Зеркальная пустота

Жизнь в исправительной колонии тянулась медленно, как патока. Утра начинались одинаково: металлический скрежет открывающихся камер, запах пресной пищи из общей кухни и ледяной взгляд надзирателя Грегора. Натаниэль приспособился к существованию в этих условиях. Он молчал, ел мало, спал ещё меньше, стараясь не привлекать внимания. Его мир сузился до четырёх стен камеры, рваной фотографии матери и бесконечного потока воспоминаний, терзавших его душу острыми осколками. Он убирал туалеты, мыл полы, выполнял все поручения, в том числе и в столовой, пытаясь отвлечься. Но внутренняя пустота не уменьшалась, лишь углублялась, оставляя после себя ледяную пустыню. Ночи были особенно мучительными. Тьма, ползущая из углов камеры, порождала кошмарные видения: он вновь и вновь переживал смерть матери, собственное избиение, холодный ствол пистолета в своих руках, ледяной взгляд отца и его «псов», крики жертв в подвале. Тогда он прижимался к матрасу, накрывался одеялом с головой и шептал материнские наставления – это иногда приносило успокоение. Единственным спасением, единственным, что отвлекало от гнетущей реальности, были книги. Библиотека колонии была маленькой и запылённой, но именно там он находил утешение, забываясь в других мирах и историях. Фантазии и приключения, когда-то казавшиеся ему детскими выдумками, недостойными внимания (как говорила мама), теперь стали жизненно необходимы, подобно спасательному кругу в бушующем море отчаяния. Однажды, выполняя поручение Грегора – вытирая лужу неизвестной, отвратительно пахнущей жидкости (смесь ржавчины и грязных носков), – он снова увидел его. Эндрю сидел в углу, облокотившись на холодную стену и читая книгу. Его бледное, почти прозрачное лицо в тусклом свете лампы заставило Натаниэля невольно замедлить шаг. Он хотел отвернуться, но что-то его остановило. На этот раз Миньярд (так вроде бы звучала его фамилия) заметил его. Медленно подняв голову, он посмотрел на Натаниэля ледяным, бесстрастным взглядом. В нём не было ни сочувствия, ни злобы – лишь абсолютное равнодушие. В этом взгляде Натаниэль увидел отражение собственной пустоты, словно в холодном стекле чужой души. Холодок пробежал по его спине. Он хотел убежать, спрятаться, но ноги словно приросли к полу. Натаниэль неотрывно смотрел на Эндрю, чувствуя нарастающее в груди болезненное напряжение. Эндрю ничего не сказал, лишь снова уткнулся в книгу, но его холодный, проницательный взгляд, казалось, прилип к Натаниэлю. Между ними повисло густое, тяжёлое молчание, подобное смоле. Время словно замедлило свой бег, сфокусировавшись на этом немом противостоянии двух одиночеств. Натаниэль, словно загипнотизированный, стоял неподвижно, швабра застыла в его руке, капли грязной воды медленно стекали на пол. Он чувствовал на себе взгляд Эндрю – холодный и острый, как лезвие. Это был не просто взгляд, а вторжение, проникновение в самую глубину души, безжалостное и бесцеремонное. Наконец, собравшись с силами, Натаниэль опустил швабру. В ушах стоял гул, сердце колотилось, словно птица в клетке. Он хотел убежать, но его парализовал страх – не перед Эндрю, а перед тем, что он увидел в его глазах: отражение собственной внутренней смерти. Это было ужасное открытие – осознание того, что он не одинок в своём отчаянии, что существует другой человек, погружённый в собственные кошмары. Сделав глубокий вдох, Натаниэль пробормотал что-то невнятное, слова затерялись в гуле в ушах. Затем, медленно и с видимым усилием, он повернулся и, стараясь не смотреть на Эндрю, ушёл. Его шаги были тихими, почти бесшумными, но в душе эхом раздавался ледяной взгляд Эндрю, отпечатавшийся в памяти, как незаживающая рана. Абрам чувствовал, что этот человек опасен. Тот факт, что ребёнок убил свою мать, был ужасен. Должна была быть причина, но Абрам предпочел не думать об этом. И вообще не думать