун, прозвучав несколько эмоциональнее, чем задумывал. Ему очень не понравилось, что его в настолько уязвимом состоянии сделали абсолютной тряпкой.       Ин Хо строго посмотрел на него, но спорить не стал. Он бросил батончик обратно в отсек для хранения и захлопнул дверцу.       Стало совершенно тихо. Оба понимали: их мучает что-то похожее, но никто из них так и не решался начать. Возможно, в этом не было необходимости. Просто сидеть рядом и молчать было своего рода облегчением для обоих.       — И ты все это время ходил с этой грязной палкой… Почему?       — По поводу новой трости нужно было посоветоваться с врачом. Старая осталась у тебя дома.       — А мне позвонить не судьба?       — Ну ты же злился на меня.       Взгляд Ин Хо сделался совершенно ошарашенным. Затем что-то в нем потеплело, губы нашла улыбка.       — Я не злился на тебя, Ги Хун. Господи! Я никогда на тебя не злюсь.       Ин Хо коснулся его раскрытых на коленях рук. Скорее из личного спокойствия Ги Хун сжал его пальцы в своих. Тепло чужой ладони начало приятно подниматься по рукам, отзываться в груди горячими перекатами. Удивленный этому жесту, Ин Хо вновь поднес его пальцы к губам и поцеловал. Этому человеку всегда хотелось сделать больше, чем ему давали в ответ.       — Тогда что это был за фокус с исчезновением? — Ги Хун сжался, изумившись собственной честности. Руки Ин Хо в его захвате вздрогнули. Ги Хун засмотрелся. Изящные пальцы и красивой формы ногти. Его же пальцы больше не были изящно худыми, а стали болезненно тощими.       Разорвав прикосновение их рук, Ин Хо выпрямился в своем кресле. Он слегка повернул голову в сторону Ги Хуна, но так и не посмотрел на него.       — Я думал, ты этого хотел.       Холодная формулировка застала Ги Хуна врасплох. Он все еще не мог поднять головы. Шея не выдерживала такой тяжести, одно движение — и она просто переломится, как щепка.       — Ты этого добивался, — со злой иронией парировал он. — Получил, чего хотел, и просто испарился.       — А что я хотел?       — Трахнуть меня и выкинуть, — фраза прозвучала с непроизвольным вопросом. Ги Хун сам не понял, он спрашивал или утверждал.       — Ну так я хотел сделать это не один раз, прежде чем тебя выкинуть, а, допустим, сто, ты поторопился, — черты лица Ин Хо сделались почти грубым, тон стал суше и неприятно выразительным. — Какого черта, Ги Хун? Через какую червоточину матрицы к нам это вообще попало?       Он отвернулся к боковому окну, покачал головой с каким-то болезненным разочарованием.       — Так ты поэтому со мной переспал? Хотел побыстрее со всем покончить? Спасибо! Решение проблемы, которой никогда не существовало.       Ги Хун заметил, насколько искренне все это задевает Ин Хо. Как он пытается справиться с обидой и как долгожданная встреча не давала ей набрать обороты всерьез. Внезапно Ги Хуна начала мучить советь. Ему не нравилось сталкиваться с той стороной себя, которая способна причинить боль другому человеку.       — Ги Хун. Я всего лишь сделал то, что ты хотел: оставил тебя в покое.       Ги Хун резко поднял взгляд. И только теперь, привыкнув к темноте, заметил чужие зрачки, окруженные опухшим ободком век. Вид у Ин Хо был уставшим и даже вымотанным.       — Я пытался проявить себя, быть к тебе ближе, но что бы я ни делал, ты едва ли меня замечал. Ты решил душить все ростки наших отношений. Я шел то мягко, то напористо, то быстро, то медленно, но ты все равно сказал мне «нет». Так чего же ты хочешь теперь? Тебе не подходит такой тип, как я, и ты четко дал мне это понять. А я не изменился. Я все такой же: чрезмерно опекаю, о многом прошу, манипулирую, раздражаю и буду дальше всячески отравлять тебе жизнь…       Ги Хун ощутил себя как под прицелом — еще одно слово, и его уничтожат, растопчут мелкие зачатки его контраргументов.       — Ну значит, мне это нравилось!       Он сказал это с обвиняющей интонацией, но настолько искренне, что Ин Хо моментально оттаял. Он снова смотрел на Ги Хуна как прежде — очень мягким, чуть затуманенным взглядом. Всего-то стоило сказать одну фразу. Ги Хун знал, что ему больше ничего не придется говорить или делать. Ин Хо сам все сделает. Ему не придется изворачиваться, чтобы в чем-то признаться. Ин Хо поймет его молчаливый сигнал, утешит и спросит: «Это я причинил тебе боль?» Ведь теперь в его глазах Ги Хун выглядел как пострадавший в этой ситуации. Ги Хун так скучал по этому.       — А я? — аккуратно переспросил Ин Хо. — Я тебе нравлюсь?       