Реальная жизнь

      Если честно, он не привык вырисовывать слишком сложные образы для собственных эмоций и предпочитает изредка в голове констатировать сухими фактом: грустно – это грустно, пусто – это пусто, а больно – это больно. Но сейчас Николасу кажется, что само слово «больно» нисколько не описывает страшные ощущения, что будто физически разрывают его тело и голову. Ему как будто вырвали на живую сердце, а получившуюся дыру заполнили острыми иглами и бросили истекать кровью до момента, как не наступит темнота.       В голове – собственный крик, но на самом деле он, вероятно, сидит тихо, пусть и невозможно сильно хочется сорвать глотку, попросить вернуться, подняться с места, побежать за ним, но, может быть, все так и должно быть? Может быть, Николасу Вану судьбой предначертано остаться в одиночестве, а все, что было раньше, это лишь лирическое отступление от настоящего пути, чтобы стало еще больнее, еще хуже? Может же быть такое, не так ли?       Удаляющаяся фигура любимого человека с его подрагивающими от злости плечами, убегающая так быстро, что через мгновение пропадает из виду вовсе – это, пожалуй, самое худшее, что случалось с Николасом за все его какие-то несчастные восемнадцать лет жизни. Сейчас становится очевидно: итак, он остался один. Итак, он виноват в этом сам. Итак, Ыйджу поступил правильно. Итак, нужно дать ему убежать. Итак, вкопай себя в этот блядский асфальт. Итак, вот ты и остался здесь. Итак, итак, итак, итак…       Чужой сценарий сработал так лично, как будто бы Ван не прикладывал никаких усилий вовсе, чтобы сломать задуманный план в свою пользу. И как бы сильно он не тянул, сколько бы не приложил стараний, не протестовал, не бился, не оттягивал, он проиграл. С разгромным счетом и ощущением полного опустошения. Теперь Николас понимает, что, вероятно, было бы куда лучше, если бы из того отделения полиции его заковали бы в наручники, перевели в СИЗО, избрали выдуманное наказание, и он бы по первоначальной идее отправился отбывать срок. По крайней мере, в таком случае Ыйджу бы, возможно, ждал его, пусть и недолго, наверное; по крайней мере у Николаса была бы надежда, по крайней мере у него было бы хотя бы что-то, за что он мог бы схватиться, как за последнюю спасательную соломинку. А теперь у него нет ничего и, что еще страшнее, нет никого. Джейден Шин обещал, что сломает Николасу жизнь, и он сдержал свое слово.       Постороннее воздействие на свои руки пугает, и почему-то он все равно выбирает лишь зажмуриться сильнее, как будто кто бы не пытался лезть к нему сейчас, он заметит, что Николас мягко говоря не настроен на общение и просто свалит, но некто оказывается куда более настойчивым. В шершавых сухих руках, упорно старающихся разжать его сомкнутые пальцы, точно не узнаются нежные касания любимого человека.       — Да что ж ты, блять, делаешь! Ты сейчас себе волосы все повыдираешь, расслабь руки, кому сказал! — Голос Юмина узнать не так уж и сложно, как и его сильные движения без церемоний. — Алло, Ван, глаза открой! Ты чего?!       Когда он и взаправду раскрывает веки, то видит перед собой напуганное лицо старшего – его широкие брови сильно сведены к переносице, в глазах настоящая паника, и он все находится в попытках каким бы то ни было образом справиться с мертвой хваткой Николаса в собственных же волосах. И это совсем не то, каким бы Ван хотел, чтобы его видели люди – совсем, совсем не то, ведь это риск. Риск, что едва Юмин поймет, что происходит, то развернется и уйдет навсегда, ведь никто не хочет дружить с человеком, который не может справиться со своими проблемами. И уж тем более никто не хочет такого человека любить.       Тогда-то он и приказывает себе резко – «Встань», – и правда встает. Трясет собственными плечами и старается рассмотреть изменения у старшего, но тот лишь делает полшага назад, чтобы продолжить рассматривать с пущим испугом. Николас отряхивает собственную белую рубашку, одергивает вниз и рабочий фартук, и пусть глаза его все еще жжет, а голова заполнена ужасом: если он снова позорно расклеится, то рано или поздно вокруг него не останется никого. Соберись, командует себе. И скажи что-нибудь.       — Чего там, пиздец на моих столах, да? Сейчас я все сделаю.       Господи, как слова глотку жгут, подумать только!       — С тобой пиздец, — моментально парирует Юмин, смотрит с особенным вниманием, и Николас знает точно, что он видит, обязательно расскажет об этом Коконе, Маки, ребятам с работы, и тогда...       — Да ноги гудят, решил присесть. — Улыбку натянул? Вроде бы натянул. — В пизду надо столько смен брать подряд, так можно и в инвалидное кресло сесть и пойти на вокзал милостыню просить.       Николас проводит самый быстрый в своей жизни скан всего того, на что смотрит Юмин прямо сейчас. Руки – убирает за спину. Поза – старается перевести вес с одной ноги на другую, не стоять как натянутая струна. Выражение лица – поднимает брови, пытается расслабить лицо, держать улыбку, но не пугающую, а самую что ни на есть рядовую. Взгляд – ничего сделать не может, может быть попробовать подумать о чем-нибудь хорошем прямо сейчас. Обычно думает об Ыйджу. Сейчас думать становится не о чем. А Юмин молчит даже когда разворачивается и поднимается по ступеням назад к выходу для персонала. То есть, уходит. Ван с трудом сдерживается, чтобы не вцепиться в него.       — Тут стой, — только и говорит тот.       — Да нет же, сейчас тоже за сигами зайду, перекурю и все исправлю, пока меня не уволили к чертям. — Голос дрожит позорно, откашливается. — Сотрудник года.       — На тебя наорать надо, чтобы ты слушать стал? Я тебе сказал стоять тут, — Юмин рявкает через зубы, прежде чем скрыться за тяжелой серой дверью.       Глупо смотря на закрытую дверь, Николас растирает собственные предплечья: снег лежит небольшим слоем на улице и ветер дует, и среди всего этого он по-идиотски пялится в никуда, стараясь прикинуть, что же делать дальше. Вывод напрашивается всего лишь один: позорно приползти в слезах и соплях прямо под ноги Джейдена, извиняться, лизать чужую обувь, сделать что угодно, чтобы этот кошмар закончился. Теперь, когда даже собственное существование не кажется ценностью, единственное, о чем остается переживать – это жизнь и здоровье людей вокруг него, и если для того, чтобы он перестал причинять боль всем вокруг, нужно биться головой в извинениях на паперти, то Ван к этому готов. Лишь бы все закончилось.       От одного лишь звука открывающейся двери Николас вздрагивает как птенец на морозе в полной готовности поздороваться с тем, кто выйдет оттуда, но появляется грязно-светлая голова Юмина, в руках его куртка и портфель Вана, и он, едва успевая спуститься, командует:       — Фартук снимай, куртку надевай, пошли. — Николас открывает рот, чтобы возразить, старший перебивает: — Только попробуй вякнуть свои вот эти протесты, и я тресну тебе по башке. Делай, что говорю, пока на составные части не развалился прямо тут.       Простые и механические действия кажутся особенно сложными, когда руки дрожат, а вся голова забита образом любимого человека, что с такой яростью выплевывал чужие слова своим голосом. Вану кажется, что если он сейчас отойдет хотя бы на метр от заднего двора работы, то рванет напрямую в руки Джейдена и совершит что-нибудь непоправимое, а потому когда Юмин начинает идти вперед, то Николас медлит, не решается. У него ужасно щемит в груди и звенит в ушах, такое чувство, будто тело вот-вот откажет, а боль моральная отдается и в физические проявления, игнорировать которые становится все тяжелее.       — Я понял, что произошло. — Терпение старшего заканчивается, и он брякает наспех: — Но я хочу услышать это от тебя. Словами через рот, понял?       — Нет смысла, — слова, на самом-то деле, сами срываются с губ, а Юмин вопросительно наклоняет голову. — Теперь Джу думает, что я торч. Теперь он никогда меня не простит. И я просто нечеловечески устал от необходимости раз за разом бороться за его прощение. Я заебался от того, что постоянно делаю ему хреново своей блядской жизнью. Потому что он не должен постоянно что-то исправлять, вечно наблюдать за тем, как у меня все в руках рушится и как куда бы я не пошел – везде начинается кошмар. И я тащу этот дурдом за собой, что особенно страшно – к нему. Не могут быть все люди плохие, не бывает такое, чтобы вокруг меня – такого, блять, золотого и чудесного – всегда творится ужас. Значит, проблема во мне, и тогда лучшее, что я могу сделать, это не вовлекать никого в зону поражения.       