Реальная жизнь

      Ыйджу снится сон, совсем реальный, но края кажутся размытыми, а все действия уж слишком медленными – нет, это точно сон. Ему снится эпизод. Ему одиннадцать, сейчас весенний вечер – майская теплая погода с ясными небом без облачка и запахом свежескошенной травы. Утром был субботник, поэтому где-то все еще можно заметить остатки горочки из листочков и травинок – их не успели убрать еще, возможно вечером хотели, да как-то не удалось. Во дворе стоит машина скорой помощи и даже полиция. Мужчины в штатском время от времени забирают Николаса, говорят с ним, а потом возвращают его разбитого, наказывая сидеть на облезлой скамейке и никуда не уходить. Ыйджу сидит тут же, даже если ему говорят, что уже поздно и детям пора в постель – уж очень сложно предъявить ребенку что-то, когда чуть поодаль стоит его отец, рассматривая заварушку во дворе. Николаса возвращают еще раз, за руку доводят до скамейки, говорят ждать, говорят, что заберут его на ночь в приют, ну или пока мама не поправится, а Ван садится послушно и, едва мужичок уходит, тут же подает голос:       — Вы же заберете меня, да? Я не хочу в приют.       Ыйджу лишь кивает – родители точно не будут против, не бросать же мальчонку на произвол судьбы в каком-то там приюте, мало ли что случится. Бён все ждет, когда наконец закроются створки машины скорой помощи, потому что ждать уже нет сил – нет сил смотреть, как изводится его лучший друг, правда воспоминанием навсегда останется длинный шрам на все предплечье, и, как бы в унисон мыслям Ыйджу, Николас вторит:       — Я уже столько раз им сказал, что ничего не знал. Что я у себя был, что не хотел к ним выходить, что никогда не выхожу, да и вообще... Я его не знаю. Когда я вышел, она уже кричала, бросился туда, он с ножом, ее полосит, я на него, он на меня – мне руку резанул и шею. Я ей кричал, чтобы уходила, а она мне – чтобы на помощь звал. Она его сковородкой приложила, он помутнел, я выбежал. Пока соседям звонил, не открывал никто. Пока открывали, пока решали, кто пойдет, пока добежали, она уже без сознания была. Когда к ней бросился, то весь в крови извозился, но она дышала, Джу, еще дышала. А если сейчас ее в мешке этом вынесут?       — Все хорошо будет, она же сильная у тебя. — Эти слова Ыйджу говорит не в первый раз, да и слышит лепет не впервой.       В глазах Николаса собираются слезы, что так и норовят перелиться через веки и побежать по юношескому лицу. Держится, вытирает их тыльной стороной кисти, руки в замок, ноги по швам, сгибается:       — Сильная. А они сильнее. Она и пьет только с ними, так-то ведь она хорошая, да? Работает много. А как с ними, то сразу запиваться начинает. И бьют они ее – не один, так другой, все хороши, ни одного нормального нет. А я все думаю, Джу, будь у меня сил достаточно, я бы как встал между ними, как шарахнул бы ему, так быстро бы отлетел.       В подъезде суета начинается какая-то особенно спешная, Ыйджу кажется, будто из этого двора воздух весь забрали – вот так страшно было. Когда выбегает молодая санитарка скорой помощи, то начинает кричать, чтобы все машины поубирали и дали проехать скорой, говорит, мол, «Все поезжайте! Все! Нам до больницы за секунды долететь надо!». Ыйджу находит руки Николаса, забирает их в свои и греет, растирает, греет снова, а тот все смотрит в подъезд, взгляда не отводит. Появляется первый медбрат, крепкий такой, высокий, все носилки собой закрывает. Ыйджу на отца своего поворачивается, тот рот рукой прикрывает и крестится, чтобы Боженька только помог им сейчас. Бён старший маму Николаса хорошо знает, выросли вместе – когда маленькая была, то вязала много, а поделки некому отдать, вот и отдавала в колонию мужскую, что совсем-совсем к их городу близко, поговаривают, что так и познакомилась с первым своим, потом как родители узнали, что беременная она, то из дома ее выгнали, мол, негоже малолетке рожать. Так и пошло. Но красивая она была, конечно, да и есть, чего уж.       Машину-то они, конечно, почти к самому подъезду и подогнали, и Ыйджу почувствовал, как Николас напрягается весь, едва не подрывается, чтобы встать, но все же держится. Той ночью повезло – живой увезли, да то ли еще будет.       На этом и просыпается.       