Реальная жизнь

      Ноги несут его сами по пустынным утренним улицам малознакомого города. Он то приспускает в шаге, почти бегом проносясь по аллеям и едва освященным проулкам, то останавливается вовсе, закидывает голову наверх и смотрит на розовое небо. Сумасшедше хочется плюхнуться где-нибудь на пешеходной улице и сидеть на асфальте до тех пор, пока вся вода в организме не покинет тело через слезные железы. Но Ыйджу уж точно не собирается портить утро тем работягам, что даже в воскресенье бегут по делам ранним утром – в конце концов, почему незнакомцы должны переживать за парня, который вдруг решил разреветься на улице? И как бы ему не было больно, он все идет и идет, сам не понимая, куда именно.       Одиночество пробирает с ног до головы, своими страшными руками прикладываясь к голове и запуская этот яд в кору головного мозга. Навязчивая мысль твердит: «Ты никому не нужен», и Ыйджу верит. Нет, несомненно, есть люди, которые любят его – в родительских теплых чувствах сомневаться не приходится, может быть бывшим одноклассникам на него не все равно, есть еще родственники, малознакомые люди, которым Бён, возможно, делал что-то хорошее. Скажем так, если бы он умер, то на похоронах собралось бы двадцать-тридцать человек разной степени близости, которые бы действительно были потрясены уходом из жизни такого молодого парня. Но сейчас, в пять часов утра воскресного вечера, у него нет никого. Понимаете? У него нет ни одного человека, кому он мог бы позвонить в пять часов утра и сказать, что ему плохо. Даже если плохо настолько, что хочется прыгнуть под машину, наглотаться таблеток, сделать шаг навстречу пропасти с многоэтажки. Бён Ыйджу, может быть, и нужен людям, но днем, в свободное время, желательно в приподнятом настроении со всем своим набором навыков: по такому нему, конечно, стали бы скорбеть. По заплаканному, уставшему, дрожащему и пьяному Бён Ыйджу не стал бы скорбеть никто.       Сейчас он просто ненавидит свой мозг. Хочет вскрыть черепную коробку, достать оттуда этот серый кусок мышц, промыть хорошенечко, а только потом вернуть на законное место. Он ненавидит то, с какими подробностями его сознание рисует эти картинки чужого счастья. Его трусит еще сильнее, как только добавляется новая подробность: он бы поднял ее на руки, подхватив за округлые бедра; он бы дарил ей цветы, а она ему – бесконечное собственное тепло; они бы гуляли за ручку по самому центру города и делали глупые фотографии на главной площади, попросив какого-нибудь туриста их щелкнуть; она бы заплетала ему волосы, ворошила за щеки, цеплялась за руки так чисто по-женски – правильно и просто. И он был бы счастлив, к слову. Для них будет все просто: можно развязно целоваться на танцполе клуба, совершить парочку ошибок на последнем ряду кинозала, ходить на мероприятия по парному билету и бесконечно выставлять собственное счастье напоказ в социальные сети.       Ыйджу ненавидит себя. Ненавидит так сильно, что ему все сложнее дается сдерживать норовящий крик, что вот-вот вырвется из груди и зальет собой улицу. Так больно, так сумасшедше больно, как не может быть ни от одного удара. Сердце щемит до того сильно, будто внутри – двадцать свинцовых пуль, примерно столько, сколько секунд длился их поцелуй без единого перерыва. Он дефективный, он неправильный, он грязный, ровно такой, каким его никогда не примет общество. Не в этой жизни, может быть в следующем веке, такие как Ыйджу смогут встать рядом с такими как Николас. Счастливыми людьми в крепких отношениях со своим человеком, которые не нужно прятать, которых не нужно бояться. Его пробирает от гомофобии к самому себе так сильно, что он готов голыми руками снять с себя всю кожу, отбросить в сторону и лечь истекать кровью именно на этом месте, сделав это трибьютом боли от ЛГБТ-персоны. Если любовь – это прекрасное чувство, то почему же от него так больно?       