Ги Хун дернул плечом в беспокойном сомневающемся жесте. У него отсутствовали какие-либо навыки подобных признаний. Раньше он мог говорить об этом жене, но теперь Ги Хун был уверен, что за подобными словами должны стоять сопутствующие им чувства.       — Все, что я видел в тебе поначалу, было не тем, чем оно кажется на первый взгляд.       — И что же это?       — Я замечал только манипуляции.       Ги Хун отвернулся к окну, засмотрелся на праздничные огни района.       — Мне нравится, какой ты свободный и открытый. Ты говоришь то, что думаешь, делаешь, что хочешь. Мне бы хотелось хотя бы каплю той свободы, которой живешь ты. У тебя есть для этого все. У меня — нет.       Ин Хо прижался губами к его плечу. Затем его лицо поднялось выше, остановилось у профиля Ги Хуна. В глазах Ги Хуна этот момент стал удивительно длинным. Осмелев, он поймал встречный взгляд Ин Хо, запечатал под своими веками, на мгновение прикрыв их.       — Удивительно выходит. Ты весь такой «уходи-проваливай, нет, иди ко мне, нет, лучше уходи». Мне нравится, честно. Если бы я только знал, что ты действительно не против и тебе тоже это нравится, я бы никогда не сдал назад. Опыт с тобой навсегда изменил мои вкусы на отношения. Ты гордый, но ласковый. Ты одно сплошное противоречие. Тебя сложно сделать счастливым. Даже когда ты счастлив, ты грустный. Но мне нравятся сложные задачи.       Ин Хо поцеловал еще влажный от снега висок. Прикрыв глаза, Ги Хун просто дышал, наслаждаясь наконец этим славным свершением. Момент, которого он так хотел, наконец-то исполнился. Губы Ин Хо замерли на повлажневшем от мороза носу. Он поцеловал его веки, пока Ги Хун облизывал обветренные болезненно горячие губы. Словно давая разрешение, прося.       Они соприкоснулись лбами. Оба наклонили голову вниз, точно в покаянии друг перед другом.       — Как ты это делаешь, Хван? Как ты всегда проворачиваешь все так, что в итоге я за тобой волочусь?       Он скорее услышал, чем почувствовал, как Ин Хо улыбнулся.       — То, что ты видишь во мне — лишь отражение твоих ожиданий. Ну а вообще, есть один маленький секрет. Если хочешь что-то получить от человека, нужно сначала что-то дать. Получив аванс, человек будет... лучше стараться.       — Хах. Еще правила знаешь?       — Если хочешь, чтобы тебя выбрали, не проси об этом, если уже отказали. Лучше скажи, как сильно этот человек тебе нравится, лишний раз повтори, какой он замечательный. Ни один адекватный человек не захочет сбегать от таких слов.       — Ты отвратителен, — насмешливо хмыкнул Ги Хун. — Далеко пойдешь.       Незначительная болтовня обрела для Ги Хуна ощутимый смысл. Он знал, что о своих главных секретах и хитростях Ин Хо ему никогда не расскажет. Но теперь Ги Хун не так сильно нуждался в этом. Сейчас это не имело значения. Сейчас создавалось впечатление, что ему ничего не осталось, кроме как принять Ин Хо настоящим и покорно лечь у его ног. Он не мог бороться с ним и больше не хотел.       Ин Хо притянул его ближе, прижав голову Ги Хуна к своей твердой груди. Свет праздничного города удачно выхватывал мужское очертание в полутьме автосалона. Взгляд Ги Хуна потянулся к чужим чертам, к знакомой родинке на мочке уха.       — Я просто хочу, чтобы ты остался, — в этом тоне узнавалась нежная печаль по несбыточному, но очень желанному. — Я никогда и ни с кем такого не испытывал.       — Зачем, Ин Хо? — от теплого призвука его имени Ги Хун неожиданно и сам поплыл.       — Что, зачем?       — Я больной и старый мухомор, а инвалидность может быть большой проблемой...       — Для старика ты слишком незрело себя ведешь. Перестань себя унижать! В своей жизни ты встречал и еще встретишь кучу людей, которые назовут тебя дураком и уродом. Которые захотят унизить или научить тебя жить. Эта кучка людей ничего о тебе не знает. Так зачем ты прислушиваешься к их мнению о себе? Не будь с ними заодно и не подкармливай комплекс неполноценности.       Все слова сейчас, даже самые обыкновенные и банальные, стали для него необычайно ценными. Ему было важно все это услышать.       — Но ты не разделяешь мои идеи в поиске распорядителя игр.       Ин Хо с неясной Ги Хуну впечатленностью изучил часть его лица, которая была доступна его взгляду. Молчал и молчал, пребывая в душевных исканиях.       — Да. Это правда, — наконец озвучил он. Тема все еще раздражала его. Было заметно, как тщательно формулирует он вопрос, чтобы не скатиться в конфликт. — Тебе настолько важно, чтобы мир стал лучше?       — В мире слишком много ненависти. Мы убиваем друг друга, грабим, насилуем и порабощаем.       — Ги Хун, посмотри на себя. Как ты можешь заботиться о чужих нуждах, если даже о себе заботиться не можешь? — он провел руками по его плечам, растирая их и прижимая Ги Хуна ближе к себе. — Пожалуйста, просто подожди. Сейчас ты в плохом состоянии.       Прежде внутри Ги Хуна теплилась надежда: Ин Хо передумает. Он сказал свое агрессивное «нет» в порыве накопленных эмоций. Сейчас же несогласия были высказаны с холодной головой и глубокой уверенностью в их правдивости.       — А еще мы портим друг друга.       — Я тебя порчу. Когда уже и ты меня немного испортишь?       — Я говорю серьезно. Мы же постоянно спорим. Вот эти вот отношения, где люди бесконечно друг другу нервы портят — это не для меня. Мне пятьдесят, а не двадцать, я не считаю вечную драму романтичной. Я престарелый неудачник с вагоном проблем и слабым здоровьем. Из сентиментального неунывающего человека я превратился в уставшего реалиста. У меня больше нет собственной личности. Так что зачем тебе это?       — Ги Хун, ты правда не понимаешь? Ты до сих пор не знаешь, как я к тебе отношусь и что чувствую? Мне нужно сказать вслух? — он отпустил его из объятий, чтобы сжать в своих больших ладонях его маленькое лицо. — Я в тебя влюблен!       Его полный нежными эмоциями взгляд изучил каждую черту. Ин Хо задержался на губах, прежде чем снова вернуться к глазам. Невесомый поцелуй лег сначала на тонкую кожу под веком Ги Хуна, на очень чувствительное местечко у крыла носа, в уголок рта… Наконец рот Ин Хо влажно сомкнулся на его верхней губе, прося разрешения проникнуть глубже. И Ги Хун открылся ему. В голове мгновенно помутнело. Сердце пульсировало в горле и казалось чересчур оглушительным. Через каждое прикосновение — губ, пальцев, — Ин Хо выражал свою нежность и привязанность. И у него очень хорошо получалось говорить о чувствах без слов. Ги Хун ответил, уже не сомневаясь. Его поразило, с каким отчаянием и удовольствием он бросился в этот поцелуй, позволяя чужому вкусу прокатиться по нёбу. Их диалог наконец-то складывался.       Ин Хо вдруг глухо простонал в его рот. Вибрация от этого звука прокатилась по языку, по внутренней стороне щек. Их припухшие губы продолжили нежно скользить друг по другу, время от времени отрываясь, чтобы сменить угол.       Ги Хун уперся лбом в лоб Ин Хо, закрыл глаза. Какое-то время они, не отрывая лиц, делили дыхание.       — Спасибо, что пришел.       — Я всегда приду. Только позови, — едва у него появились лишние силы, Ин Хо коротко чмокнул Ги Хуна в уголок рта. — Однажды я хотел, чтобы кто-то пришел, но мне некого было позвать.       — После смерти жены?       — Да.       Ги Хун знал, тема эта слишком чувствительная, особенно для этого момента. Поэтому предпочел вернуться на шаг назад.       — Так ты ждал, когда я позову?       — Я думал, ты меня видеть больше не хочешь.       Он фыркнул.       — Когда это тебе мешало?       Мазнув губами по чужой щеке, Ин Хо принялся рассыпать поцелуи по поросшей щетиной коже. Ги Хун едва слышно издавал полузадушенные звуки, будто не мог вздохнуть. Накопительный эффект от чужих прикосновений действовал на него убийственно. Но сейчас Ги Хун предпочел бы умереть именно так.       — Мне жаль, что я так легко отпустил тебя в тот день. Просто я уже не знал, как мне следует вести себя, чтобы тебе не навредить. Я хотел знать, что ты чувствуешь. Хотел знать, что я не причина еще одной болезненной проблемы в твоей жизни. Но я слишком много вмешивался. Тебе понадобилась пауза. Я отступил.       Было даже смешно, как от одной крайности Ин Хо перешел к другой. Сейчас это показалось абсолютно невыносимым. Ин Хо говорил откровенно правильные здоровые вещи. Просто они Ги Хуну были больше не нужны.       — Почему, когда люди пытаются помочь, на самом деле только мешают или мучают?       — Ты не мучаешь меня.       Ин Хо крепче обнял его. Он все это время приобнимал его, хотя и весьма периферически, пока только пробуя границы его доверия. И вот наконец-то сделал это по-настоящему. Ги Хун охотно подался навстречу. Они были словно два юнца, которым перепал момент позажиматься в углу.       — Прости за то, что произошло в прошлую встречу. Это было так глупо. Я вовсе не пытался удивить тебя каким-то роскошеством. Я лишь хотел показать тебе, что жизнь бывает легкой. Жизнь без ощущения гонки и долга. И со мной у тебя самый очевидный сценарий.       Еще с момента признания Ин Хо в чувствах Ги Хуна сковала необъяснимая потребность сказать что-то обещающее, передать, как много в произнесенном им силы и искренности, которые прежде Ги Хун не осознавал или не принимал.       — Ин Хо, я…       Настойчивый поцелуй нашел его губы, смазывая последнее слово. Ги Хун опустил голову, грустно покачал головой.       — Я не могу сказать то, чего ты ждешь. Но я хочу, чтобы ты знал: ты мне очень дорог. Может пока не так, как ты бы того хотел…       Ин Хо взял его за руки. Желание возобновить контакт расценивалось Ги Хуном не только как жест теплоты и поддержки, но и доказательством интереса к его признанию. Ин Хо его оценил и не нашел малодушным или недостаточным.       — Я скучал по тебе.       Ги Хун с интересом следил, как его пальцы нежно поглаживали в своих руках. Это была спонтанная, бессознательная ласка. Форма заботы. Знак внимания. Желание касаться, любить физиологически, быть ближе. Скорее всего, Ин Хо даже не задумывался о том, что делает.       — Я тоже по тебе скучал, — Ги Хун поцеловал чужой подбородок. Ин Хо на мгновение закрыл глаза, глубоко выдохнув через нос. — Как бы это ужасно ни звучало, но у меня сейчас никого, кроме тебя, нет.       — А твоя дочь?       — А что моя дочь?       — Почему ты не с ней?       Подсердечная грусть тут же напомнила о себе тянущим нытьем.       — Сложно начинать все заново с человеком, которым слишком долго пренебрегал. Когда она только выросла? Я даже не заметил. Я ничего не знаю о ней. Я не был рядом в самые главные моменты ее жизни. Она меня любила, хоть я этого не заслуживал. Она прощала меня столько раз. А у меня же всегда находилось что-то поважнее нее. Я только через год сообщил ей, что бабушка умерла. Трусил позвонить маленькой девочке целый год.       Ин Хо отвернулся к лобовому окну, о чем-то надолго задумавшись.       — Хочешь, я сделаю так, что она с семьей навсегда вернется в Корею?       Ги Хун даже вздрогнул от этих слов. Ин Хо действительно имел такое влияние?       — Как ты это сделаешь?       Ин Хо медленно обернулся к нему. Тон его был серьезным и непререкаемым:       — Я все для тебя сделаю.       Однако у Ги Хуна не было глупых иллюзий.       — И что дальше? Как будто она после этого меня полюбит, я перепишу свою жизнь, отмотаю время назад и стану хорошим отцом. Я уже упустил самое важное. Я уже лишился ее. Из-за скачек я потерял все! Я потерял семью, я потерял Ка Ён.       — Но сейчас ведь все по-другому.       — Я ничем не заслужу ее любовь. Привязанность, зависимость, благодарность, но не любовь.       — Ги Хун, — вдруг требовательно позвал Ин Хо. — Меня ты никогда не потеряешь. И ты никогда меня не разочаруешь. Что бы ты ни сделал, куда бы ты ни пошел, я всегда последую за тобой и буду на твоей стороне. Просто позволь мне быть ближе. Не отталкивай меня.       — Я не отталкиваю. Я тебя боюсь. Иногда я просто не знаю, чего от тебя ожидать.       — Я перед тобой тоже всегда нервничаю. Все боюсь ошибиться.       Телефон подал сигнал, который каждый день всю предыдущую неделю Ги Хун ждал с нетерпением. На экране высветилось уведомление от приложения: «Можете выкурить сигарету».       — Можно покурить в окно? — спросил Ги Хун. — Я бросаю курить, и это долгожданная третья сигарета за день.       Ин Хо нажал на кнопку, и окно со стороны Ги Хуна открылось. Он подкурил и сделал глубокую затяжку.       — Почему вдруг ты решил бросить?       — Появилась слишком сильная зависимость.       В задумчивости Ин Хо погладил собственный подбородок, усмехнулся.       — Знаешь, одна моя подруга всегда говорила: «Ничто нельзя считать зависимостью, пока ты за это не сосешь член».       Глоток дыма застрял у Ги Хуна в горле. Он только чудом не подавился. Ги Хун резко повернулся к улыбающемуся шутнику.       — Думаешь, ты такой смешной? Хван, это даже для тебя было слишком!       Спустя одну выкуренную сигарету и один небольшой спор о вкусах в юморе, они снова поцеловались.       Время от времени Ги Хун разглядывал Ин Хо, испытывая странное удовольствие и облегчение, что теперь может себе это позволить. Больше не нужно отводить глаз. А ты красивый. До встречи с Ин Хо Ги Хун никогда не оценивал мужчин в этом смысле. Он редко видел и признавал их привлекательность. Тем не менее сейчас он был абсолютно точно убежден: перед ним находился самый прекрасный из них.       — В твоей квартире наверняка воняет шпаклевкой, — как бы невзначай пробросил Ин Хо. А затем уже конкретно оформил свою идею в полноценное предложение: — Поехали ко мне. Хочу отвезти тебя к себе домой.       — Шпаклевка из-за морозов еще и не сохнет долго, — тоже между прочим заметил Ги Хун.       — Это знак. Вселенная хочет, чтобы мы были в жизнях друг друга.       Тяжелое чувство в груди Ги Хуна, достигшее громадных размеров и сил, все угасало, пока вовсе не потеряло свою власть над ним. Тишина снова была спокойной.