Ыйджу думается, что нужно быть абсолютно ужасным человеком, чтобы начинать функционировать рано утром, а хуже – будить всех остальных. Особенно шуршанием пакетов, падающими предметами и периодическими вздохами в духе «Ох-ох-ох» и «эх-эх-эх». Он переворачивается на другой бок со скрипом, потому как правая рука тут же болью отдается, напоминая о своем тягостном существовании – вот примерно так он и проспал всю ночь, точнее, попытался проспать. Сонным взглядом Бён цепляется за некрупную фигуру молодого парня, что суетится между шкафом и как-то особенно далеко отставленной сумкой, выполняя перебежки с небольшими стопками одежды. Голова у него круглая, и стрижка смешная – под горшок. Мало того, что этот индивид на рассвете приехал, так еще и решил раскладывать свои вещи и напевать себе под нос какую-то песню, и елозить пакетами, и тяжело вздыхать, и при этом с вида верхнего яруса кровати выглядеть как персонаж «Sims» – бегает, чем-то странным занимается. В какой-то момент незнакомец, видимо, наконец понимает, что за ним осуществляется слежка, потому разворачивается и вздрагивает, как только сталкивается с соседом:       — Ой-ой-ой! Напугал! — Он восклицает громко, от чего Юма на соседней верхней кровати переворачивается со злобным выдохом и накрывает голову подушкой. — Ты спи, спи, я же тихонечко.       — Ну, с «тихонечко» ты загнул. — Ыйджу разворачивается на спину и принимается смотреть в потолок. Язвить не хотелось, само вырвалось, но правда – о каком «тихонечко» речь?       — А ты чего не спишь? — снова начинает новый сосед, рукой опираясь на балку противоположной кровати, от чего Юма выпускает во вселенную вечные и совсем не добрые слова.       — Считай, выспался, — коротко отвечает Ыйджу.       — А, тогда привет! То есть, доброе утро скорее, да? Сейчас восемь часов, это еще утро. Меня Таки зовут, а тебя?       На нижней кровати тоже начинается шевеление, от чего Ыйджу на своем верхнем ярусе ходуном ходит – конструкцию сложно назвать крепкой, даже если очень захотеть. Потому отличник перегибается через защитные стропила, наблюдая за тем, как Николас, словно маленький ребенок, принимается кулаками вытирать глаза, пытается проморгаться и начать существовать. Лицо его, конечно, выглядит крайне жутко: мощный синяк под глазом, синяя полоса на переносице и скуле, грязные и засаленные волосы – такого домовенка хочется отвести в те симуляторы салонов красоты из компьютерных игр нулевых, чтобы с ним там что-то сделали быстро, лишь бы не появлялся в таком виде в университете.       — Будем знакомы, Таки! — хрипит Ван, как-то с горем пополам принимая сидячее положение на кровати. — Надо мной Ыйджу, над тобой Юма будет, и даже если они не кажутся дружелюбными, то они просто прикидываются.       — Я сейчас дружелюбно пошлю каждого из вас, — Накакита наконец-то подает голос, сбрасывая с себя импровизированный щит из подушки, прежде чем Таки вообще успевает открыть рот. — Вы либо спите, либо замолчите, давайте поуважаем друг друга хотя бы один день. — С этими словами он накрывает себя одеялом с головой, пропадая из общения окончательно, и Ыйджу чувствует какое-то особенное уважение к нему в этот момент.       — Он добрый на самом деле, обещаю, — шепчет Николас, складывая руки рупором около рта, и Таки быстро кивает ему, присаживаясь на свою кровать как-то особенно сиротливо.       Ыйджу накрывает лицо руками и пытается урвать еще хотя бы пару минут сна, безумно завидуя Юме, которому все-таки удалось отключиться снова. Через пару минут Николас все-таки встает на ноги, нетвердой походкой принимаясь помогать Таки перетаскивать свою одежду из сумки в шкаф, как будто тот не справится сам и как будто потрепанная сумка самого Вана не стоит приемным ребенком где-то под кроватью – уникальный человек, честно, всем помогу, но ради себя делать ничего не стану. Бён наблюдает за ним внимательно и продолжает надеяться, что скоро это переселение народов и надоедливый шепот закончится, и тогда он сможет поспать еще хотя бы пару минут... В конце концов, не заканчивать же сон на таком неприятном сновидении? И все его надежды волнами разбиваются о камни – как поэтично получилось, – когда Николас цепляется руками за матрас его кровати, чуть постукивая:       — Я же вижу, что ты не спишь, не придуркивайся. — Он касается плеча Бёна, принимаясь чуть трясти его. — Мыться пошли, я хочу еще погулять по городу до лекции.       