Реституция

      Первое, что он почувствовал после пробуждения — крепкий обхват руки. Она лежала поверх его плеч собственнически, словно охраняя. К спине прижимался обнаженный торс Ин Хо так тесно, что можно было услышать не только чужое дыхание, но и стук сердца.       Около часа Ги Хун провалялся между сном и явью. Время от времени он ощущал маленькие точечные прикосновения губ к своей шее, затылку, плечам. Как только Ин Хо понял, что Ги Хун окончательно проснулся, то заговорил:       — Доброе утро. Твой телефон звонил.       — Это напоминание выкурить сигарету.       Ин Хо щекотно хмыкнул ему в затылок.       — Приложение на телефоне. Это не про тебя.       — Думаешь, я совсем древний?       — Нет, но тебе кто-то подсказал это, — рука скользнула под одеяло и легла на талию. — Ты был с кем-то за это время?       Ги Хун тихо усмехнулся. Удивительно, как Ин Хо воспринял сущую ерунду в совершенно другом ключе.       — Это что, приступ ревности?       — Кто? — с напускной угрозой начал Ин Хо. — Женщина? Мужчина? Где он тебя трогал?       Хорошего ответа ему было не придумать, поэтому Ги Хун ехидно помалкивал. Ему нравилось балансировать в своих высказываниях и поведении на грани, тем самым играя на нервах Ин Хо. Ни разу за свою жизнь он ни на кого так не действовал.       — Ты хоть понимаешь, что натворил, как подставил бедолагу? Я же убью этого жалкого червяка, кем бы он ни был, я убью его своими же руками, — Ин Хо мягко перевернул его на спину и навис сверху. В его взгляде отчетливо вылавливались опасные искры. — У тебя же не было никого, да? Ты просто хотел меня разозлить? Тебе нравится, когда я зол, когда я заявляю на тебя свои права!       — Успокойся! Моя дочь мне рассказала об этом приложении, доволен?       Ин Хо воспользовался моментом, чтобы поудобнее устроиться между его бедер. Ги Хун без всяких возражений поддался. Внутри поселилось странное ощущение, которому чертовски нравилось происходящее. Пальцы Ин Хо подхватили его под коленом, принялись разминать задеревеневшую икру. Движения были медленными и ненаправленными. Только теперь Ги Хун сполна ощутил ломоту во всем теле.       — Ты немного дергался во сне. Бормотал что-то.       Ги Хун точно помнил: сегодня ночью ему снилось то, что он так отчаянно желал вспомнить.       Большие руки погладили его бедра, слегка нажали на мышцу. Продолжения хотелось жутко, однако хотелось, чтобы Ин Хо его уговорил. Ведь он умел делать это просто потрясающе.       С коротким сдавленным стоном Ги Хун вытянул вперед здоровую ногу. Реакция впечатлила Ин Хо. Недолго думая, он устроился над ним и начал разминать его плечи. Пока это не совсем походило на прелюдию. Тем не менее, оказалось безумно приятным.       — Перевернись, я пройдусь по спине.       — Тебе вовсе необязательно это делать.       — Я знаю. Я хочу. У меня своя выгода.       Ги Хун без колебаний перекатился на живот. Матрас под весом двух тел прогнулся сильнее, на обнаженную спину легли прохладные сухие ладони. Ги Хун инстинктивно вздрогнул, напрягся.       — Я сделаю массаж, но за это пощупаю, где хочу, — выдохнул Ин Хо ему прямо в ухо, и от этого горячего шепота по позвоночнику пробежал ток, не имеющий никакого отношения к боли в мышцах.       — Тебе не лень? Я по утрам хочу только умереть.       Ин Хо хмыкнул, как если бы Ги Хун не понимал элементарных вещей.       — Нет, не лень, — ладони спустились к пояснице, очерчивая большими пальцами позвонки.       — Ответной услуги от меня не жди. Как уже было сказано, по утрам я хочу только умереть, а не напрягаться.       — Я и не жду ответной услуги. Не люблю, когда кто-то месит мне мышцы, для меня это чересчур чувствительная процедура.       Ги Хун не сомневался: утренний массаж делают только в случае, если тебе за него платят, либо ты души не чаешь в человеке и его удовольствиях. Сам Ги Хун ни за что не стал бы делать нечто подобное для обычного проходного через его постель. И хотя для Ин Хо это был лишний повод его полапать, какая разница, если это оказалось приятно в обе стороны.       Твердые и сильные пальцы начали медленно разминать забитые мышцы шеи. Методично, с почти профессиональной жесткостью и знанием дела, Ин Хо продавливал каждый узел, каждое зажатие. От его прикосновений боль уходила, сменяясь глубоким, расслабляющим жаром.       — Не стони так, — зашептал Ин Хо около уха Ги Хуна.       — Не будь так хорош в этом!       Ин Хо отвернулся, чтобы поискать в прикроватном ящике крем. Боковым зрением Ги Хун наблюдал за ним. Изящная трапециевидная образовывала покатый подъем. Плечи плавно соединялись со сводом шеи, а узкая талия составляла привлекательный контраст с широкой грудью.       В какой-то момент Ги Хун уловил интимность момента. Они вели себя как пара. И это вмиг заставило его задуматься, а кем они вообще друг другу приходились теперь.       Ин Хо начал покрывать его шею и плечи клюющими вороватыми прикосновениями губ. Было щекотно. Ги Хун лениво потирал места после каждого поцелуя.       — Ты такой странный.       — Я спущу твои брюки немного ниже?       — Оставь мой зад в покое!       — Не кипятись, Ги Хунчик, это все еще просто массаж.       Услышав слащавое прозвище, Ги Хун зашипел:       — Я убью тебя!       — Я никогда и не говорил, что собираюсь жить долго.       — Тебе ночи мало?       Он ожидал, что Ин Хо возмутится несправедливым обвинениям. Но тот в каком-то смысле даже согласился.       — Ты же знаешь, какой я, — Ин Хо поцеловал его, касаясь языком щетины на подбородке. — Кстати, это все даже полезно. В XIX столетии лекарь вполне мог прописать больному с ринитом комплект анальных эбонитовых заглушек различной величины.       — Боже, — выдохнул Ги Хун в подушку.       — Впрочем, в ту эпоху медицинские познания оставляли желать лучшего. Многие терапевтические подходы строились на гипотезах, далеких от реальности. Однако разве это помешает нам проверить теорию?       — Иногда я всерьез думаю: ты хочешь, чтобы я чокнулся. Иной раз как спросишь что, — Ги Хун повернул голову. Ин Хо решил, что тот ищет поцелуя, поэтому чмокнул его в висок.       Настало идеальное время притормозить. Пока Ин Хо не приспичило и он не начал совать свои руки во все места.       Дав ему перевернуться на бок, Ин Хо прилег рядом лицом к лицу.       Ги Хун оглядел кровать. Одеяло сбито в сторону, простынь измята так, что не оставалось никаких других догадок, что на ней накануне делали. Мысль об этом обожгла затылок. Ги Хун перевел взгляд на широкую грудь мужчины, на мягкий, но подтянутый живот…       — Можно поближе взглянуть на тату?       — Конечно, — Ин Хо улыбнулся во весь рот, устраиваясь на спине. — Никогда не откажусь. В этот самый момент ты практически смотришь мне в промежность.       Он отодвинул край резинки пижамных брюк. Пальцы натянули кожу, чтобы расправить образовавшуюся из-за позы складку. Ги Хун коротко дотронулся до рисунка. Ин Хо вздрогнул от холода его рук, и Ги Хун тут же одернулся. Татуировка что-то напоминала ему. Но едва знакомый образ чуть прояснился в памяти, его отвлек голос Ин Хо:       — Если захочется потрогать, поцеловать или полизать, это не возбраняется.       Ги Хун состроил самый сердитый взгляд. Очаровавшись этим, Ин Хо расхохотался. Он поцеловал его в уголок рта. Когда Ги Хун начал поддаваться на эти короткие прикосновения губ, Ин Хо направил его голову к своей шее. Ответной поощряющей лаской он побуждал двигаться в нужном ему направлении. Вскоре рука Ги Хуна опустилась на подбирающуюся к его брюкам ладонь. Немигающий тяжелый взгляд Ин Хо прошелся по лицу Ги Хуна.       — Думаешь, что можешь вести переговоры сейчас?       — Я не хочу пока ничего.       — Так я хочу, что будем делать с моим желанием? — в голосе Ин Хо вилась улыбка. Он ловко вместил ладонь Ги Хуна между своих сведенных ног. — Посмотри, что ты наделал. Доволен собой?       — Не хочу тебя расстраивать, но для этой ситуации от меня требуется буквально ничего… Да убери лапы, животное!       — Жаль. Думал, устроить на все выходные олимпийские игры с тобой.       — Ага. Только в моем случае — параолимпийские.       Ин Хо заливисто расхохотался.       Ги Хун знал, что все происходящее для Ин Хо — не только про секс. Это был энергетический обмен, силовое обогащение, попытка углубить их связь. Способ выплеснуть накопившуюся жажду жить и получать от этого все возможные удовольствия. Сам же Ги Хун не был уверен, что им стоит продолжать прямо сейчас. И дело вовсе не в том, что он никогда прежде не позволял себе настолько стихийное сексуальное поведение. Ги Хун находился на распутье. Сначала он не знал, что думать о случившемся ночью, а теперь просто не мог…       Напоследок Ги Хуна чмокнули в лоб. Он хмыкнул. Это казалось ему забавным дурачеством, не достойным их возраста.       Ин Хо бодро поднялся с кровати и озвучил вполне предсказуемый для него расклад:       — Я голодный. Идем завтракать.       