Идти больше невозможно. Кажется, если он сделает еще хоть шаг, то точно упадет навзничь прямо на этом месте. Узкая улица, ведущая к очередному квадратному двору, совсем не выглядит приветливой со своими лужами от прошедшего дождя и разбросанными сигаретными бычками, но она пустая, а значит Ыйджу может наконец-то дать волю эмоциям. И вот теперь он сгибается пополам, упирается руками в колени и хнычет. Хнычет, как ребенок, у которого украли велосипед, как подросток, что провалил самый важный экзамен в своей жизни, как взрослый человек, у которого отняли самую ценную возможность. Слезы утраты, слезы ненависти, слезы боли – все они совмещаются в единый поток солоноватой влаги и струятся по юношескому лицу. Он перемещается на корточки, обнимает руками самого себя как-то неосознанно и запускает новую волну слез, находя себя в этом положении, кричащем об одиночестве так громко, что этот динамик заткнуть невозможно, потому что он внутри его головы. Он обхватывает свое же тело руками крепче, стараясь самостоятельно дать себе достаточно тепла, чтобы перестать так горестно рыдать посреди этой улицы. Они будут счастливы, будут вместе, а Ыйджу просто... будет. В самом примитивном смысле этого слова: будет воспоминанием, будет ошибкой юности, будет, возможно, сказом семьи, о котором непринято говорить вслух. Бён Ыйджу станет рассказом, который обычно родитель открывает своему ребенку, когда тот становится постарше, в качестве некой поучительной истории.       Он садится на поребрик и выставляет ноги на пустынную проезжую часть. Машин здесь нет, но даже если проедет случайный автомобиль и решит к чертям собачьим передавить парню ноги, то Бёну будет жалко разве что водителя. Он тогда обязательно скажет, что случайный незнакомец ни в чем не виноват и может дальше продолжать дорогу, а сам безбожно наврет медсестре в травмпункте о том, как пьяный попал под колеса своего же автомобиля. Никто не должен испытывать боль от него, он не должен мешаться, не должен стоять у кого-то на пути.       А еще Ыйджу – законченный трус. Он ни в жизнь не смог бы сказать Николасу все в лицо. Никогда не умел, не умеет, да и, должно быть, не научится. У него не хватит характера взять и сказать «Прости, но нам не быть вместе» или «Я думаю, нам нужно расстаться», он бы несомненно развел сопли и не смог бы вымолвить ни слова. Пока Майя уверенно и цепко брала инициативу в этом хаотичном, страстном, вожделенном поцелуе, Ыйджу не может и пары слов связать. А потому он не винит Николаса – ни за холод, ни за сомнения, ни за внимание к ней. Он будет счастливее, будет на своем месте, ему не нужно больше наступать себе на глотку и пытаться сваять то, что изначально являлось ошибкой.       Он достает телефон из кармана, открывает заметки и останавливается на мгновение. Трус, идиот, слабак, ты даже расстаться с ним нормально не можешь, кретин. И правда не может: не может смотреть в глаза, не может обременять его собой еще даже на минуту. И Ыйджу начинает писать – стирает бесконечно много, начинает заново, сдабривает экран телефона таким количеством слез, что те застилают собой клавиатуру, все пишет и пишет, и все равно выходит плохо:       «Привет.       Я знаю, что ты не любишь читать большие тексты. Знаю, что ты сразу после этих слов перескачешь взглядом к самой последней строке, поэтому в середине этой заметки я попробую объяснить то, что итак прозрачно для меня и для тебя. Не «для нас», а «для меня» и «для тебя», мне кажется, что это важно.       Николас Ван, я всегда буду на твоей стороне. Что бы не случилось, я всегда буду где-то рядом. Детьми я дал тебе обещание быть другом жениха на свадьбе, помнишь? И я не отрекаюсь от своих слов. В моменты горести, в моменты сложностей, в моменты важных решений и новых свершений – я рядом. И я знаю наверняка, что все будет хорошо. Не знаю, говорил ли я тебе это когда-то вслух, но ты – удивительный, уникальный человек, самый яркий, что мне доводилось видеть. У тебя все будет хорошо, именно так, как ты этого заслуживаешь.       Но не со мной. Я не хочу больше видеть терзания, не хочу требовать, просить и заставлять тебе переступать через себя. Ты не должен, окей? Спасибо, что пытался, это, должно быть, будет драгоценным воспоминанием для меня, и одной из глав для тебя.       Думаю, ты понимаешь, что это конец для нас, как для пары. Если я буду нужен тебе как друг, то не на этой двухъярусной кровати в нашей комнате найти меня совсем не проблематично, так ведь? Будь счастлив, будь с тем, кто делает тебя лучше, будь с тем, с кем кажется правильным.       