Не без труда Ыйджу занимает на кровати сидячее положение, чуть пригибаясь, потому что потолок ближе, чем кажется. Он осматривает это глупое лицо еще раз, пока Николас немного улыбается своими треснувшими губами и моргает по несколько раз за залп, мол, «Давай, хочу гулять», и Бён думает про себя, что если он не пойдет с ним, то Ван обязательно соберется с кем-нибудь другим, и не сказать, что ему это на руку, а потому он молча слезает с кровати, приступая к поискам мыльно-рыльного, отмечая, что в вертикальном положении вообще-то болит не только рука, но и все остальные доступные части тела, задействованные в этом комплексном и сложном процессе.       Ожидаемо, конечно, но все равно не особенно приятно, что обычно больно не столько драться, сколько зализывать раны уже после драки. Ыйджу требуется время для того, чтобы заставить Николаса взять с собой помимо одной бутыли шампуня 3-в-1 еще хотя бы мирамистин и одну несчастную ватную палочку – тот отнекивался так, будто от обработки воспалившегося пирсинга и треснувших губ у него как минимум отвалится какая-нибудь часть тела. Ладно, с этим разобрались. Дальше встает задача размотать руку Бёна, что, в отличие от вполне здравомыслящего Хёнбина, обратившегося к настоящим врачам, решился довериться студентке лечебного дела с первого курса – обвинить Хинату не в чем, мотала на совесть, но пока Николас рывками избавляет Ыйджу от присохшего к коже бинта, насквозь пропитанного кровью, Юму они все-таки будят, и тот не оказывается особенно рад этому. Выглядит вся эта история, конечно, неимоверно жутко, а хуже, чем выглядит, она только ощущается, и парень в моменте понимает, что вся его идея с тем, чтобы конспектировать каждое слово преподавателя на установочной лекции, накрывается медным тазом.       Так или иначе, они оба держат путь по длинному светло-зеленому коридору к душевым, и дело тут вот в чем: последние три года Ыйджу всегда до смерти боялся именно этих моментов. То есть, поездки на речку, совместной ночевки, особенно бани. В прошлом году, когда они ездили копать картошку к бабушке Ыйджу, старушка, конечно, любезно натопила подросткам баню, запарила веники и все такое, и – видит Бог! – большего стресса Бён в жизни не испытывал. Казалось бы, кого стесняться? Лучшего друга, с которым вы вместе с первого класса? Тю. Ыйджу стеснялся себя, а точнее – своей реакции, развлекая себя мыслями о математике и физике, и в какой-то момент вообще дошел до ручки, вспоминая чужие похороны, лишь бы не допустить этот блядский конфуз. Перед следующей поездкой на речку Ыйджу даже приготовил речь в случае появления сей неприятной ошибки: там было что-то про вон ту девочку в купальнике, которую он увидел мельком. Звучало, честно, вообще не убедительно, да еще и язык резало. В общем, изощряться приходилось конкретно, лишь бы не признаваться ни себе, ни людям, что раздетый Николас Ван – это самое, блять, привлекательное, что Бён Ыйджу видел в своей жизни, черт бы его подрал, Бог ты мой.       Ничего другого Ыйджу и не ждал: этот черт начинает раздеваться, едва нога его коснулась плиточного пола еще даже не душевой кабины, а просто ванной комнаты, оголяя торс. Бён отвлекает себя рассматриванием светло-голубой плитки – насчитал четыре треснутые. Вот теперь-то ему можно на него смотреть? Или рано? Или самое время? Или...       — Тут две свободные! — звучит его голос, и Николас касается сначала одной шторки, а потом той, что находится буквально через стенку, пока в других кабинках слышится журчание воды. — Ты чего встал там? Пошли!       Похоже, Бён оказался сейчас в том видео, где накуренный Чебурашка собирается отнести Гене полотенце, тот, который «Гена, на!», по крайней мере чувствует он себя именно так. Действительно, чего это он встал? Плитка, конечно, сама себя не досчитает, но и тело само себя не помоет. В конце концов, Николас ведь не предлагает ему в одной душевной мыться, вот тогда ситуация и правда была бы патовая. Так и не придумав, что ответить на этот вопрос, Ыйджу дожидается, когда Николас устанет его ждать и наконец-то скроется в душевой первым. Скрывается. Вот только тогда Ыйджу и начинает раздеваться сам, свешивая одежду на крючок по возможности аккуратно. В чужой кабинке начинает журчать вода, Бён включает воду и сам.       