…

      В какой-то момент Ги Хун поймал себя на мысли: эта сцена уже происходила между ними. То же солнце, заглядывающее в окно. Тот же запах кофе и кунжутного масла. Все то же самое. А значит, все входит в привычку.       Из аудиосистемы лилась женская интерпретация знаменитой композиции Фрэнка Синатры. «Fly Me To The Moon» выходила легкой, сладкой. Воображение Ги Хуна дорисовывало то, что недоступно взгляду. Чувства, которые Ин Хо вызывал у него, соответствовали его виду — совершенный образец красоты, редкостной, равных себе не имеющей. Ги Хун нечасто оценивал людей в таком ключе, он не считал внешние данные чем-то важным. Но сейчас подсознание словно пыталось о чем-то договориться с ним, пойти на компромисс, пока Ги Хун по обыкновению не ушел в глухой отказ.       — Ты так смотришь, будто думаешь, не поздно ли убежать с криками, — Ин Хо в который раз пощекотал свод стопы, погладил его щиколотку под столом. А следом потянул за нее в приглашении устроить ступню у себя на коленях. Ги Хун заторможено повиновался. Он находился там, где давно хотел. Чувствовал, как напряжение последних недель потихоньку отпускает плечи. Присутствие Ин Хо было непривычно приятным, но где-то внутри стягивали и противоречивые ощущения. Момент казался иррационально чужим, принадлежащим какому-то другому человеку. Точно не Ги Хуну.       Он поднял глаза. Ин Хо смотрел на него и не отвел взгляда, глядя глубоко, изучающе.       — Что? — не понял его внимания Ги Хун.       — Ничего. Просто… Мне было хорошо сегодня.       Ги Хун знал, в эту секунду в его глазах отразился если не ужас, то невероятное удивление оттого, что на жизнь Ин Хо выстраивал грандиозные планы, непременного включающие Ги Хуна. Прямо сейчас в сознании Ин Хо их связь укреплялась, срастаясь нитями из множества таких же моментов наедине.       — Ты как будто злишься на меня, — в глазах Ин Хо не нашлось ни вызова, ни раздражения. Только привычное, дьявольское спокойствие и тот самый блеск, от которого холодело внутри.       — Нет… — он опустил взгляд в тарелку, чувствуя, как внутри все переворачивается от собственного ответа. Рядом сидел человек, который прошлой ночью держал его в своих руках так, будто он был драгоценностью. А значит, с ним Ги Хун мог себе позволить быть чуточку честнее. — Просто… что, если бы я вот так исчез?       — Ты ждал, что я позвоню первым?       Ги Хуна тут же отзывчиво взяли за руки. Что ж, назревшая потребность излить душу дождалась своего часа. Но Ги Хуну казалось излишним жаловаться.       Ин Хо улыбнулся понимающей улыбкой. Наклонил голову, чтобы заглянуть в опущенный взгляд.       — Я бы никогда не позвонил. Но я всегда тебе отвечу, — он покрепче перехватил его за руку и, поднеся к лицу, стал касаться ее мелкими поцелуями. Он смотрел на Ги Хуна с привычным неподдельным любованием, выраженном в каждой черточке его красивого лица.       — Перестань это делать.       — Что? — губы Ин Хо замерли.       — Ты знаешь. Пресмыкаться.       — Я не…       — Просто оставайся собой…       Поцелуй достался костяшкам пальцев. Затем Ин Хо потерся щекой о запястье Ги Хуна.       — Я просто очень рад снова видеть тебя здесь. Я….       Он просительно потянул его за руку, намекая перебраться поближе. Ги Хун фыркнул.       — Ты серьезно?       — Хотя бы на минуту.       Ин Хо переставил ноги и после недолгих уговоров утянул Ги Хуна к себе на колени.       — Просто это важно для меня. Мне нужно касаться, целовать и ухаживать за тем, кто мне небезразличен.       — Женись на мне, раз уж на то пошло, — огрызнулся Ги Хун. Он снова был самим собой. Вредным, придирчивым.       — Есть места, где мы действительно можем это сделать.       Повисла тишина. Не поняв ее причину, Ги Хун поднял глаза. Настроение Ин Хо переменилось. Скулы на лице выделялись еще резче от того, как напряглись мышцы.       — Это не шутка. Я собираюсь встретить с тобой старость и все болезни от ревматизма до простатита.       Ги Хуну показалось, все его чувства резко обострились, точно готовя тело к скорому бегству или борьбе.       С минуту он возвращал себе спокойствие. Затем выпрямился, заговорил серьезно:       — Ин Хо. Ты понимаешь вообще, чем я хочу заняться?       Какое-то время тот смотрел на него, изучающе щурясь, хотя это не было честной эмоцией. Заявление Ги Хуна что-то значило для Ин Хо. Возможно, в этой эмоции крылся давно назревший, закопанный разговор.       — Да, я помню.       Для Ги Хуна ничего не изменилось. Он безумно скучал по Ин Хо и по всему, что тот привносил в его жизнь. Но также он знал и главное. Он помнил о своем плане все то время, которое они провели порознь. Помнил в метро, пока глядел в темное стекло и видел там свое осунувшееся отражение. В ванной, глядя на себя в зеркало и не узнавая человека с затравленными глазами. Несмотря на боль разлуки, решимость его крепла, превращаясь в тяжкое обязательство где-то под ребрами. Каждый день, когда он ничего не делал для воплощения своего плана, Ги Хун стирал часть себя, той личности, которую строил последние три с половиной года. Он знал: если не скажет Ин Хо сегодня, то не скажет никогда. Слабость перед этим человеком победит, и он снова утонет в его темных глазах и ласковых руках. И чем дальше, тем сложнее будет приостановить их взаимное помешательство.       Ги Хун вернулся на свой стул, заговорил:       — Боюсь, этой ночью мы снова друг друга неверно поняли.       — Вот настолько секс не понравился? — все еще пытался шутить Ин Хо. Но Ги Хун вел диалог серьезно:       — Я же говорил, что мало в этом соображаю. Ты мне дорог, но я не уверен, что могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть.       Уголки рта Ин Хо поползли вверх, но как-то очень неуверенно, словно он пытался вникнуть в смысл слов на незнакомом ему языке. Затем улыбка моментально сошла с лица, и на него медленно начало наседать разочарование.       — Ты бы смог полюбить Ён Иля?       Камень под ребрами Ги Хуна дрогнул.       — Да при чем здесь это?! Ты меня не слышишь вообще!       — Так скажи наконец-то, что я должен услышать.       Ин Хо посуровел. Он сосредоточенно переваривал слова и предугадывал, к чему они вели. Хотя давно понял их очевиднейший смысл.       — Я просто не уверен, что хочу всего этого… всего того, что есть в отношениях…       — Секса. Выражайся конкретнее.       В тревоге Ги Хун погладил колено на нездоровой ноге. Продолжил тихо и неторопливо:       — Может не всего его, но некоторые его части.       Он посмотрел Ин Хо в глаза. Там, в глубине, за невозмутимостью, мерещилось что-то живое. Оно тянулось к Ги Хуну, нуждалось в нем. И оттого объясняться становилось все сложнее и сложнее. Он не утаивал правду, говорил так, как чувствовал. Пусть даже это и походило на притянутую за уши глупость.       — Я просто хочу сказать, что ты мне дорог! Ты же знаешь, что важен мне! Но я очень сомневаюсь, что я такой…       — Какой?       — По мужчинам!       Возможно, стоило чуть смягчить голос, потому что сформулированная фраза напоминала претензию.       Когда Ин Хо вдруг поднялся с места, Ги Хун испытал чудовищный стыд. И все же он не стал сглаживать углы, готовый к любым поворотам разговора.       — Мне казалось, тебе понравилось.       — Да. Но я не хочу это чувствовать.       Эта мысль вышла такой невероятной в своей простоте и точности, что вместе с ней Ги Хун словно прозрел. В горле вдруг стало тесно. Он вцепился в ручку трости, как в спасительную соломинку, стараясь восстановить нужное количество вдохов и выдохов.       Какое-то время Ин Хо о чем-то раздумывал. Наконец, нехорошо прищурился и фыркнул:       — А сегодня ночью что это было?       И хотя вопрос прозвучал достаточно строго, из голоса Ин Хо пропал привычный напор.       — Мы просто давно не виделись, и я подумал…       — Что ты подумал? — перебил Ин Хо.       — Я подумал, это будет правильно.       — А я думал, ты этого хотел.       Он смотрел на Ги Хуна так, точно ждал, что ему зададут встречный вопрос.       — У тебя накопилось так много чувства благодарности, что ты поэтому?..       — Нет! Боже, нет! — Ги Хун зло и глухо простонал вслух, стыдливо отвернул резко покрасневшее лицо. — Я хочу тебя. Это другое, не так, как ты об этом думаешь. Просто ты мне важен. Я хочу быть ближе.       Разумеется, он не был обязан говорить о себе больше, чем считал важным или нужным, больше, чем готов. Но в этот момент Ги Хуну не хотелось замыкаться. Ему хотелось, чтобы его поняли. И поняли правильно.       Ин Хо смотрел на него суровым разочарованным взглядом.       Ги Хун спохватился от внезапной испугавшей его мысли.       — Если что, ты меня не насиловал!       — Радостно слышать, — Ин Хо убрал тарелки в раковину. Издевательская улыбка тянула его губы, однако он больше ничего не сказал.       Опираясь на трость, Ги Хун подошел к нему. Напряженная спина выпрямилась. Так близко стоящая к Ги Хуну фигура показалась выше, чем была на самом деле, и еще более давящей своим физическим превосходством.       — Дело не только в этом. Еще я совершенно не умею находиться в отношениях. Я не знаю, что делать, как себя вести. У меня никогда не было нормального опыта. Наверное, я просто создан, чтобы быть одиноким.       Было видно, как высоко вздымалась грудная клетка Ин Хо от едва сдерживаемых эмоций, как дрожали ресницы, прячущие озлобленный блеск темных радужек.       — Ты не одинокий по своей природе, — размеренно и спокойно произнес Ин Хо. — Ты человек, которому однажды дали понять, что мир от тебя устает. Иной раз смотришь, как другие спокойно смеются, берут слово, заявляют о себе и проявляются. И вроде хочешь тоже. Но внутри включается старая программа: «не высовывайся — будет больно». Ты боялся вести себя громко и занимать пространство. И боишься до сих пор.       Он сказал все это вроде как о нем, но Ги Хун откуда-то точно знал: Ин Хо говорил еще и о себе.       И хотя он по-прежнему чувствовал обиду и раздражение, ладонь его аккуратно коснулась щеки Ги Хуна, как если бы искала примирения.       — Кто причинил тебе столько боли? Кто убедил тебя в том, что ты не важен?       — Моей матери, а потом и моей жене невозможно было угодить. Поэтому я не умею принимать безусловную любовь. Я вижу подвох. Мне кажется, я должен заплатить.       — Разве есть те, кто заслуживает любовь? Любят просто так, не за что-то.       Резко переменившееся настроение Ин Хо заставило что-то внутри Ги Хуна виновато сжаться. Он неспроста заговорил об одиночестве. Он хотел вызвать к себе жалость, потому что это всегда срабатывало, и Ин Хо смягчался. А сейчас Ги Хуну просто необходимо смягчить эффект от собственных слов. Он слабый и субтильный, с низким уровнем сексуальности и с природной предрасположенностью его жалеть. Пусть так. Зато его наконец-то отпустит этот удушающий стыд.       — Ты не мог бы отвезти меня в какой-нибудь торговый центр? — перевел тему Ги Хун. Кажется, вышло удачно, потому что Ин Хо без колебаний подхватил ее:       — Хочешь прошвырнуться по магазинам? Хорошая идея.       Руки его легли на щеки Ги Хуна, сначала мягко, точно неуверенно, а следом скользнули к ушам. Пальцы сжали гудящий затылок подобно тискам, не давая отстраниться, заставляя взглянуть в лицо. Бегающий взгляд Ги Хуна упрямо уходил мимо и все же наконец увяз в потемневших глазах напротив.       

…

      Ги Хун никогда не ненавидел торговые центры так сильно, как сегодня. Он бродил по этажам уже второй день. Мозг растекался от обилия огней, зеркал и фоновой музыки. Он вполне мог уйти, но ему нужен чертов подарок. Дарить что-либо Ин Хо будет странно. Но проигнорировать его день рождения — еще хуже.       — Вам помочь с выбором? — обратилась к Ги Хуну улыбающаяся консультантка. — Вижу, вы совсем растерялись.       Универсальный подарок он не рассматривал. Это все равно, что использовать готовую открытку и просто подписаться под поздравлениями своими именем.       — Подбираете для мужчины или женщины?       — Мужчине.       — Близкий?       Ги Хун растерялся.       — Я не знаю. Это важно?       — Хм-м, — девушка на секунду замерла, но затем ее улыбка стала широкой и понимающей. — Красивый? Этот мужчина, хи-хик.       — Э-э, — прошенный на язык ответ смутил Ги Хуна. — Какая разница?       — Хи-хик, с этими мужчинами так сложно. Вот целый чек-лист, который составили наши маркетологи: чего хотят женщины. Подарки на любой кошелек. А что дарить мужчинам — непонятно. Что они вообще любят, кроме плейстейшен и бывшей? Хи-хик.       Ги Хун не был сторонником бить женщин, но эту конкретную хихикающую лярву ему захотелось хорошенько стукнуть.              — Так и быть, давайте подумаем вместе. Рассказывайте, какой он? Строгий, деловой? Или, может быть, творческий?       — Кто?       — Ваш мужчина.       Его мужчина? Какого черта?!       — Он… — Ги Хун запнулся, чувствуя, как щеки заливает краской. — Сложный.       — Сложные случаи — мои самые любимые, — дипломатично сказала девушка. — Что он любит? Чем увлекается?       Ги Хун задумался. Любит? Ин Хо любил смотреть на него, сводить его с ума. Любил его трогать. Любил появляться внезапно, заставляя сердце уходить в пятки. Любил задавать вопросы, на которые невозможно ответить.       — Кто это вообще покупает? — указал на уродливую вазу.       — Иногда берут. Она — самое дорогое, что здесь есть. Думаю, это какой-то социальный эксперимент над богатыми людьми.       — Это мне точно не подходит.       — Тогда подумайте, что бы вы сами себе хотели. Возможно, ваши вкусы совпадают.       Точно! Ин Хо же выел ему мозг без ложки, доказывая, что они одинаковые. И даже если желания по поводу подарка не совпадут, как только Ги Хун объяснит логику своего выбора, Ин Хо придет в полный восторг.       — Я хочу… хочу, чтобы он понял. Что я… ну, что я старался. Что я думал о нем. Что он для меня… — Он замолчал, понимая, что говорит слишком много. Слишком откровенно. — Думал насчет чего-то индивидуального. Вроде аксессуара.       Девушка слушала с растущим интересом. Она сразу смекнула, что перед ней не просто растерянный покупатель, а человек с настоящей, запутанной историей.       — Ремень? Классика, кожаный, хорошей выделки. Вещь, которую он будет носить каждый день и вспоминать о вас.       Ги Хун представил, как Ин Хо застегивает ремень, который он ему подарил. Как пальцы касаются наконечника, затягивают до нужного отверстия и вставляют в него язычок пряжки. Эта мысль обожгла странным, запретным теплом.       — Или перчатки индивидуального пошива, — как бы между делом предложил Ги Хун заготовленную идею.       — Но нужны мерки.        Ги Хун уже пытался незаметно их снять. На днях он соединил их с Ин Хо руки, сомкнул их в замок, прикидывая приблизительные параметры чужой ладони. Средний палец был длиннее, чем у Ги Хуна. Указательные совпадали. Мизинцы… Ги Хун мысленно осекся. Это все равно никуда не годится. Смысл индивидуального пошива в том, что перчатки сядут как вторая кожа. Все мерки на глаз в результате дадут приблизительный результат. Получатся самые обычные перчатки, которые можно купить в любом магазине.       В кармане завибрировал телефон. Ги Хун взял трубку и сразу же ответил на незаданный вопрос:       — Я на втором этаже.       — Я уже увидел тебя.       Ги Хун попрощался с девушкой и поспешил на выход из магазина. У дверей его встретил Ин Хо.       — Что там выбирал? Подарок мне? — пошутил тот, сам не поняв, что попал в точку.       — Да, — не стал ходить вокруг да около Ги Хун.       — В самом деле? Ты? Подарок? Мне?!       Он все подшучивал, пока они спускались в подземную парковку. Уже в машине Ин Хо взял Ги Хуна за руку.       — Ты мой самый главный подарок.       — Ты такой слащавый.       — Почему ты вдруг решил мне что-то подарить? Я даже не думал, что ты вообще помнишь о моем дне рождении.       — Не будет никакого подарка, ты все испортил! Ничего ты не получишь. Максимум жди коробку буно ппан или чай в пакетиках.       Ин Хо загадочно поиграл бровями.       — От чайных пакетиков я бы не отказался.       Ги Хун решил, что чуть позже обязательно проверит в интернете, что означают эти чайные пакетики.       Тесла выехала на шоссе. Только тогда задумчивый Ин Хо вновь заговорил:       — Ты ведь действительно можешь сделать мне подарок. И я бы хотел получить его сегодня.       