Он и не замечает, как слезы начинают течь по его щекам, и как бы сильно Николас не старался вытереть их тыльной стороной руки, бесцельно размазывая по лицу, они все бегут и бегут, как будто бы против его воли. Дыхание сбоит – поверхностные вдохи не коррелируют с невозможностью выпустить воздух полностью. Он ждет, что Юмин бросит его прямо здесь, старается прочитать его мысли по лицу, но когда старший и правда делает несколько шагов вперед, разворачиваясь спиной, Ван почти переходит на бег. Бежит за ним зачем-то, хотя должен отпустить, должен позволить уйти и ему. Сам сказал, что должен не вовлекать, а затем все равно догоняет и с трудом останавливается за метр от скамейки, где присел Юмин.       — Сядь, — коротко говорит он, тело движется отдельно от разума, и парень наоборот шагает назад. — Ты за два метра от меня хочешь орать?       — Я все сказал, — врет Николас, пытаясь растирать виски, но решает добавить: — Уже конец, финишная линия, дальше некуда.       — Сядь, блять. Я буду повторять до того момента, пока ты не сделаешь, даже если мы тут неделю будем упрямиться. Если ты решишь смотаться, я тебя найду – под забором найду, из-под земли достану. Прижми задницу уже.       Парень знает наверняка, что должен уйти, что должен, кажется, перестать травить людей вокруг своими проблемами. Что должен быть хорошим другом – поддержкой. Что должен был стать хорошим парнем – первой любовью, о которой слагают поэзию. И пропустил по всем фронтам. Он садится рядом, Юмин достает из кармана пачку сигарет, поджигает одну и передает в руки Вану, тот старается принять, но руки дрожат так сильно, что ему приходится найти выход и перехватить желаемое губами из чужих рук. Старший усмехается и клеймит его дураком себе под нос.       — Дыши ровно, не тараторь и расскажи нормально, что случилось. Начнешь петросянить – получишь по лицу.       — А я не могу не петросянить, иначе я снова разревусь, и ты скажешь, что я стонота.       — Стонотой я тебя называю в ситуации, когда Титаник еще не встретился с льдиной, а ты уже всех присутствующих похоронил. — Юмин затягивается, кажется, формулирует мысль, и в такие моменты он выглядит как-то по-особенному умно. — Сейчас мы встретились с льдиной, начинает топить палубу.       — Утонули уже.       Вот тогда-то Николас все-таки и получает по шее, не больно совсем, но все равно ныряет вперед, чуть не встретившись мордой с припорошенным снегом асфальтом, роняя сигарету. Не пугается и не удивляется, а знает, что заслужил. В какой-то степени можно сказать, что такой вот у них язык любви – где-то на стыке жестокости и заботы. В такие моменты Вану обычно думается, что он в действительности приобрел настоящего старшего брата, пусть и не по крови.       — Еще раз получишь. И в следующий раз сломаешь нос, — говорит старший. — Джейден не спиздел, так?       — Так, — тот кивает, прожимает костяшки собственных пальцев и провожает взглядом упущенный окурок в жалких попытках сфокусировать зрение. — Более того, он выбрал что-то типа самого изощренного варианта.       — Расчленил и сожрал тебя что ли? Давай не придуркивайся.       — Если честно, то лучше бы так.       Обхватив себя руками, Николас думает о всех тех упущенных возможностях и о том, какой он на самом деле законченный придурок. Перед глазами эпизодами появляется любимый человек, что все пытался сказать что-то, словно бы на языке его сидели слова, и он хотел поделиться чем-то очень важным. Ван ждал. Не задал ни одного вопроса, не попробовал уточнить, о чем переживает Бён, пустил все на самотек. И, как следствие, остался у разбитого корыта. И если бы сейчас он мог время вспять повернуть, остановиться тогда в темном проулке поздно вечером и всего-то спросить «О чем думаешь?», сейчас было бы все иначе.       