Ни в какой Рай ему с такими мыслями не попасть – вот это ясно точно. Если они теперь пара, большинство студентов засыпают довольно рано, ведь первые пары никто не отменял, а в душевой кабине он почти что может развести руки (почти – это в три четверти, да и то не факт, но «почти» ведь), значит... А нет, забудь. О чем подумать, так, о чем подумать? Когда он придет на пару, нужно будет занять место где-нибудь впереди, чтобы показаться хорошим студен... За стеной раздетый Николас Ван. Да блять. Ыйджу льет шампунь на голову, надеясь, что удастся жесткими движениями (одной рукой, ага, а как же, умник), вымыть голову изнутри. Чисто гипотетически, а что было бы, если бы он прямо сейчас зашел к нему? Ну, чисто в теории. Пары же делают так? Делают, он в фильмах видел, да и слышал, да и вообще это ведь очевидно. Тем более, что в соседней кабинке какой-то незнакомый студент наконец-то выключает воду и даже сматывается. Сколько им нужно времени? Сколько вообще такие дела занимают времени? Ну, то есть не в видео, а по факту. Реально ли нагуглить такую информацию? Реально конечно, надо ознакомиться.       Так, другие мысли, сменить пластинку, надо срочно сменить пластинку. Пока они сломя голову бежали на заселение вчера, Ыйджу краем глаза зацепился за баскетбольный корт где-то во дворах неподалеку. Интересно, кто-нибудь из его будущих одногруппников любит баскетбол? Бён, конечно, не фанат, но ему всегда нравилось наблюдать с трибун за тем, как играет Николас. Потому что тело у него что надо. Да Бог ты мой. Дурак, ну не в этой же ситуации имя Божье вспоминать!       Ему жаль, конечно, но в таких реалиях конфуза было не избежать. Вот и конфуз. Хорошо, так, соберись, тряпка. Что будет, если ты абсолютно тихо, критически молча, закусив язык и забыв о том, что у тебя вообще есть способность к издаванию звука, просто коснешься себя сам? Ну ничего ведь страшного. Главное тихо и аккуратно. Руке, судя по всему, много не надо, и она как-то сама спускается книзу, стоит парню чуть-чуть ослабить мыслительный контроль. Это все Николас виноват. Черт. Сволочь. Кто его просил быть таким, какой он есть, и быть всего через одну стенку, а не рядом с ним прямо сейчас? В такие моменты все логичные мысли покидают голову, и остаются только движения, совмещенные с попытками заставить себя молчать – ни звука, блять, ни звука.       Полупустую бутылку с шампунем сшибает с узкой полки несколько струй воды из душевой лейки. Хорошо, возможно она не была пустая на пятьдесят процентов, возможно на все восемьдесят, но на кафельный пол она падает с таким грохотом, что Ыйджу так и застывает на месте, и уши его заливаются краской в ту же секунду.       — У тебя все нормально? — Почему он не умеет молчать, ну почему?       Так, давай, никаких видео про Чебурашку, спокойно и уверенно. И вообще, убери руки с себя. И давай – раз, два:       — Д-да. Все норм. — Мужик, молодец.       — Точно? Помощь не нужна? — Николас уточняет еще раз, хотя лучше бы не уточнял.       — Т-точно, все у меня нормально, это шампунь это... Ебучий.       — Аж ебучий? — с усмешкой в голосе спрашивает тот. — Ну ладно, я тогда пойду в комнату, окей?       Ыйджу мямлит что-то утвердительное, как-то там настраивает себя на то, чтобы выдавить в голосе уверенность, и, признаться, просто несметно радуется, когда этот абсолютно потрясающий, чертовски красивый, неадекватно привлекательный человек выключает воду, оставляя Бёну его почетные всего лишь две минутки.       