…

             Дома, ближе к вечеру, Ин Хо согласился вновь поднять эту тему.       — Я придумал кое-что, чтобы мы стали ближе.       Озвучил он это таким с энтузиазмом, словно стать ближе — это их общая с Ги Хуном цель. С подобным воодушевлением людям сообщают, что у них будет ребенок, не меньше.       Ин Хо поставил перед креслом Ги Хуна стул. Сел, погладил его колени, заглянул в глаза.       — Правый или левый?       — Ты это о чем?       — Просто выбери.       — Не хочу я ничего выбирать, не зная, на что подписываюсь!       — Просто доверься мне. Ты знаешь, я тебе не наврежу.       Ги Хун фыркнул.       — Массаж простаты мне тоже не навредит, но это еще не значит, что он мне понравится.       Ин Хо затрясся в смехе.       — Мне нравится, что именно эта аналогия пришла в твою сообразительную голову.       Ги Хун заерзал. Сомнения его надолго не затянулись. Он поймал себя на предвкушающем желании нырнуть с головой в эту странную игру.       — Правый.       С ленивой горячей томностью подушечка пальца Ин Хо погладила правый сосок через рубашку.       — Хочу проколоть его.       Одним лицом Ги Хун выразил все свое отношение к этой идее.       — Всегда хотел проколоть свой, но каждый раз думал, как я это объясню себе, что этим всем я хочу себе сказать, — невозмутимо объяснил Ин Хо. — Но ты — моя прошлая версия. Ей я могу это позволить.       — А ты, случаем, не хотел что-то другого для себя? Например, купить виллу в Полинезии?       Ин Хо хитро прищурился.       — Хочешь, чтобы я купил тебе виллу?       — Нет, конечно.       — Правильно. Ты сам себе ее в состоянии купить.       Не таких слов Ги Хун ждал, когда речь зашла о подарке. Но именно они, произнесенные низким от желания голосом, как ничто иное убедили, что ему не хочется включать заднюю. Ги Хун даже ощутил странное покалывание в области правой ореолы.       — Я хочу, чтобы ты позволил мне.       Взгляд Ин Хо интимно прошелся по чужому телу, касаясь и лаская не хуже чутких пальцев. За время разлуки Ги Хун почти отвык от маньяческой привычки Ин Хо пронизывать его своим сосредоточенным вниманием. Он пытался не показать смущения, хотя каждая клеточка его существа отозвалась волнами стыдливого жара. Пирсинг. Пирсинг соска и он? Скромный, тихий, незаметный Ги Хун, который всю жизнь старался быть удобным и не привлекать внимания?       — Погоди, я покажу, — отлучившись из комнаты на минуту, Ин Хо вернулся с медицинским лотком. Там лежали спиртовые салфетки и пара вакуумных упаковок с иглами.       Не разрывая с Ги Хуном зрительного контакта, он вновь присел перед его креслом. Так близко, что Ги Хун чувствовал тепло его тела даже через одежду.       — Не доверяешь мне?       Ги Хун нерешительно осекся, с трудом проглотив глоток воздуха.       — Ты делал это раньше?       — Полагаешь, подвергну тебя опасности просто, чтобы попрактиковаться? Конечно же, я умею это делать.       Ги Хун критично оценивал нешуточные намерения. Он не понимал, почему вообще взвешивает это решение, когда должен просто сказать «нет».       — А обезболивающее?       — Это делается без анестезии, — пальцы Ин Хо потянулись к пуговицам рубашки. — Можно?       Ги Хун кивнул. Прохладный воздух касался его обнажающейся груди. Попытка контролировать сладкие судороги, что хлынули в конечности, оказалась провальной. Ин Хо погладил его по грудной мышце, чуть потер большим пальцем сосок. Его хлещущее через край самодовольство было физически осязаемо. И Ги Хун непременно треснул бы его по физиономии, если бы не одно «но». Все испытываемые прикосновения ощущались ярче, иначе, словно, чем больше чувствительность пропадала снаружи, тем сильнее усиливалась внутри.       — Да, Ги Хун?       — Да.       Сначала Ин Хо обработал спиртом руки и место будущего прокола, а затем вскрыл стерильную упаковку.       Игла оказалась очень острой и судя по всему полой внутри, как катетер для внутривенных инъекций.       Подсыхающий спирт немного стягивал и щипал кожу. Ги Хун задышал так, что показалось слышит, как заскрипели его ребра. Собственная восприимчивость обострилась, оголенная кожа немела и шла пупырышками.       — Сильно преувеличил свою решимость? — голос Ин Хо звучал низко, почти ласково. — Волнуешься?       — Не знаю, — признался Ги Хун. — Наверное самую малость.       — Это нормально. Страх только обострит твои чувства.       Когда Ги Хуну начало уже казаться, что он безвозвратно затерялся в ощущениях, Ин Хо наконец-то приставил острие игры к горошине соска. Ги Хун закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается странное, тягучее тепло. Эти пальцы уже касались его. Много раз. Но сейчас было по-другому. Сейчас они доставляли какую-то пугающую, интимную нежность. Ги Хун с удивлением для себя обнаружил, что щекочущее тепло, которое расходилось по телу, хлынуло прямо в пах. Он чувствовал. Каждую секунду. Это было похоже на секс даже больше, чем сам секс.       Ин Хо ввел иглу в сосок. Боль пришла не сразу. Сначала было просто давление, острое вторжение чужеродного предмета. А потом — яркий всплеск, обжигающий нерв. Ин Хо вставил в иглу штангу и после аккуратным уверенным движением вынул ее.       — Готово, — использованная игла звякнула о металлический лоток.       Ноющее ощущение растеклось по всей груди. Ги Хун открыл глаза. В комнате было тихо. Его тело горело огнем, пульсировало в такт сердцебиению. Ги Хун поднял руку, чтобы коснуться прокола, но Ин Хо его остановил.       — Не трогай. И не двигай штангу, не проворачивай ее и не доставай самостоятельно. В ранке образуются новые клетки кожи, если ее постоянно теребить, клетки повреждаются, рана начинает кровить и заживать заново. Я буду следить, чтобы область прокола оставалась чистой и обрабатывать ее антисептиком. Первые дни придется заклеивать прокол пластырем перед выходом на улицу и перед сном.       Ин Хо продолжал что-то рассказывать. Слова доходили сквозь громыхание крови в ушах. Ги Хун был уверен: еще чуть-чуть, и он взорвется. И сила взрыва станет такой, что пошатнутся стены дома. Всего-то одно исполнение чужого нелепого каприза, а вот расплата за него вышла необычной для его опыта. Раньше с Ги Хуном не происходило ничего столь странного и неприкрыто порнографичного одновременно. Все походило на эротический сон. Но прежде таких откровенных снов с собой в главной роли Ги Хун никогда не видел. И уж точно никогда в своей жизни он не становился центром реализации подобного желания. Странное предвкушение томительно двигалось под кожей, заставляя ерзать и чего-то жадно ждать. Его переполняла неудовлетворенная нужда неизвестного рода. Но Ин Хо, казалось, ничего не замечал. Ги Хун свел колени, попытался вновь дышать носом и сфокусировать поплывший взгляд. Полное немой мольбы состояние оказалось очень тяжело контролировать.       Не зная, что еще ему делать, Ги Хун прижал ладонь к нетронутому соску, чувствуя, как тот тоже пульсирует огнем.       — Отек уйдет на третий день. Судя по отзывам в интернете, сосок будет немного чесаться. После полного заживления штангу можно поменять на другое украшение.       — Я все равно его сниму потом, — произнес Ги Хун хриплым и тяжелым после долгого молчания голосом.       Внимательный взгляд Ин Хо, по-новому поблескивая, проскользил от его соска к лицу.       — Только когда я разрешу.       