…

      Поцелуй перед домом вышел глубоким, непрерывающимся. Ин Хо прошелся руками по складкам брюк Ги Хуна, очертил линию от бедра до талии... Затем сжал до сладкой боли ягодицу. Ги Хун сдавленно промычал, вцепился в чужие плечи. Его ширинка топорщилась домиком. Тело ныло от предвкушения. Оно победило и собиралось в полную насладиться своей победой, утолить свой голод, заставив Ги Хуна признать безоговорочное поражение.       Они торчали в машине уже четверть часа. Кто первым выскажет все, что должно быть сказано, прежде чем они войдут в дом? Впрочем, потребность что-то говорить вскоре сама собой ушла на второй план.       Ги Хун позволил Ин Хо помочь ему с верхней одеждой. Но не дал взять себя на руки.       — Ну уж нет!       — Пожалуйста.       — Нет, Ин Хо.       Однако перед входом в старую спальню Ги Хуна Ин Хо решился на еще одну попытку. Он двинулся по комнате уверенным твердым шагом уже с Ги Хуном на руках. Вес взрослого мужчины едва ли нарушал его равновесие.       Ин Хо усадил его на край матраса, а сам расположился на полу у его ног. Ги Хун так и не отпустил его плеч. Он все трогал и трогал. Казалось, его вечно холодные онемевшие пальцы наконец-то почувствовали тепло, а сам Ги Хун снова ожил. Он растворился в этом моменте, забывая о существовании пространства, времени и собственного имени. Ги Хун предвкушал, зная, что сейчас ему будет хорошо. Человек рядом с ним просто не умел по-другому.       — Можно тебя раздеть?       Получив разрешение в виде множественных кивков, Ин Хо принялся за дело.       Сначала он снял обувь. Медленно, правый, а затем и левый ботинок.       — Я скучал по тебе. Так сильно.       Ги Хун снова чувствовал на своем теле этот вбирающий взгляд, это особенное внимание, граничащее с восхищением.       — Как ты мог не знать?       — Что?       — Что я обожаю тебя. Что я в тебя влюблен по уши? Ты был моим желанием на каждый день рождения, на каждый Новый год. Ты был моей падающей звездой с неба.       — Ну хватит уже, трепло! — Ги Хун поймал его за грудки и поцеловал. Он задел подбородок краешками зубов, переместился на шею, дразня легкими укусами и покрывая напоследок аккуратными поцелуями. Чужой кадык чувственно двигался под кожей. Ин Хо не торопил, с любопытством выжидая, пойдет ли Ги Хун дальше или остановится и отдаст инициативу. И Ги Хун использовал эти капли отмеренной ему власти. В паху чувствительно пульсировала вскипевшая кровь. Телу, привыкшему к вниманию, напомнили о том, чего оно лишилось. И каждая его клеточка отвечала теперь острой потребностью. Нужда была ассоциативна с вполне конкретной личностью. Вполне конкретным сексом.       Ин Хо спустился руками по лодыжке и, поддев резинку носка, потянул его вниз.       — Я сам, — неуверенно и даже робко запротестовал Ги Хун.       Ин Хо перехватил его тянущиеся руки и поцеловал ладони. Затем надавил на торс, укладывая Ги Хуна обратно на матрас.       — На кровати ты выглядишь еще желаннее, чем был когда-либо до этого.       Ин Хо сжал своей большой ладонью его узкую тонкую пятку. Чувствительный нерв у свода стопы заставил Ги Хуна дернуть ногой. Но Ин Хо удержал ее, не дав себя случайно лягнуть.       Вскоре Ги Хун остался в одном белье. Ин Хо привлек его к себе и прижался лбом к животу. Затем коснулся Ги Хуна губами через ткань трусов.       — Мой идеальный.       Ги Хун знал, как ужасно выглядел. Как тонка его кожа на ребрах. Ни жировых отложений, едва ли оставшиеся мускулы, почти высохшие. Тонкий торс и узкие бедра. Однако Ин Хо был влюблен. А влюбленные глаза недостатков не видят. Именно там, в тот самый сокровенный момент, Ги Хун понял, как необычайно дорожит Ин Хо. Дорожит так, что готов превращаться в круглого доверчивого дурака, едва Ин Хо его об этом попросит.       Ги Хун догадывался, что эта близость выйдет иной. Никогда раньше и никогда после более недоступной ему. Его возбуждало чужое дыхание на коже, прохладные пальцы Ин Хо, касающиеся его ног. Соблазняла и тоска по этому человеку, которую наконец-то заглушили. Он устал держать оборону. Устал все контролировать. Он больше ничего не решал. Ги Хун передал контроль в жажде позволить себе быть наконец-то свободным.       Поцелуи закружили по плечам, по выраженной впадинке между грудными мышцами. Они оставляли на коже каллиграфически написанное имя Ин Хо, напоминая, как всецело Ги Хун ему принадлежал. Как Ин Хо притянул его обратно за крепко связывающую их нить.       Задыхаясь, он отстранился. Языком провел по своим губам, словно пытаясь удержать вкус чужого тела.       — Подожди меня здесь минуту.       Ги Хун потянулся за Ин Хо, не дав ему отстраниться.       — Я пойду с тобой! — с испугом заявил он и намертво вцепился в чужие плечи. Слишком нетерпеливыми, слишком грубыми руками, словно его тело забыло или вовсе не знало, как просить нежно. Ин Хо снял с себя его ладони и по очереди их поцеловал.       — Я вернусь.       Пока Ин Хо не было, Ги Хун осмотрел комнату. Здесь ничего не поменялось. Казалось, он только что вышел в эту дверь и тут же вошел обратно, застав ту же обстановку, те же предметы, несдвинутые с места даже на миллиметр.       