Таки из комнаты пропадает так же быстро, как и появляется там, а Юма всем своим существом выглядит как угрюмая туча, изредка вставая с кровати, чтобы дотянуться до банки с колой и вернуться в свое горизонтальное положение. Кажется, Накакиту в жизни не интересует абсолютно ничего, и от этого в голове Ыйджу назревают двоякие мысли. В конце концов, когда Бён предложил начинающему Брюсу Ли наконец-то обработать его несчастный пирсинг, а заодно и все остальные яркие краски на лице, то Юма поначалу повернул на них голову, посмотрел пару секунд и уткнулся назад в свой телефон. Молча – причем реально молча, Ыйджу даже прислушался и не услышал ни фыркания, ни особенно картинного выдоха. А что если по киношному совпадению Юма – друг Масами? И ровно в этот момент сосед писал ему репортаж с места происшествия? А если тот еще и сфотографировал их тайно – что тогда? Они, конечно, ничего такого не делали, а Николас вообще рассказывал про кратер Тунгусского метеорита, но сидели они уж слишком близко, достаточно близко, чтобы в голове у Бёна началась истеричная дискотека в жанре техно с желанием пройтись до душа еще раз, но пока только с желанием.       Вообще день сегодня какой-то хороший складывается – как будто сегодня даже не так жарко, как вчера, а солнце светит не настолько критически выжигая все на своем пути, как весь август до этого. Неужели наконец-то начинает пахнуть осенью? Иногда Бён мыслями возвращается к тому, что вдвоем они теперь выглядят как два лица без определенного места жительства – покалеченные, синеющие и перемотанные, – но ведь это технический ВУЗ, должно быть, они никого не удивят? Ну, знаете, вот эти хваленые горячие на голову технари. Неважно. Важно то, что Николас, кажется, действительно взял в работу ту последовательность, потому как сначала его посетила шальная мысль отправить клич в беседу и направиться к университету всем коллективом покалеченных, и Ыйджу действительно даже не пришлось говорить – ну, либо его взгляд все сказал за него, тоже как вариант. В любом случае, они идут вдвоем и много говорят обо всем. Правда, в основном о соседях, и раз за разом перемещаются к устойчивому выражению: «В одно окно смотрели двое». Бён и сам знает, что мнительности в нем можно выгребать ковшами и все равно останется с лихвой – где-то внутри него сидит маленький паникующий огр, регулярно подсказывающий парню бросить все, отсесть подальше, уйти в лес и никогда больше не показываться на людях, лишь бы не оставить о себе плохого впечатления. Николас думает иначе: Юма ему кажется умным и полезным парнем, что всегда придет на выручку, а к Таки он и вовсе начинает испытывать чувства, что сам же сравнил с отношениями между старшим и младшим братьями, даже несмотря на то, что брата у Вана никогда не было, а Таки ему и вовсе ровесник. И все же, персона Юмы не внушает Ыйджу никакого доверия, и он даже говорит о том, что боится, что тот такой же... Как Масами, например, но оказывается разбит николасовской фразой: «Будем решать проблемы по мере их поступления», и перед тем, как ступить на ступени к университету, Бён бросает взгляд на свою перебинтованную руку – решили уже как-то раз, вот последствия.       И все-таки в жизни институт выглядит лучше, чем на картинке. Большое здание с двухскатной крышей, широкими каменными ступенями, колоннами и массивными резными деревянными дверями. Чувствуется какая-то особенная помпезность, и Ыйджу кажется, что вот теперь-то он точно на своем месте – теперь ему не придется с обоих рук писать сочинения, изложения, читать о чьих-то там походах и сражениях, и все остальные гуманитарные активность, которые, признаться, парню никогда особенно не нравились, да только учить их все равно приходилось, как-никак красный аттестат и медаль сами себя не получат. Медаль, к слову, теперь просто собирает пыль в родительском серванте, рядом с детскими фотографиями единственного сына в рамках – ну, хоть мама довольна, человека воспитала.       У Николаса от всего этого глаза светятся, хоть тот и старается держаться серьезно, запихивая руки в карманы. В дорогой отделке и внутри помещения чувствуется какая-то роскошь, как ни крути в корне отличающаяся от их побитой и устаревшей, но родной школы. Хлопая глазами по сторонам, они все-таки пытаются попутно найти аудиторию, и почему-то Ыйджу думалось, что это будет куда более сложный процесс, но здесь все кажется даже... Логичным? Технический ВУЗ, а не пальцем деланный все-таки.       Да и дверь уже оказывается открыта, поэтому они, переглянувшись, чуть ускоряют шаг на своем пути к аудитории. Бён заходит первым, следом за ним – Николас, но едва Бён успевает заметить знакомые лица Джурии, Майи и Хёнбина за длинным столом на втором уровне амфитеатра, как все устройство аудитории перестает иметь значения. Ыйджу сталкивается с знакомыми большими и глубоко посаженными глазами, и его одновременно бросает в жар, прошибает холодный пот, и сердце выдает тахикардию. Масами.       