…

             Они с Джун Хо поделили районы Сеула территориально. Первый месяц было решено проверять камеры видеонаблюдения в Северном районе. Ги Хун отсматривал Чонногу. Времени на все должно было уйти уйма. В прошлый раз радиус поиска был меньше. Место — станции метро, лицо — мужик в костюме, действие — игра в ттакджи. Сейчас они не знали наверняка, где искомый объект может появиться, кто это и в какую игру будет играть. Будет ли вообще? Ги Хун подозревал, что организаторы игр изменили тактику отбора и теперь вербуют людей иначе. Джун Хо же настаивал, что такие люди слишком принципиальные, чтобы что-то менять, и слишком наглые, чтобы видеть в таких, как они, угрозу. Время будет идти, мир меняться, а человек в том же самом костюме все так же будет рыскать по станциям метро и предлагать людям сыграть в детскую игру на большие деньги.       Они оба сошлись во мнении, что у игр есть сезонность, а такой подготовительный этап, как поиск игроков, скорее всего завершающий. Хватит ли полгода, чтобы отобрать 456 человек? Может достаточно трех-четырех месяцев? Или желающих оказывается настолько много, что они набираются всего за пару недель? Вопросов оказалось много, но к счастью, у Ги Хуна с Джун Хо и предположений было не меньше.       Так или иначе, если все же сезонность игр существует, то они обязательно наткнуться на поганца в костюме, ведь работа ему предстоит большая. Целые 456 шансов, что камера уловит странное поведение двух взрослых людей, решивших вдруг сыграть в детскую игру прямо посреди общественного места. Вербовщик, несмотря на всю его неуловимость — не призрак. Он из плоти и крови. А значит, должен где-то мелькнуть.       Уже несколько дней они смотрели в мониторы. На экранах двигался людской поток, спешащий по своим делам. Джун Хо установил специальную программу для поиска по видеозаписи. Поначалу Ги Хун не хотел доверять подобную работу столь ненадежному софту. Но неоспоримый факт состоял в том, что в ином случае их работа будет продвигаться намного дольше. Ги Хун не до конца понимал, каким образом работает программа. Как объяснил Джун Хо, инструмент по заготовленным скриптам и заданным параметрам проводит анализ и диагностику видеоряда, а затем создает таймкоды для детального рассмотрения.       Ко всему прочему они с Джун Хо создали тактическую карту города. На ней, словно паутина, были прорисованы сотни разноцветных линий — маршруты и зоны покрытия камер. Все они находились на станциях метро. И все же что-то Ги Хуну подсказывало: шанс, что вербовщик рыщет и за пределами этой области, существенно возрос после того, как Ги Хун попытался уничтожить их систему. Свою версию он не продвигал слишком активно, боясь, что спугнет Джун Хо настойчивостью и тем самым потеряет вовлеченного союзника. Однако Ги Хун помнил и другое: в этой битве он один. Вскоре наступит момент, где ему придется работать собственными силами, и тогда он пойдет по тому пути, который кажется ему наиболее вероятным. Но пока у него есть Джун Хо, лишние руки и глаза, они вместе закроют большой объем работы, который, к сожалению, в одиночку Ги Хуну никогда не закрыть. Джун Хо полицейский, у него больше знаний и профессиональных навыков искать подозрительных личностей. К тому же, доступ к камерам.       Все эти дни Ин Хо практически не интересовался, где Ги Хун пропадает. Патологический контрол-фрик вдруг стал подозрительно равнодушным к перемещениям и времяпровождению Ги Хуна. Не то чтобы Ги Хун жаловался. Порой он уставал так сильно, что перспектива еще и объяснять Ин Хо смысл своих занятий казался ему дополнительной нагрузкой. И все же равнодушие этого человека к подобным вещам вызывало большое подозрение. Ги Хуну даже начало казаться, что Ин Хо все знает. И знает в мельчайших подробностях.       

…

             Пару минут он простоял на крыльце, чувствуя себя нежеланным гостем, планирующим ворваться в чужие двери.       Тишина в доме не походила на ту, что обычно царствует внутри одинокого помещения. Повисшая, она тяготила и ощущалась болезненно неправильно и дискомфортно. Это то самое настороженное безмолвие, когда кто-то есть внутри, но не издает ни звука. А ждет, прислушивается.       Легкий тремор от напряжения и усталости никак не хотел сходить с кистей рук. Ги Хуну пришлось несколько раз сжать пальцы до болезненного напряжения сухожилий.       В гостиной он снял пальто и аккуратно положил его на спинку кресла.       — Привет.       Ин Хо поднял голову от экрана ноутбука. Лицо его было безучастным.       — Привет.       Ги Хуна пробрало от тихого голоса, который в вечерней тишине комнаты прозвучал как угрожающий раскат грома где-то вдалеке. У Ги Хуна не было никаких весомых причин испытывать все эти ощущения. Однако они пришли сами собой.       — Чем занят?       — Работой.       На какое-то время снова воцарилась неуютная тишина. Ги Хун скрестил ладони на рукоятке трости, ожидая какого-нибудь вердикта от Ин Хо. Но тот молча замер над экраном.       — Что не так? — слова упали в тишину, как камни в воду.       — Откуда такие выводы?       — Мне не нравится твой тон. И ты ничего не спрашиваешь. А ты всегда спрашиваешь, — настоял Ги Хун, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ты всегда лезешь с расспросами: «Что ел? С кем был? О чем думаешь?». Никогда не поверю, что ты вдруг потерял интерес к такого рода вещам.       — Ты хамишь. Я не умею поддерживать такие разговоры.       Наконец, суровый и сосредоточенный Ин Хо закрыл ноутбук и поднял на Ги Хуна спокойные, чуть усталые глаза.       — Хорошо. Где ты был, Ги Хун?       Ги Хун все никак не находил достойного едкого ответа. Интонации Ин Хо показывали, что договариваться он и не собирался. Даже не вмешиваясь в его дела, он казался назойливым наблюдателем, который мешал Ги Хуну думать и действовать ясно. И все же это ничего не меняло в нацеленном плане Ги Хуна.       — Ты же понимаешь, чем я занимаюсь.       Ин Хо окинул его выразительным проникновенным взглядом, как бы безмолвно передав, что это совсем не та тема беседы, которую ему хотелось бы поддержать.       — Догадываюсь.       Ни обиды, ни ярого протеста не прозвучало в этом коротком слове. Ответ жалил слух ледяной холодностью, заставив что-то внутри виновато сжаться. Оставалось совершенно неясным, откуда взялась эта вина.       — Не знаю точно, что именно ты делаешь, но цели этих действий угадываются легко.       И снова в словах не было ни издевки, ни пренебрежения. Но отчего-то они вызывали только самые негативные эмоции. Ин Хо ничем его не задевал. Но его черты и манеры держаться угнетали и заставляли чувствовать себя неудобно.       — Просто мне не понятно, почему ты находишь время на что угодно, но не на собственное здоровье.       — Я же сказал, что не стану больше тратить время и силы на эту проблему, — Ги Хун запнулся на последнем слове, сам удивляясь тому, что подразумевал.       — Надеешься, она сама как-нибудь рассосется?       — Пусть так.       — Вот уж нет. Этого не случится.       — Ин Хо. Это моя нога, я сам решу, что, как и когда мне с ней делать.       Ин Хо встал из-за стола, подошел ближе. Создалось впечатление, что воздух резко сгустился, замуровав тяжело повисшую атмосферу.       — Снова Господь выдал тебе задание по защите невинной души людской?       Замечание показалось Ги Хуну метким и исчерпывающим, но он отказывался так просто сдаться.       Ладонь Ин Хо легла между лопаток Ги Хуна, успокаивающе потерла.       — Все беспокоишься об этих паразитах?       Ги Хун вскинулся, резко сбрасывая чужую руку.       — Почему ты называешь этих людей так?! Не хочешь помогать, так хотя бы не мешай!       Ладонь с усталой осторожностью вернулась к лопаткам. Ин Хо и раньше не особо жаловал эту его тягу вернуться на игры. Но обычно предпочитал помалкивать. В том, как он сейчас отзывался о планах Ги Хуна, чувствовалась личная неприязнь.       — Ты слишком хорош для этого мира.       — Я не идеален. Просто делаю, что должен.       Бровь Ин Хо весело дернулась, хотя губы остались плотно сжаты.       — Почему? Ты отвечал себе на вопрос, почему ты этого хочешь? Из чего состоит твое желание?       