Ин Хо вернулся с тюбиком лубриканта и лентой презервативов в руках. Он начал раздеваться, пытаясь найти подсказку на лице Ги Хуна. В ответ Ги Хун взволнованно улыбнулся.       Их языки нежно соприкоснулись друг с другом. Губы Ин Хо были слегка напряжены, а рот оставался горячим.       Откинув одеяло в сторону, Ин Хо снова сел у края кровати и нежно поцеловал синяк на коленке Ги Хуна. Это было прикосновение, призванное не возбуждать, а напомнить, прикосновение, которое добавляло вес словам о чувствах. Затем он поцеловал тонкий шрам на сухом бедре. Один из немногих рубцов на теле, что не напоминали Ги Хуну о собственных ошибках. Просто неудачный эксперимент в детстве и неудачное приземление с дерева.       Ин Хо погладил его маленькую спину и аккуратно, бережно уложил Ги Хуна на кровать. Он принялся трогать груди, сжимать, как если бы хотел свести их вместе. Чувствительные грудные мышцы отзывались на ласку. Ги Хун потрогал сжимающие его руки, показывая, что те могут действовать смелее. Тогда Ин Хо с новообретенной смелостью припал к его груди, начав оставлять на ней влажные пульсирующие поцелуи. Язык лизал и слегка прикусывал кожу ореол. Ладони гладили бедра, мягкие линии талии. Касания губ постепенно приблизились к подмышечной впадине. На лице Ги Хуна вспыхнуло смущенное изумление. Он попытался прижать плечи плотно к торсу, но Ин Хо все равно умудрился добраться до чувствительного участка. Он продолжил целовать и посасывать тонкую кожу у ребер, обдувая подмышечную ямку неровным дыханием. А затем поцелуй ушел выше, прямо к соединению между рукой и туловищем. Это было ошеломляющим открытием. Ощущения вышли экстремально чувствительными, у грани раздражения и щекотки. Дыхание Ги Хуна каждый раз замирало, когда касания Ин Хо забирались в подмышечное углубление. А как только его полноценно поцеловали там, он весь задрожал, втянул в себя воздух так, что заболели легкие. Было щекотно, но до одурения приятно.       Его реакция в высшей степени заинтересовала Ин Хо. Он выглядел довольно увлеченным своим занятием, давая понять, что зачатки брезгливости у него полностью отсутствовали. Ги Хун был уверен в своей гигиене. Просто это все показалось ему странным, но необыкновенно возбуждающим.       Колено Ин Хо постепенно вклинилось между ног Ги Хуна. Тот с силой сдавил его, потерся пахом, прочувствовав каждой мышцей каменные напряженные мускулы. Нога Ин Хо плавно задвигалась между бедрами, осторожно надавливая. Услышав стон в качестве сигнала одобрения, Ин Хо пролез рукой под ягодицу. Сжав ее, он заставил таз Ги Хуна задвигаться навстречу, подмахивать и усиливать эффект от их соприкосновения.       Тело Ин Хо плавно нырнуло ниже, пальцы подхватили белье и ловко стянули его по ногам. Собственный мокрый член шлепнул Ги Хуна по животу. Ин Хо опустился лицом к его паху, заставив Ги Хуна тут же свести колени и вытолкнуть его из пространства между ног.       — Не надо.       — Что у тебя за проблема с этим?       Ги Хун отлично помнил, как быстро сдался в прошлый раз. Конечно же он стеснялся своего удовольствия, что имело все шансы и в этот раз слишком скоро его ошеломить.       Сначала язык Ин Хо потрогал головку короткими влажными мазками. Скользкое кружение ударило по обнаженным нервам, как наэлектризованный кнут, наградив их особыми метками, невидимых глазу и отзывающихся только в момент прикосновений. Ин Хо будто бы чувствовал ощущения Ги Хуна, каждый раз уводя ласку в нужном направлении. Он покружил языком около прорези на головке и, покачивая головой, стал направлять член глубже. Полностью налитой, тот начал пронзать плотное кольцо пальцев и губ.       Ги Хун попытался сомкнуть полусогнутые ноги, потянул на себя покрывало. Ему не было холодно, но мысль об одеяле, которое можно накинуть на себя в качестве защиты, заставляла укрыться. Он списал чувства стыда на долгий перерыв в сексуальной близости с этим человеком. Уже потом понял, что искать комфорт подобного толка сейчас абсолютно бесполезно.       Ин Хо отстранился, чтобы глотнуть воздуха и попросить:       — Постони для меня.       Продолжив свой чувственный глубокий поцелуй, он вернулся к телу Ги Хуна уже с более уверенным темпом. Ги Хун утопал во влажной мягкой теплоте. Темноволосая голова покачивалась и покачивалась в такт над его пахом. От судорожных глотков Ин Хо все тело буквально прошибало.       Член вдруг снова выскользнул, мазнул по губам Ин Хо чувствительным кончиком. Прохлада снаружи показалась ледяной по сравнению с жаром во рту.       — Не смущайся собственной реакции. Ты меня тоже заводишь.       Ги Хуна снова вернули в соблазнительно влажную глубину. Каждая такая пауза была наполнена нежностью. Ин Хо целовал и гладил его, постепенно расслабляя. Он то осторожно проходился сомкнутыми губами по истекающему стволу, то с силой всасывал в себя всю длину. Сменяющие друг друга плавные и активные движения провоцировали неконтролируемые содрогания.       