Напоследок, я хочу сказать, чтобы ты хотя бы попытался действовать из своих интересов. Хотя бы раз. Думается, что я как никто знаю, как сложно это для тебя. Но, Николас, ты заслуживаешь быть счастливым. И для этого тебе не нужно стараться угодить всем. Это моя просьба.       Строчка для того, чтобы быстро перебежать глазами: мы больше не пара.       Спасибо»       Он больше не перечитывает текст. Копирует его, делает глубокий вдох и переходит в личные сообщения в мессенджере. Ыйджу никогда раньше не обращал особенного внимания на фотографирую профиля Николаса – и все же, он чудесный. Уникальный человек со своими сухими и грязными красными волосами, кривым пирсингом невпопад и такими блестящими глазами, каких больше ни у кого нет. И Бён Ыйджу любит его так сильно, что знает наверняка, что никогда не сможет испытать хотя бы вполовину столь же яркие чувства. Он думает о том, как он там сейчас? Где он? Чем занимается? И так сильно хочется задать простые бытовые вопросы личным сообщением, такие же, какие виднеются в их диалоге сейчас. Ыйджу бы никогда не заставил его испытывать столько сомнений и терзаний, значит остается сделать последний шаг.       И он не может. Не может отправить это чертово сообщение ни когда рассматривает их диалог, будто ожидая от него очередное сообщение. Не может отправить это чертово сообщение ни когда встает и продолжает свой чертов путь. Не может отправить это чертово сообщение ни когда оказывается в комнате общежития, окутанный тишиной и мерным дыханием соседей. Не может, и все тут.       Его мучают кошмары такой силы и частоты, что, кажется, едва парень проваливается в сон, как сознание в ту же секунду вбрасывает ему очередной пугающий сюжет, заставляя в ужасе открыть глаза, столкнуться с бешеным стуком сердца и холодным потом на лбу. Едва он просыпается, как мозг безбожно стирает все, чем только что решил пугать. Какие-то сюжеты, картинки, воспоминания – все то, о чем Ыйджу старался забыть и задвинуть в самые дальние уголки сознание. Пробудилось все это и клокотало, просило выйти наружу, мучило и изводило. Должно быть, это худшая ночь в его жизни, по крайней мере, Бён не помнил, чтобы хотя бы раз он чувствовал себя все более и более разбитым, с каждым пробуждением.       Гараж, высокий мужчина с широкими плечами, молоток, ножовка, крики, он тянет его на себя, все без толку, все отбивается, все старается убежать, все без толку, страшно...       Ыйджу снова распахивает глаза, и дыхание его такое скорое, такое рваное, будто вместо очередного обрывка сна он только что пробежал самый настоящий марафон. На его лоб опускается чья-то теплая, даже горячая рука, так нежно и приятно, аккуратно убирая волосы со лба, после звучит голос:       — Что приснилось? Расскажи мне. — Николас все копошится в его волосах, смотрит на него внимательно, но настороженно, уложив голову на матрас кровати на втором ярусе. — Уже второй час дня. Ты же сегодня хотел куда-то сходить, пойдем?       Бёну требуется время, чтобы осознать, что это не очередной раунд сна, который несомненно превратится в кошмар, а реальность. Он выворачивается от теплой руки, что покоилась на его лбу, и медленно садится на своей кровати. Он вспоминает все события прошедшей ночи, которые если и хочется назвать ужасным сюжетом, то весь его ужас кроется в факте яви. Он вспоминает картину, как девушка сидела на его коленях, как он устроил эту же правую руку на ее оголенном бедре, как правильно они целовали друг друга. Сейчас все это кажется лишь частью воспоминания, но щемящее сердце говорит об обратном – Ыйджу должен, он обязан покончить со всем этим, и если он такая тряпка, что не способна даже отправить сообщение, то он покажет этот текст воочию. Строки, в которых прописана вся его боль.       На планете Земля, должно быть, не существует человека, что был бы похож на кота сильнее, чем Николас Ван. И сейчас, с этим непонятливым поворотом головы, с заспанными глазами и теплым взглядом, с утренней щетиной он и правда напоминает черного кота. Уличного, совсем не домашнего.       — Пойдем на эвакуационную лестницу, — говорит Ыйджу, а горло его сушит страшно, потому приходится откашливаться, спускаясь со своей верхней кровати.       Ван делает несколько шагов назад, почти упирается спиной в соседскую жилплощадь, где сейчас снова никого нет. Его движения дерганные, а напускное спокойствие так и кричит – «Я все помню, но надеялся, что ты забыл». Бён не хочет видеть его таким, хочет сделать важный шаг, чтобы потом жизнь Николаса снова встала на комфортные для него рельсы. Так будет лучше для него же.       — Перекур? Сигареты брать? — Николас спрашивает, как будто не понимает, о чем речь, даже старается усмешку в голос добавить, но получается лишь дребезжащий звук. Ыйджу не отвечает даже когда выходит из комнаты, крепче обхватывая собственный телефон, будто кисть человека, который сейчас должен придать ему сил.       Ыйджу почти улетает по коридору вперед, отгоняя собственные мысли, заполняя свою голову пустым долженствованием – должен, обязан, так будет лучше. Не позволяет себе даже подумать о чем-то другом. А Николас идет намеренно медленно, будто бы оттягивает неминуемое – все-то он понимает, но верить не хочет. Бён взбирается на лестницу между седьмым и восьмым этажом, и ему вспоминается, как тут же Хёнбин глупо плел ему про триста восемьдесят вольт, про счастье где-то впереди, про лампочки и призрачную надежду. Злиться на Ли он не должен, но руки сжимаются в кулаки непроизвольно, когда положение дел меняется и Ыйджу занимает место, где сидел Хёнбин, а Николас садится туда, где был Ыйджу. Кажется, что колесо Сансары замкнулось и прямо сейчас даст свой финальный оборот.       Бён копошится в телефоне, а у Вана нездорово трясется нога, и он все старается ее остановить, собраться, сыграть в очередной раунд непонимания. Ыйджу не хочет даже головы поднимать – ему так больно от того, до какого состояния он посмел довести человека, которого любит так сильно, что если он опустит взгляд, то неминуемо расплачется. Бён находит заметку, открывает ее, глазами пробегается по самому началу «Привет…» и не собирается перечитывать дальше. Лишь протягивает ему телефон молча, и Николас, перехватывая гаджет, принимается читать.       Взгляд его скользит по верхним строкам, а затем палец сразу же отматывает текст в самый низ. Ван сглатывает, возвращается к началу, принимаясь словно маятник кивать из стороны в сторону. Ыйджу жаль. Жаль, что он позволил этому случиться; жаль, что он стал очередным негативом в чужой жизни; жаль, что снова доставил неприятности человеку, на долю которого итак выпало достаточно. Он убеждает себя, что у Николаса все будет хорошо – обязательно будет новый рейс, новый экипаж, и блестящий фюзеляж будет прочнее, чем у них. Такой удивительный человек найдет свое счастье, а Ыйджу, как и писал, всегда будет где-то рядом.       Дочитывая до конца, Николас блокирует чужой телефон и трясущейся рукой возвращает владельцу. Он молчит особенно долго, молчит и Ыйджу, и мертвенная тишина длится несколько минут. Ван даже головы не поднимает, он все смотрит на свои руки, на бетонные грязные ступени, пока наконец не выдает с хрипом, еле слышно:       — Прости. — Откашливается немного, продолжает: — Прости меня.       — Нет смысла извиняться, — быстро отвечает Ыйджу, и правда верит в свои слова. — Так бывает. Может быть, нам изначально не было суждено стать парой, на небесах такие отношения обычно не одобряют.       — Наплевать мне на небеса, — перебивает Николас. — И на предрассудки, и вообще на всю эту чушь. Только я больше не буду тебе портить ничего. И тоже буду рядом, ладно? Правда толку от меня нет.       Ыйджу молчит, ничего не отвечает. Хотел бы запротестовать, рассказать что-то, но в голове его будто стену поставили, большими буквами на ней написав: «Это больше не твоя проблема». И никогда бы до этого он не сказал, что Николас Ван – это проблема, а теперь кажется именно так. Как бы сильно он его не любил, каким бы ярким он не был, Ыйджу попытается пойти дальше. Попытается и Николас, и в его успехе сомневаться даже не приходится. Бён встает со своего места и тут же принимается идти вниз – ему, пожалуй, больше нечего сказать.       — Джу, — вдруг окликает его Ван, что все еще сидит на ступенях. — Когда-нибудь, в параллельной вселенной, мы сможем попробовать еще раз?       Вопрос оказывается закован в железобетонные плиты лестничной клетки общежития. Ыйджу не отвечает, не думает над вопросом вовсе, лишь разворачивается на мгновение, а потом все равно уходит все ниже и ниже по ступеням. Голову наверх он поднимает лишь для того, чтобы посмотреть на то, как Николас сгибается пополам и плечи его дрожат.       