Ги Хун напряженно выдохнул. Последнее время он начал понемногу понимать сложную натуру Хвана Ин Хо. Все это время тот медитативно промывал ему мозг. Ин Хо и мысли не допускал, что у него самого есть морально-нравственные проблемы, которые нужно решать. Он продолжал настаивать, что это у Ги Хуна сложности, но он, Ин Хо, непременно поможет ему с ними.       — Хотя бы потому, что в этой мясорубке погиб мой лучший друг, — как можно спокойнее заявил Ги Хун.       — А он был тебе другом?       Вопрос показался глупым, грубым и исключительно излишним. Он только усилил зудящее чувство несправедливости внутри. Ги Хун оскорбленно посмотрел на Ин Хо. Выражение лица того приобрело безмятежно-заинтересованный вид.       — Конечно же он был мне другом!       — Ты в этом уверен? Он был твоим лучшим другом только потому, что вы вместе пили?       Ги Хун понимал: его никак не оскорбляли, но чувствовал себя именно так. И хотя молчание давалось достаточно тяжело, он никак не находил должного ответа.       — Он был с тобой рядом, когда тебе было тяжело? Поддерживал тебя? Помог тебе, когда ты потерял работу на заводе? Когда во время забастовки ты впервые увидел смерть так близко?       — Откуда ты знаешь про забастовку?!       Ги Хун в шоке застыл. На долю секунды глаза Ин Хо в немом смятении распахнулись.       — В ночь, когда мы дежурили, чтобы на нас не напали, я не спал. Я слышал ваш разговор.       Ги Хун не хотел ни в чем подозревать этого человека, но не сумел подавить поднявшееся внутри недоверие.       — Чон Бэ был мне настоящим другом. Он бы умер за меня. И я бы сделал то же самое для него.       — «Умру за тебя». По-моему, лучше звучит «убью за тебя». Умереть — это разве привлекательно? «Убить» — вот, что привлекательно.       Ги Хун недоуменно уставился на Ин Хо, определяя смысл сказанного хотя бы по мимике. Скорее всего, в Ин Хо говорило чувство собственничества и ревности, а не настоящие приоритеты между убийством и смертью.       — Так ты уже понял, из чего состоит твое желание спасти этих паразитов?       — Опять ты про долбанные желания! — резко вспылил Ги Хун.       Ин Хо был не из тех людей, которые отворачиваются от проявлений эмоций, но, увы, имел скверную привычку не тушить, а усугублять эмоциональную ситуацию.       — Что ты знаешь о желании? Готов поспорить, ты многого еще не знаешь о нем. Готов поспорить, как только ты поймешь, это станет твоим любимым ощущением. Тебе понравится управлять им. Тебе понравится чувство, что приходит с этим. Власть. Сила. Непобедимость. Кажется, стоит лишь понять собственное желание, очистить его от лишних деталей и шумов, и этот сигнал непременно направит к счастью. Однако, нет, Ги Хун. Желать можно только то, чем не обладаешь. Но и без желания жить тоже нельзя.       Ги Хун решил, что ему это всего лишь показалось, но на миг лицо Ин Хо застыло в своей маниакальности, покрывшись тонкой ледяной коркой. Это всегда жуткое зрелище, когда Ин Хо начинает задвигать свои мучительные теории с настоящей одержимостью помешанного психопата.       — Это не имеет отношения к нашему разговору сейчас!       — Имеет! Самое прямое!       Внезапно в Ги Хуне проснулся азарт разузнать правду. Он уже чувствовал, что эта ситуация может стать прекрасным источником ответов на его вопросы. Он был готов наступить на самолюбие и попросить Ин Хо о прямой помощи. Уже продолжительное время Ги Хун ощущал себя мертвецом, в котором начался процесс разложения. Все, к чему он внутри себя прикасался, отвечало лишь глухой пустотой. Он ждал, что вот-вот наступит новая вспышка яркого, безумного просветления. Но его память все так же молчала. И все чаще от того становилось чертовски страшно.       — Так возьми и просто объясни мне, где и как это прямое отношение проявляется. Ты же что-то знаешь! Ты знаешь, где искать ответы на мои вопросы. Помоги мне найти. Ты должен дать мне ответ. Что мне делать?       Ин Хо тяжело посмотрел на него. Он слышал заданный вопрос, но не торопился подыскивать ответ. Ги Хун наблюдал эту картину впервые. Обычно Ин Хо всегда спешил сделать для него что-либо.       — Ты должен сам к этому прийти. Однажды у тебя получится. Ты, может, не самый сообразительный ученик, зато старательный.       Ги Хун инстинктивно сжал рукоятку трости. Маленький проблеск надежды на благополучное решение проблем погас так же стремительно, как и возникнул.       — Чего тебе стоит просто направить меня на верную мысль? — Злость, точно закипающая отрава, поднималась по венам. Но, что странно, Ги Хун чувствовал в ней примесь необъяснимого отчаяния. — Это же не просто моя прихоть. Это моя память! Моя гребаная голова. Помоги мне, черт тебя дери!       — Я уже это делаю. Я задаю тебе правильные вопросы.       — Да при чем тут мои желания?! Я говорю о своей памяти! О том, что у меня дыра в башке, и я даже не представляю, с чего мне начать!       Блеск потемневших глаз Ин Хо перестал давить своей силой, как будто сдавшись или смирившись.       — Что я точно понимаю, Ги Хун: твоя жизнь никогда не станет легче. А вот ты станешь сильнее. Научись и ты это понимать.       Ги Хун окончательно опешил. К чему вообще этот бред?!       — Ты хочешь снова рискнуть своей сохранностью и даже жизнью — а все ради кого? Думаешь, кто-то вспомнил хоть раз твое имя после того, как ты исчез? Я был там, — припечатал Ин Хо, не дав вставить и слова. — Никто о тебе не вспоминал. Ты буквально ходишь на трех ногах, а все никак не успокоишься. И да, мне это не нравится, а притворятся я не умею. Хватит жить в мечтах о спасении тех, кто этого совершенно не заслуживает.       Быстрый переход к сути заставил Ги Хуна за секунду осознать: все это была плохая идея. Зато наконец-то стало ясна природа этого зудящего под кожей чувства вины. Ги Хун сумел бы убедить Ин Хо быть с ним откровенным, но их отношения предполагали некоторую взаимную порядочность. А Ги Хун в ответ отказывался играть по правилам Ин Хо.       — Ты бесполезен, — он поднял свое пальто со спинки кресла и направился к выходу.       — Куда ты? — Ин Хо последовал за ним.       — Домой.       Фраза, которая всегда меняла Ин Хо настроение. Ги Хун знал и воспользовался этим намеренно.       — Всегда убегаешь, когда тебе что-то не нравится. Ну прости, что задел нечто настолько важное тебе так сильно, что ты теперь пытаешься задеть меня.       Ги Хун молча умолял себя не реагировать. Не вышло. Он медленно обернулся, а затем резко зашагал в сторону Ин Хо. Впрочем, тот никак не испугался этой угрозы. Он остался стоять прямо. Взгляд его сверлил Ги Хуну череп.       — Так ты хочешь зайти дальше? Легко было работать на поверхности, но теперь пора начать идти быстрее.       — Да! Об этом и прошу тебя!       — Звучит так, будто это чертовски скользкая дорожка, не находишь?       Если бы Ги Хуна спросили, знает ли он, чем закончится этот вечер, он бы перечислил от самых скучных до самых нелепых предположений. Но все они оказались бы далеки от истины. Он никогда не думал, что подойдет к этой теме вот так. Но Ги Хун очень устал. Эта усталость сидела не в мышцах, тело давно привыкло к бесконечным поискам. Она въелась в самое нутро, в те извилины мозга, которые цеплялись за пустоту. Каждую ночь, закрывая глаза, Ги Хун проваливался не в сон, а в липкое серое ничто, где искал хотя бы лицо, голос или знакомый запах. Он ловил фрагменты воспоминаний, которые казались важнее реальности, но так толком не смог ничего вспомнить. Ги Хун перестал считать, сколько раз он силился пробить эту стену. Ему надоело быть человеком без вчерашнего дня, а любое «расследование» оставляло его с большим количеством вопросов, но никак не ответами. Где правда, а где его сумасшествие? Сколько раз он ловил себя на том, что смотрит на незнакомых людей в толпе с надеждой узнать в них кого-то похожего на то, что он ищет. Сколько раз он вздрагивал от случайно оброненного слова, которое знакомым эхом отдавалось в его голове. Сегодня же ему показалось, что ответ был здесь, в этом самом моменте, в этом разговоре. За этими словами, за этим крепким чувством потери, за этой последней линией обороны его собственной памяти. Какая-то нутряная часть интуиции подсказывала ему. Он так долго жил в настоящей тюрьме, в ловушке собственного предназначения, что был готов принести в жертву даже собственное здравомыслие. Если это поможет ему вспомнить… нет, не хотя бы мелочь. Ему необходима суть, самая сердцевина случившегося с ним на играх. И Ин Хо мог провести его через эту границу. Но почему-то он только издевался над Ги Хуном. Такой уж Ин хо, ему нужно контролировать все. Следить, чтобы его желания исполнялись. Ин Хо врал о том, что хочет помочь. Все, что хотел он — внимания и зависимости Ги Хуна.       — Мне плевать! Я просто хочу уже во всем разобраться.       Ин Хо улыбнулся, прижигая Ги Хуна взглядом к месту.       — Хорошо, Ги Хун, будь по-твоему. Ответь мне только на один вопрос: почему ты пошел играть?       — Ты знаешь!       — Просто скажи!       — Я же говорил, моя мать была больна. Издеваешься надо мной?! Ты что-то знаешь! Ты давно что-то понял, но никак не скажешь мне! Так какого черта ты притворяешься, что хочешь мне помочь? Ты знаешь, как прийти к ответам на мои вопросы, но вместо того, чтобы направить, травишь мне мозги своей гребаной философией. Почему ты просто смотришь, как я хожу вокруг да около? Как бьюсь головой о стену? Как собираю по кусочкам то, что ты мог дать мне целиком? Ты видишь, как я мучаюсь. Видишь, как я устал. Но не помогаешь. Ты используешь мою слабость в своих целях. Не знаю, что ты там задумал, создаешь от себя зависимость, или пытаешься в себя влюбить, или просто контролируешь, но я точно знаю, что это никогда не было направлено в помощь мне.       Ин Хо в полной озадаченности застыл. Было произнесено вслух нечто спорное и далекое от его представления о происходящем. Возможно тот и издевался над Ги Хуном ненарочно. Но от того, что Ин Хо чего-то до сих пор не понимал, Ги Хуну легче не становилось.       Взгляд напротив словно налился свинцом.       — О! Я тебе скажу. Я могу сказать тебе все. Хочешь, чтобы я это сделал? Чтобы вложил в твой рот нужные слова?       — Да! Докажи уже, что твоя помощь и поддержка, о которой ты постоянно твердишь, хоть чего-то стоят. Ты без конца говоришь, что рядом, что сделаешь для меня все, но когда я прошу тебя о такой малости, ты предпочитаешь просто трахать мне мозг!       Ин Хо сократил между ними расстояние и ни с того ни с сего апатично выдал, будто продолжив мысленный монолог:       — Хорошо. Я сделаю то, о чем ты меня умоляешь. Уложу терапию в один сеанс, раз ты так хочешь.       Ги Хун слегка подался назад. Что он мог на это ответить? В общем-то, Ин Хо наконец-то произнес именно то, что от него ждали. Вот только Ги Хун никак не мог избавиться от ощущения, что этот разговор должен строиться иначе.       — Почему ты принял участие в играх? Чтобы спасти мать. Почему ты считал, что должен ее спасать? Ты чувствовал ответственность за заботу о ней. Почему ты до сих чувствуешь ответственность за то, чем не руководишь? Ты хочешь спасти людей. Ответ так себе, но суть он все равно доносит. И главное, он приводит нас к главному вопросу: а зачем спасать тех, кто этого совершенно не оценит? Ты делаешь это не для них, а для себя. Зачем ты доказываешь себе, что что-то значишь? Потому что ты знаешь, что ты игрок, но хочешь казаться кем-то другим.       Ги Хун вдруг четко осознал, что больше не хочет слышать продолжение этой истории.       — Какого хрена ты несешь?!       — Тебе нравится играть, Ги Хун. Глубоко инфантильные люди прячутся от реальности в различных играх. Вспомни, как ты пожертвовал людьми ради мнимого шанса их спасти. Твои травмирующие воспоминания о забастовках на заводе тут сыграли свою роль. Ты видел, как убивали твоего коллегу. Твой бунт на играх — отражение твоего прошлого опыта. Ты в прямом смысле переживаешь один и тот же опыт! Один и тот же день.       — Пошел ты!       — Ты мог выйти из игры. Ты взял главный приз, забрал все фишки, но так и не сумел выйти из-за игорного стола. Ты до сих пор едва ли что-то покупаешь на выигранные деньги. Ты не используешь их, чтобы потратить на себя или кого-то еще. Не пытаешься с их помощью улучшить свою жизнь. Тебе плевать на это. Потому что не это тебе нравятся, не в этом состоит твое желание. Ты примеряешь на себя роль героя, которым ты совершенно быть не хочешь. Ты не хочешь быть счастливым или свободным. И ты не хочешь быть отцом. Никогда не хотел, потому что для этого придется жить жизнью несуществующего Ги Хуна. Так может быть, ты не герой, а просто игрок?       Удар пришелся прямо Ин Хо в челюсть. Ги Хун не почувствовал ни малейшей боли в кулаке. Напротив, по костяшкам разлилось приятное щекочущее тепло. Осознание содеянного с не меньшим трепетом растеклось под грудной клеткой. Он дал Ин Хо отпор. Может быть впервые за все это время так прямо. Это было здорово. Страшно. Быдловато. Но здорово.       Ин Хо коснулся кровоточащей губы, облизнул кровавую ссадину в уголке рта. Во взгляде его так и не погасла холодная хитрость. Он устрашающе улыбнулся, разминая пострадавший при ударе подбородок. На инстинктах Ги Хун отступил назад, к своему ужасу понимая, что атака не просто не сбила Ин Хо с толку. Она ему даже понравилась. Он заставил Ги Хуна и дальше отступать, пока буквально не загнал его в угол. Он навис над его тут же сгорбившейся фигурой, зафиксировался в этой позе для удержания внимания. Проверил, чтобы его властный голос проникал в каждую щель комнаты.       — На случай, если ты не понял, Ги Хун, вот тебе резюме: я здесь угроза. Угроза — это я. Ты боишься меня, а я не боюсь тебя. Я терпел твои выходки все это время, потому что меня интригуют такие люди, как ты. Но не путай мою дружелюбность со слабостью, Ги Хун. Если понадобится, я с той же милой улыбкой оторву тебе башку.       Ин Хо рехнулся. Ему окончательно сорвало предохранители. А значит, пути назад не было. Этот человек намерен тянуть из Ги Хуна жилы, пока своего не добьется. Пока не выплюнет ему в лицо все, что думал и копил. Сначала Ин Хо погасил его силу, планомерно, неторопливо, а затем, все окружая его, начал бить прямо в цель. У Ин Хо был особый подход. Он видел больное место и сразу же лез туда. Ги Хуну оставалось в слабой защите только прикрываться руками.       Он играл с тобой. Этот помешанный на издевательствах шизик просто выводил тебя на реакцию, а ты поддался. Ну и бестолочь же!       — Тебе нравится играть! И игра важнее всего для тебя. Важнее людей, важнее чести и достоинства, важнее собственной дочери.       — НЕТ!       Ка Ен была запретной болезненной темой. Всю жизнь Ги Хун хотел стать для нее настоящим отцом, но вдруг осознал, что так ничего и не сделал для своей девочки. Она выросла. И выросла без него. Он хотел быть для нее опорой и поддержкой. А стал просто тенью, которая иногда мелькает в ее солнечной жизни. Между ними всегда простиралась стена. Которую, впрочем, он строил сам — кирпичик за кирпичиком, год за годом, из каждого пропущенного утра, из каждого несказанного слова. Из каждой минуты, которую он выбрал провести где угодно, только не с ней.       — Игра для тебя даже важнее жизни — ты хочешь снова ею рискнуть, чтобы просто поиграть. Чтобы снова почувствовать себя собой. Ты никогда не вернешься к ставкам на скачки, не после того, как попробовал что-то действительно серьезное. Наркоман никогда не вернется к обычным радостям жизни после того, как узнал, что такое настоящая эйфория. Ты не можешь смотреть на скачки, они тебя больше не возбуждают, не после того, как сыграл на саму смерть!       Ги Хун взвыл. Его глубоко взрослого человека сразили эти беспощадно правдивые слова. Трость упала на паркет с громким глухим стуком. Невзирая на боль в колене, Ги Хун опустился на пол. Ноги больше не держали его. Ин Хо как примагниченный сел перед ним на корточки, схватил за плечи. Пораженный им в самое сердце, Ги Хун склонился, подчиняясь чужой воле.       — Не игры не дают тебе жить. Ты не можешь жить без игр. Тебе не хватает игры. Тебе не нужны были деньги. Они никогда не были целью — только стимулирующей азарт наградой. Целью же всегда была игра, удовольствие от нее, потребность в ней на уровне базовой нужды.       — Заткнись! Заткнись! Заткнись!       — Ты не хочешь быть богачом. Не хочешь быть героем или спасителем. Ты не хочешь быть отцом. Ты хочешь быть игроком. Просто признай это и живи с этим дальше.       — Прочь! Из моей! Головы!       Его мелко затрясло. Одна за другой рвались какие-то ниточки, лопались цепи, на которые он себя посадил. Ги Хун брыкался в чужой хватке, всхлипывал в сухих рыданиях, колотил кулаками по полу, удар за ударом, и эта агония кормила его и придавала больше сил. Гнев наконец-то нашел свой выход, яростный, бурлящий. Ги Хун больше не ребенок, зависящий от других. Не нерадивый муж. Он может защитить себя. Он может злиться. Он может не оправдать чьих-то ожиданий. Он мог чувствовать. И он чувствовал: теперь все будет по-другому.       