О господи.       Ги Хун чувствовал, что готов отдать все ради этого вида ласки. Только бы она повторялась снова и снова. Упираясь пятками в кровать, он поддался немного вверх в попытке приблизиться к источнику удовольствия. Все острее чувствовалось, как внутри отзывчиво задрожало от сладкого напряжения, как под веками загораются огни ярче Соллаля.       Худые бедра мелко затряслись. Ги Хуну вдруг стало мало рта Ин Хо, он с жадностью искал его взгляд и наконец нашел в нем то же выжигавшее желание. Глядя в его сверкающие уязвимостью и доверием глаза, Ин Хо не планировал останавливаться.       — Ин Хо! — имя слетело с уст Ги Хуна, как живое существо. — Подожди.       Взгляд напротив пьяно поплыл. Нависнув сверху, Ин Хо поцеловал Ги Хуна необычайно мягкими мокрыми губами. Он оценил, что не услышал привычное «нет». Ему хотели высказать предпочтения по продолжению. Собственный вкус растворяется в слюне Ги Хуна, подействовав на него возбуждающе.       — Как ты хочешь? Скажи. Я хочу дать тебе больше. Просто скажи, как.       Скрывать свои чувства уже не имело смысла: они оба прекрасно видели, какое желание вызывали друг в друге. Ги Хун погладил Ин Хо через белье. Поняв чужой сигнал, тот освободил себя и помог приласкать направляющими движениями. Кулак на члене забуксовал: кожа оказалась немного сухой. Ин Хо провел по всей длине чужими пальцами, чтобы собрать влагу. Затем притянул кисть Ги Хуна к лицу и без какой-лицо брезгливости поцеловал пальцы в смазке.       — Я не знаю, смогу ли… Моя нога…       Ин Хо замер, раздумывая.       — Мы ее не потревожим, — в складках сброшенного покрывала он нашел декоративную подушку, помог Ги Хуну расположиться на боку и уложить на нее больную конечность. В таком положении, с приподнятым бедром и согнутой в колене ногой, он демонстрировал Ин Хо абсолютно все. Но тот все равно мягко оттянул его ягодицу. Едва Ги Хун весь сжался от изумления и скромности, Ин Хо попросил:       — Расслабься. Дай мне посмотреть.       Он надавил пальцем на задницу. Без проникновения, просто погладил круговыми движениями колечко мышц. Ги Хун не шевелился, смотрел вперед и от избытка эмоций хватал воздух ртом. Он слышал чужое тяжелое дыхание и быстрые мокрые движение кулака по члену. Что там такого привлекательного и возбуждающего Ин Хо нашел, Ги Хун не представлял.       Прикосновения на секунду исчезли, чтобы затем вернуться уже другими: Ин Хо смочил палец слюной и снова принялся теребить его зад. Подушечки смелее погладили вход, ласково касаясь вокруг, но все еще не проникали внутрь.       Все пьяно плыло перед глазами. Ги Хун даже не был уверен, что все еще находился здесь. Этот мягкий ритм дразнил до безумия.       Из любопытства он завел руку за спину, потрогав Ин Хо за член. Тот замер на секунду, дав себя поласкать, а следом лег позади.       — Прогнись немного в спине и прижмись ко мне. Теперь откинь голову. Сможешь приподнять ногу повыше? Да, именно так. Не своди их вместе. И расслабься.       Ги Хун расслабился не столько из-за просьбы, сколько из-за приятного ощущения от соприкосновения с твердой грудью и бедрами.       — Мне нравится, как ты доверяешь мне, — прошептал Ин Хо.       Ги Хун расслышал, как клацнула крышка лубриканта, как пальцы вскрыли фольгу и неторопливо раскатали презерватив по члену, а затем обильно смазали его. От этих звуков в ушах почему-то стало щекотно, а в животе — горячо. Ин Хо поцеловал его шею, согрел дыханием и без того пылающие уши, а следом носом зарылся в волосы на затылке. Рукой он направлял себя, медленно проникая внутрь и все добавляя смазки.       Первая растяжка заставила дыхание сбиться. Это не было полноценной болью. Просто Ги Хуну казалось, что он вот-вот лопнет.       Наконец, тепло Ин Хо полностью наполнило его. Придерживая Ги Хуна за талию, он начал медленно покачиваться. Понемногу движения стали нарастать и будоражить своей точностью. Ощущения сладко концентрировались в паху и на кончике головки. Ги Хун издавал сдавленные, едва различимые постанывания. С ним так аккуратно, так бережно обращались, зная, что его телу пока не нужно больше. И оно с удовольствием откликалось в ответ. Оно уже знало Ин Хо.       В комнате усиливались тяжелые вздохи, смешанные со звуком скольжения и шлепков.       Член толкнулся в Ги Хуна, медленным плавным движением вошел на середину, но Ин Хо вдруг так же неторопливо покинул его тело. Бедра Ги Хуна непроизвольно подались назад, словно в просьбе вернуться. Он обернулся через плечо и увидел, как Ин Хо снимает презерватив.       — Ты не против?       — Да.       Ин Хо улыбнулся, чмокнув покрасневшую вершинку раковины уха.       — «Да» — ты не против или «да» — ты против?       — Давай.       Он с охотой выкинул резинку куда-то на пол, снова смазал себя и пристроился.       — Я чист, — прошептал он между поцелуями в шею Ги Хуна.       — Я тебе верю. Я тоже чист.       — Я знаю.       Ин Хо снова проник в него, и Ги Хуну показалось, он почувствовал каждый изгиб, каждую вену приятно распирающего его органа.       