Акиба Масами занимает самую последнюю парту в заполненной аудитории, и все остальные двадцать-тридцать человек перестают иметь значение. У Ыйджу освежаются все воспоминания, а в голове как радио проигрывается: «Ты если пидор, так ты чего сразу не сказал? Я бы тебе мгновенно в еблет прописал» – и начинается фантомная боль в руке, в скуле, в голове – Боже, да заболело все и сразу. Масами наклоняется к сидящему рядом парню с квадратной челюстью и большими синяками под впалыми глазами, на голове которого накинут капюшон серой толстовки – он шепчет что-то незнакомому парню, а затем пальцем указывает именно на них. Что ж, он не забыл...       Ыйджу чувствует, как Николас хватает его за запястье и тянет на два крайних места во втором ряду, а затем шепчет:       — Все хорошо будет, садись.       Бён правда садится, ощущая на себе пристальный взгляд в спину, достает из кармана телефон, и тут же заходит в беседу, где уже скопились сообщения. Рири`: вы выглядите какими-то напуганными... Winter Princess: Все хорошо? Ник Джонас: Давайте о вас лучше - все хорошо??? Water&Melon: Посмотри       Оба парня разворачиваются на компанию на другом конце аудитории, и Хёнбин тут же принимается махать перемотанной рукой, на что Ыйджу делает то же самое, и они даже ментально как бы жмут друг другу руки. Ну, по крайней мере, Ли больше не обижается, да и ребята не выглядят такими уж перепуганными, какими Бён их запомнил после неудавшегося похода в боулинг. Первой визуальный контакт разрывает Майя – девушка поправляет свои длинные светлые волосы, и начинает что-то активно печатать в телефоне, что выглядит как призыв к действию вернуться к беседе. Winter Princess: Мне уже даже предлагать страшно, но давайте сегодня после лекции хотя бы кофе выпить сходим? Winter Princess: Я даже подумала, чтобы за мой счет, чтобы вы не обижались на меня Ник Джонас: Никто не обижается, ты чего Рири`: я же говорила, что все понимают, что тут нет твоей вины Ник Джонас: Виноваты те уебки, которые ведут себя как животные Winter Princess: Так мило, ладно Winter Princess: Сходим? Water&Melon: Если без эксцессов, то можно Ник Джонас: Максимум эксцесса в кофейне – это вылить на себя кофе Winter Princess: Вайб Ыйджу ДжуДжу: :) Winter Princess: Любя!!!!       Ыйджу старается придумать, что ж ему такого сказать, чтобы дать понять, что вообще-то ему не то чтобы приятны подобные шутки. Конечно, может быть он и был немного неповоротливым, но уж точно не станет проливать на себя кофе, да и в конце концов...       И в этот момент ему кажется, что пора срочно просыпаться, что это сон, что такого не может быть и все это бред какой-то. В аудиторию вдруг заходит тот парень с цепями из боулинга, а прямо следом за ним – бугай, имя которого Ыйджу запомнит на всю жизнь. Гонук, если быть точнее. Бён чувствует, как тройное сальто назад совершает не только его сердце, но и все остальные органы – они, как один, переворачиваются и встают на очередь, чтобы выйти наружу. Инстинкт самосохранения говорит парню прятаться под парту, а потом Гонук указывает своим толстым пальцем сначала в их сторону, затем в сторону девчонок и Хёнбина и полушепотом сообщает парню, идущему чуть впереди:       — Джейден, смотри.       — Вижу, — с улыбкой отвечает Джейден, бросает взгляд на пустое место рядом с Майей и уверенно двигается вглубь аудитории.       Вот теперь сердцебиение точно давит сто пятьдесят ударов в минуту. Экран загорается от уведомления, и Бён успевать прочитать слова, с которыми безумно согласен: Ник Джонас: Пиздец Water&Melon: Это просто самая ебаная ситуация из всех возможных       Этим сообщениям вторят и слова Джейдена, которые слышатся уж слишком четко даже в общем шуме аудитории:       — Тут сядем, тут не занято, кажется.       И прежде чем Майя успевает возразить, Николас – подавить собственное возмущения, а Бён Ыйджу хотя бы вспомнить о том, что вообще-то человеку для жизни нужен кислород, в аудитория заходит невысокая женщина в возрасте с седыми волосами и морщинистым лицом, захлопывая за собой тяжелую деревянную дверь.       — ФТФ-24, все внимание только на меня!