В комнате теснилось так мало кислорода. От ужаса подступающего удушья у Ги Хуна онемело лицо. Он схватился за него, до боли вонзил в скулы ногти. Сначала ударил себя наотмашь, с оттяжкой приложившись к виску, а затем с короткими паузами начал бить себя по щекам.       — Перестань!       Ин Хо попытался схватить его за ладони. Но неожиданно у Ги Хуна оказалось больше силы. Он бил себя по лицу до искр перед глазами.       — Хватит, Ги Хун! Остановись, пожалуйста.       Он рвал собственные руки из чужой хватки и все продолжал отвешивать себе оплеухи, пока не ощутил теплый маслянистый сгусток над верхней губой. На языке отчетливо проступил знакомый вкус металла и соли. Ладони коснулись лица, неосторожно растерли под носом ярко-алую кляксу. Ги Хун уставился на испачканные пальцы, соображая, откуда взялась кровь. Он, прошедший через столько чужих смертей, все еще боялся ее. Она была леденящим доказательством уязвимости. Напоминанием о самом страхе. Единственная субстанция в человеческом теле, которая никогда не должна покидать его пределы при жизни. Слезы — это выпуск эмоций, пот — защита от перегрева. Кровь же — это сама жизнь, заключенная внутри нас.       Ин Хо протянул к Ги Хуну руку, как к маленькому пугливому зверьку. Перед лицом Ги Хуна мелькнули знакомые большие ладони в крови. Его крови.       — Родной, прости.       — Не трогай меня!       Он тяжело дышал от усталости и переизбытка чувств. И вдруг почувствовал, как его гладят по голове. Ги Хун чуть не заурчал от неуместной, но настолько простой и приятной ласки.       — Не запрокидывай голову.       Кровь из носа стекала по его подбородку прямо на одежду Ин Хо.       — Ты меня слышишь? Опусти голову!       — Твоя рубашка, — тихо предупредил Ги Хун.       — В задницу рубашку. Не запрокидывай голову. Ги Хун! Ты делаешь с точностью да наоборот.       Ин Хо аккуратно взял его за руки, потер в ладонях холодные испачканные пальцы.       — Прости, что нагрубил. Это от ревности, от бессилия перед твоими решениями. От того, что ничего не могу сделать и уберечь тебя от проблем.       Неожиданно для Ги Хуна Ин Хо закрыл его руками себе лицо.       — Существует очень тонкая граница между первой заинтересованностью человеком и решимостью им обладать. Ты же помнишь? Я патологически зависимый от тебя.       Он оторвал лицо от его рук. Взгляд Ин Хо наполнился тяжестью. Голос дрогнул от едва сдерживаемых чувств, но Ин Хо быстро собрался, задвинув чувствительность за воображаемую глухую стену.       — Помоги мне, пожалуйста, я не могу так просто оставить это сейчас. Не отворачивайся от меня. Я чувствую прогресс и если остановлюсь, то все было напрасно.       Было видно, как тяжело далась ему просьба. Но куда важнее то, что он вообще ее озвучил в таком варианте. Мольба, произнесенная этим волевым человеком, еще и таким надрывным голосом, смягчила сердце Ги Хуна. Теперь на Ин Хо смотрели внимательные, боящиеся поверить ему, но уже против воли верящие глаза.       — Я помогу, но что мне нужно сделать?       — Не бросай на полпути то, что уже для меня сделал. Мне это нужно, с тобой я будто тоже исцеляюсь. Чужие ошибки видятся лучше. Иногда я задаю тебе странные вопросы, думая, словно все это спрашиваю у себя… Тебе не нужно искать какой-то правильный ответ. Его не существует. Сам факт, что я могу спросить, помогает мне.       Все еще ничего не соображающий, но встревоженный, Ги Хун приблизился к Ин Хо, спеша к нему на выручку. Ему казалось, вдвоем они быстрее справятся с проблемой.       Ин Хо продолжал тереть ему пальцы, и это довольно странно действовало на Ги Хуна, словно движения притупляли категоричность и бдительность. Ги Хун не резко, но решительно достал собственные руки из чужих объятий и взял трость.       Ин Хо не стал возражать. Напротив, помог ему подняться и устроиться в кресле. Сам остался сидеть на корточках прямо перед ним. Его глаза продолжали следить за Ги Хуном с настороженностью. Необходимость поговорить уже висела в воздухе.       — Все, что ты сказал мне…       — Я не заметил, как перешел черту. В ревности я часто с трудом вижу грань.       — Нет. Ты действительно именно так и считаешь.       Ин Хо смотрел на него с прежним верным обожанием. Ги Хун сомневался, что представляет собой сейчас привлекательную картину. Кровь начала подсыхать на коже тонкой коркой. Только на главных героев из крутых боевиков кровавые разводы ложатся брутальными пятнами. Ги Хун не видел себя, и все же точно знал, что на его горящем после ударов лице кровь размазана далеко не круто. Но ведь это был Ин Хо. Снова прежний Ин Хо. Он всегда смотрел на Ги Хуна с преданным восхищением.       — Просто признай, что любишь играть, и живи дальше. Будь ничтожеством, если тебе так этого хочется.       В глубине души Ги Хун вынужден был признать: ему действительно нравилось играть. Во время поединка с вербовщиком в ттакджи он даже забыл, что играл на деньги. Он так обрадовался, что хотел тут же забрать свою победу — ударить этого щегла в идеальном костюме.       — Я не хочу, чтобы у Ка Ен был отец ничтожество.       — Нет. Ты не хочешь, чтобы она это поняла. Это разные вещи. Но она и так это знает. Может, ей пока не хватает слов, чтобы оформить эту мысль. Но подсознательно она знает, и это не мешает ей любить тебя. Ждать тебя. Надеяться на встречу с тобой. Потому что любят не за что-то. Настоящая любовь бывает только безусловной. Все остальное — это не любовь.       — Я не заслужил ее любви. Я не заслужил любви этой девочки.       — Любовь не надо заслуживать.       От любого другого эти слова могли бы прозвучать как теплое обещание. Но Ин Хо наделил их совершенно другим смыслом. В них не содержалось ни капли теплоты. Лишь холодная оценка, за которой пряталась угроза. Любовь Ин Хо, при трезвом рассмотрении, в самом деле была угрозой.       — Прими себя таким, какой ты есть. На свете есть тысячи игр, в которые мы могли бы играть вместе.       Последние пару слов он выделил особенно жирно и подчеркнуто. Ги Хун совершенно не понял, что бы это могло значить.       Повисло вопросительно молчание. Ин Хо словно дал Ги Хуну время подумать, прочувствовать каждую догадку, которая сейчас могла прийти ему в голову.       — Я просто пытаюсь сказать… Что бы ни случилось, где бы мы ни были через год или десять лет, ты всегда можешь рассчитывать на меня.       Ги Хун откинулся в кресле. Нужно быть самой неблагодарной из скотин, чтобы не оценить подобных обещаний.       — Я тебя ненавижу, — фыркнул он. Фраза уже стала их внутряковым проявлением привязанности друг к другу, поэтому не звучала грубо.       — Я не хотел довести тебя и как-либо навредить. Все, что я делаю, я делаю для того, чтобы ты поправился. Для меня нет ничего важнее этого. И я хочу стать ближе. Возможно иногда даже слишком сильно хочу. Хочу стать частью тех переживаний, о которых ты сам давно не вспоминаешь. Упрекать меня в манипуляциях конкретно здесь было несправедливо.       После пережитого сегодня Ги Хун считал себя вправе немного подпортить Ин Хо самомнение.       — А давай я проведу тебе терапию, — он помолчал, как если бы раздумывал над мыслью. — Ты был любимым избалованным ребенком, купающемся в любви и ласке, поэтому не привык к отказам. Таким образом сейчас переживаешь их особенно болезненно.       Ин Хо наконец сел на пол, криво усмехнулся.       — Откуда знаешь?       — По тебе видно. Весь ты сегодня — прямое тому подтверждение.       Не сводя с Ги Хуна внимательно взгляда, Ин Хо подвел итог сказанному:       — Родители игнорировали меня все детство, а я только и делал, что пытался заслужить их любовь. Кажется, я это уже говорил.       Отчего-то Ин Хо усмотрел в замечании Ги Хуна злой умысел. Оно задело его. Он хотел бы контролировать свое лицо и тон, но нечто очень горькое и неизмеримо обидное мешало этому. Вероятно, Ин Хо тоже знал способ, как поменять местами обидчика и жертву. Но что-то Ги Хуну подсказывало: это не Ин Хо повторял за ним, а он за Ин Хо. Зависимость от этого человека уже выработалась настолько, что Ги Хун неосознанно впитывал его стиль и поведение как губка.