***

      Детям тоже может быть больно – совсем как взрослым, только таких слов они еще знают. В свои семь лет Ыйджу понял, что а) он не умеет заводить друзей и стесняется соседских детей до такой степени, что чуть не плачет, когда думает о фразе «Давай дружить?», б) одному играть скучно. В тот солнечный июльский день сидеть в комнате и катать машинки в одиночестве казалось настоящей каторгой: пока все дети резвились во дворе, смеялись и галдели, Ыйджу все старался убедить себя, что ему и одному неплохо. Мама иногда заходила к нему в комнату, приоткрывала дверь осторожно и смотрела на сына с такой горечью, что Бён младший терзал себя бесконечно, что заставлял маму нервничать.       Детям тоже может быть обидно. Нико за язык никто не тянул, и он мог прямо сказать, что с Ыйджу ему больше неинтересно – что ему больше нравится бегать с мальчишками постарше, чтобы стрелять по бутылкам за гаражами. А он сказал по-другому – сказал, что его отчим никуда не отпускает, что мама будет ругаться, если он сбежит, что он бы и рад, да не может никак. Ыйджу Библию наизусть знал, и девятая заповедь гласит: «Не лжесвидетельствуй на друга своего», а значит она, что ни при каких обстоятельствах нельзя врать своим друзьям, а еще маме с папой. Нико соврал всем – и маме, и отчиму, и другу. И Бёну стало так сильно обидно, что он уже третий день с хлопком закрывает дверь перед носом Нико, что все пытается позвать его гулять так, будто ничего не случилось вовсе. На Ыйджу уже даже папа ругался, что он так дверью базгал, поэтому мало того, что он играл один, так еще и нагоняй получал каждый раз, как Ван решал предпринять очередную попытку.       Дверь отворилась снова, из щелки появилась мама, и Ыйджу тут же поднял на нее свой скучающий взгляд, крепче сжав в руках синюю машинку. Мама привычно осмотрела тогда комнату взглядом, осмотрела и маленького сына, а потом потянулась куда-то за спину и сказала:       — К тебе гость пришел. — Она выставила Нико перед собой, приговорив: — Не стесняйся, ты чего как не родной?       Мальчик стоял там с какой-то особенной степени застенчивостью, будто бы не ходил в эту квартиру почти каждый день после школы весь первый класс. Он прижимал руки к себе и смотрел на Ыйджу украдкой – знал, что виноват, наконец-то понял, что виноват. На лице у него снова светился синяк, а футболка была подрана около горла, да и вид какой-то совсем не похожий на привычного сорванца. Какой-то он тогда был совсем другой.       Мама Бён подтолкнула Нико вперед, направив его в комнату, и тот хоть и не воспротивился, но ступил аккуратно, чтобы не порушить город, который Ыйджу уже трое суток строил у себя на полу – так долго, потому что один.       — Поговорите, — лишь сказала мама, а потом закрыла за собой дверь.       Разговаривать у Бёна совсем не было желания. С одной стороны ему хотелось, чтобы Нико привычно схватился за машинку, а дальше они начали привычные для них игры. С другой стороны ему хотелось, чтобы его здесь не было. Какую сторону принять, он пока не знал, поэтому они просто молчали. Одноклассник присел рядом, подогнул под себя ноги, что все были в синяках и раздражениях от крапивы, и вид у него все еще был какой-то чужой и неправильный.       — Ты знаешь, что такое «лучший друг»? — Нико начал тогда первым, Ыйджу помотал головой отрицательно, хоть и догадывался о значении словосочетания. — Это как в полиции есть лейтенант, а есть капитан. Лейтенанты крутые, но капитаны еще круче. Просто друг – это лейтенант, их сколько угодно может быть, а капитан – это лучший друг, он всегда только один.       — Круто, — ответил Ыйджу и взял во вторую руку зеленую машинку, синюю тоже не отпустил.       — Когда в полицию приходит рядовой, он может, конечно, и у лейтенанта спросить, как ему быть, но по самым важным вопросам пойдет к капитану. Я тоже могу гулять с друзьями, но по самым важным вопросам пойду к тебе. — Нико договорил и принялся копаться в ковре, на котором была изображена дорога, улицы и даже дома, машинки по нему катать было особенно интересно.       — То есть я – капитан полиции? — сделал свой вывод Ыйджу.       — Угу, — кивнул Нико, — А я – рядовой. Давай тогда в полицию поиграем? Можем еще ребят собрать, их полно на улице, будет весело.       — Давай.       Через две минуты комната уже оказалась совсем пуста, а недостроенный город на замысловатом ковре остался ждать позднего вечера, когда к нему вернутся уже двое мальчишек.