Скольжение стало лучше, словно Ин Хо убрал между ними невидимое препятствие. С методичной точностью он принялся направлять движения своего тела, вгоняя себя все дальше и поглаживая Ги Хуна по истекающему члену.       Влага из смазки и пота собралась внутри бедер, разливая по коже отвлекающую щекотку. Чтобы избавиться от этого ощущения, Ги Хун приподнял бедро на подушке выше. Ин Хо получил такую необходимую ему отдачу чужого тела и продолжил свой плавный терпеливый процесс, не сбиваясь, не останавливаясь. Низким голосом он шептал что-то до одури милое. Что-то о своих чувствах и желаниях. Что-то в своем духе, без тормозов и личных границ.       Нарастающие движения полностью заполнили Ги Хуна. Поцелуи растягивались, ложились на кожу его шеи и плеч. Скольжение во влаге давалось легко, позволяя Ин Хо проникать до самого предела. И по мере того, как тело Ги Хуна принимало чужое вторжение, его бедра начинали отвечать несмелыми покачиваниями навстречу. Ин Хо что-то трогал внутри него, добавляя к этому новому чувству стимуляцию снаружи. Ги Хун был сражен насыщенностью этого ощущения. Вскоре ему захотелось большего контроля и участия, чтобы получше исследовать эти новые захватывающие его эмоции. Он сладко промычал в ответ на скользкие короткие выпады внутри. Подвигал бедрами, привыкая к полноте. С каждым новым движением все больше ему хотелось резкости. Ги Хун сводил лопатки, прогибаясь и подмахивая. Нещадно елозил ягодицами по чужому паху, буквально подставляя свое тело под использование. Ин Хо позволял Ги Хуну сжиматься и разжиматься на себе, изучая процесс и свой отклик на него.       Совершенно не ожидав от себя, Ги Хун сосредоточился только на том, как член таранил его узкую сжимающуюся задницу, чьи упругие мышцы точно доили Ин Хо.       Человека раскрывает человек. Кто это сказал?       — Вот так, бери меня, — тихо похвалил задыхающимся голосом Ин Хо.       Гладкая и идеальная по своей форме и размеру головка гладила его стенки так правильно. Ги Хун не переставал извиваться, создавая больше трения. Хотелось сказать вслух, как ему хорошо, но он боялся сделать это косноязычно и невпопад. Ги Хун повернул голову и посмотрел вниз, туда, где соединялись их с Ин Хо тела.       — Могу я чуть сильнее? — попросил Ин Хо у самой шеи.       — Да-а, да.       Набрав скорость, Ин Хо усилил поглаживания на члене Ги Хуна. Он толкал их обоих к краю. Пот лип по вискам Ги Хуна. Общие вдохи и стоны раздавались все громче. Казалось, комната становилась скользкой от их дыхания. Пронизанный мускусом воздух приобрел насыщенную густоту и тягучесть. Шлепки плоти о плоть вдруг сбились с ритма: от Ин Хо уже шла тяжелая энергетика. Несколько точных движений, и он поймал подходящий для финала ритм.       — Можно я кончу в тебя?       Ги Хун лишь ахнул, открыто и выражено. Голова его вскипела.       — Это значит да?       — Да.       Измененный угол и темп сделали его высвобождение ярче. Ги Хуна пронзило волной дрожи. Он кончил всем телом, бедра дернулись в момент, когда между ними Ин Хо встретил и свое удовольствие. Его он обозначил немного резким, но точным толчком. Затихнув, он крепко обнял Ги Хуна со спины. Ин Хо удерживал его на своем члене и не отпускал, пока последние спазмы не прошлись по бедрам Ги Хуна.       Наконец, Ин Хо вытащил подушку из под его ноги, помог расположиться удобнее на кровати. Он мягко погладил податливое, будто тряпичное, тело, снимая с кожи капли пота.       — Что скажешь насчет праздничного ужина с шампанским до пищевой комы?       Ловя свое сбившееся дыхание, Ги Хун разлепил губы и пробормотал:       — Сейчас я готов съесть все, что у тебя в холодильнике.

…

      Он существовал между сном и явью. Полноценно уснуть ему не давали бродившие по его телу поцелуи, поглаживания и легкие проникновения. Это то и дело плавно, но раздражающе будило его. Человек рядом с Ги Хуном уже напитал его своей лаской и своим благоговением настолько, что новые интимные прикосновения воспринимались слишком остро. Кажется, Ги Хун отвечал. Просто, будучи в пространной отстраненности, этого совершенно не помнил.       В 3:25 Ги Хун был окончательно вымотан. Он резко сел в постели и запричитал:       — Хван! Я все понимаю, но сейчас почти четыре утра. Я весь в твоей слюне и сперме, у меня натерт каждый сантиметр тела, а яйца гудят от пустоты... Пожалуйста, Господи, ляг спать, — нависнув над ошарашенным Ин Хо, он подтолкнул под его бок одеяло. — Усни уже, я тебя прошу!       Широко заулыбавшись, Ин Хо наконец-то вытянулся в кровати и успокоился.       — Прости, я увлекся и не уследил за временем.       — Время ни при чем! Ты разве не устал?       — Ты прав, — согласился он, уже закрыв глаза. — Мне тоже нужно немного подремать.       Ги Хун недовольно побухтел на всю ситуацию, но в своих же интересах решил все же уточнить:       — Я не сказал нет, а предложил перерыв.       Он видел, как чертов Хван едва ли справился с самодовольной улыбкой.       Ги Хун выждал пять минут, пока Ин Хо уснет, чтобы затем уютно спрятаться под его боком.