Он машинально хочет отпрянуть, когда чувствует на своих плечах чужую руку, даже дергается в сторону, стараясь вырваться, но Юмин обхватывает сильнее. Руки у него сильные, а бицепсы рельефные, потому даже если бы Николасу критически захотелось убежать, то он, вероятно, оказался бы пойман и наказан. Старший прижимает его чуть ближе, обхватывая напряженную спину с напором и начинает:       — Я не собираюсь тебе говорить, что ты такой белый и пушистый, а все вокруг говноеды. Не в моей манере врать, сам понимаешь. Знаешь, в чем вообще суть семьи? — Он делает небольшую паузу, Николас молчит.       Он понятия не имеет, что ответить на такой вопрос.       — Вот в этом и проблема. Суть семьи в том, что они дают тебе как бы пособие о том, как жить. Говорят тебе – вот тут ты, Николас, молодец, а вот за это получишь по жопе ремнем. У Ыйджу такое пособие было, у меня было до каких-то там пятнадцати лет, а у тебя его не было вообще. Если я тебе сейчас скажу, чтобы ты шел и собирал ядерный реактор на ощупь, ты сможешь? Да нет, конечно. А если я тебе объясню, как нахуй его собирать, то может быть и сможешь. Дело не в том, что ты человек плохой. И не в том, что люди вокруг злобные. Это ты никогда не признаешь – по-странному сильно ты веришь в человеческое общество, хотя, может, конечно, и зря. Так вот. Соль ситуации в том, что ты понятия не имеешь, как жить эту чертову жизнь. А она сложная, непонятная, запутанная, без сто грамм не разберешься. Ты допускаешь ошибку и вместо того, чтобы исправить ее, пытаешься прикрыть, мол, «Ничего не было! Все хорошо!», потом на прошлый косяк накладывается следующие, и так по кругу, пока у тебя за спиной не собирается огромный ком, который тебя вот-вот придавит. И в этом охренительно огромном ворохе проблем уже невозможно отличить, кто прав, кто виноват – есть только сам факт, что есть ты и твои проблемы, с которыми ты не знаешь, как работать.       — Я не хочу, чтобы кто-то видел этот ком. Мне нужен шкаф побольше, чтобы спрятать его получше.       — Вот в этом, собственно, и корень всего, Ван. Ты сам любишь всякие идиотские вопросы задавать в духе: «Представь, что ты ромб». Так вот, представь, что ты – Ыйджу. Перед тобой твой парень, и все, что он делает – это из предложения в семь слов говорит три. И в конце концов ты натыкаешься на место, где он хранит оставшиеся четыре слова. Что сделаешь?       — Уйду, — сглатывает он.       — А он не ушел сразу же, во дела, да? Поэтому я тебе и говорил, что тебе повезло с ним, потому что нет на планете Земля человека с таким же терпением и бесконечным количеством шансов, как у твоего Джу. Это что-то сумасшедшее вообще, какая-то абсолютно нереальная, нелогичная, неправдоподобная, мать ее, любовь.       Николас и сам чувствует это сполна и все еще не уверен, можно ли назвать всю ту компиляцию из физического и эмоционального просто «любовью». Бесконечное желание встать щитом, оградить от всего, быть рядом, быть близко, заботиться, обхватить и закрыть от всего мира – неужели это всего лишь любовь? Те глаза, с которыми на него смотрит Ыйджу. Те касания, которыми Бён усыпает его каждую минуту. Те слова, та помощь – неужели это всего лишь любовь?        — Ты мне ответь на один вопрос: ты чего, реально заторчал? Когда успел?       — Да блять, нет! — Николас почти вскрикивает и все-таки вырывается из объятий, и кажется ему, что кровь его вскипает. — И я не понимаю, почему он..!       — Почему он поверил? — перебивает Юмин. — Успокойся и не ори, а слушай. Про ком помнишь? У тебя в этом комке чужая ложь, своя ложь, частички правды, мысли, поступки, у тебя там все. А теперь представь, что с этим всем встречается человек, который по-настоящему переживает за тебя. Что происходит?       — Взрыв.       — И правда. Взрыв. Когда человеку некому доверять и нет возможности что-то проверить, он ведется на все – такая вот хрень человеческий мозг. И мы знаем, какой мудень приложил к этому руку. Знаешь, что я тебе скажу? Я бы мог, конечно, абстрактной херни наплести, в духе «Стань гаванью доверия для своего парня», но у меня язык жжет от такой ереси, поэтому скажу по-другому. Вбей себе в голову, наконец, что в вашем положении вы либо открыты для друг друга, либо на вашем же недоверии сыграет кто-то другой. И ты понимаешь, о ком идет речь. Я бы на твоем месте в первую очередь разобрался с тем, что у тебя сейчас где-то по городу ходит парень и думает о том, как ты плюешься рвотой в невминозе где-нибудь в притоне, и это обязательно использует Джейден. Уж поверь мне, блять, он не упустит и секунды момента, как вы оба в чем-то типа уязвимого положения, потому что нет ничего проще, чем бить уже лежачего.       — Я уже не могу извиняться. — Николас сильно-сильно сжимает свои руки, точно оставит следы от ногтей на коже. — Не из-за какой-то гордости или еще чего-то такого. А потому что это – ебаный цикл, и я в нем кручу маховик. Я не хочу так.       — Все, помолчи, — перебивает тот. — А то ты сейчас опять зароешься в свое умение винить себя во всех грехах, включая голод в Африке. Я тебе и не говорю прийти и сказать: «Прости, я хороший». Я говорю тебе собрать свое волевое и мужское и оголить все. Уж лучше вы вместе столкнетесь лбом с Джейденом и его пидорасами и, наверное, не умрете, нежели он уничтожит в вас все человеческое. В конце концов, я уверен, что если ты не расскажешь Ыйджу все, то залезешь в петлю. Ну, это типа мысли вслух, воспринимай как хочешь.       — И что делать?       — Снимать штаны и бегать, — рявкает Юмин. — Вот теперь ты в натуре стонота. — Он легко пихает младшего под ребро, скорее шуточно. — Побудь детективом, я хер знает, собери доказательную базу – покажи ему все переписки, отдай телефон, да хоть анализы сдай сходи. Тебе в целом не помешает, но в данном случае хотя бы открестись от того, что ты уже дошел до ручки и сел на наркоту. Кстати, если реально сядешь, я тебе въебу так, что мало не покажется.       — И не думал, веришь или нет? — Ван усмехается коротко, хоть и не до смеха совсем, но по крайней мере сейчас у него появилась хотя бы призрачная надежда на будущее. — А что... А что если он не захочет меня слушать?       Старший молчит недолго, достает еще одну сигарету из пачки и думает, а тишину пустой улицы вдруг разрывает звук уведомления. Николас тянется к карману и быстро снимает блокировку. Сердце его определенно пропускает удар, когда он проходится взглядом по экрану:       «Пользователь ДжуДжу поделился геолокацией»       — По-моему, вопрос отпал, — звучит голос Юмина над его ухом. — Он определенно точно хочет тебя видеть. А за эту мудрость, которую я тут выдал, ты мне в хате покрасишь стены, понял?       Парень продолжает смотреть на сообщение, ожидая, что его дорогой человек отправит что-то еще. Ыйджу сложно назвать болтуном, но что-то внутри Николаса реагирует на это сообщение совсем не позитивно. Как будто бы его Бён Ыйджу вряд ли стал назначать встречу в неизвестном месте – вряд ли бы и вовсе оказался один в каком-то месте поздним вечером. Интуиция кричит ему, что что-то фундаментально не так.       Странным кажется и другое – он знает Бёна много лет и знаком с его бараньим упрямством больше, чем с математикой. Николас дословно помнит все грубые слова, проехавшиеся по его ушам, и он уверен, что вряд ли известный ему самый близкий человек смог бы так быстро остыть. Он никогда не принимал решения наспех, но и не прощал быстро. Если только нет какого-то воздействия извне. Эта мысль пугает Вана пуще всех остальных.       — Давай, лети на крыльях и не опозорься перед ним. — Юмин встает со скамейки первым и похлопывает его по руке, как бы подгоняя.       Николас замалчивает слова, только лишь кивает и переходит в 2ГИС, чтобы сориентироваться, как материализоваться с этой скамейки до неизвестной точки за максимально короткий срок, и впереди его ждет почти полчаса пути шагом. И возможно около двенадцати минут бегом. Он продолжает смотреть на фотографию профиля своего любимого человека, но синяя точка, сигналящая об онлайне, уже пропала и не появляется вновь. И не печатает следующего сообщения. И нет ничего, кроме сухо отправленной геолокации.       — Старик, я знаю точно, что это не он отправил, — говорит он почти шепотом. — Я в этом уверен.       Юмин хмурит брови, глупо смотрит на экран телефона в открытую переписку, будто бы стараясь найти в одном сообщении скрытое послание. А Николасу понятно одно – случилось что-то страшное.