Реальная жизнь

      В той ситуации, когда он позорно стоит на коленях, а мелкие камешки впиваются в кожу даже через одежду; в той ситуации, когда руки его зафиксированы за спиной крепким захватом; в той ситуации, когда даже рот закрыт чужой ладонью, а потому остается лишь молча глазеть на все заплаканными глазами; в той ситуации, когда от слишком сильного удара мутит голову и наружу рвется рвота, и Ыйджу в сущности думает только лишь об одном. Как он пришел к этому? Глобально – он родился. Более точно – он допустил серию страшных ошибок. И именно сейчас он винит себя и за одно – что оказался самым мощным сперматозоидом из тысяч прочих; и за второе – что пошел на поводу своих страхов, недоверия и эмоций и своими руками загнал их в такую ситуацию.       Сильнее всего прочего Бёну сейчас хочется повернуть время вспять на какие-нибудь жалкие пару часов. Тогда бы он сделал глубокий выдох, заварил бы кружку сладкого чая, закончил бы с заданиями по английскому языку, а потом собрался бы, встретил Николаса с работы, и они бы вместе пошли за клубничным чокопаем, возможно, много бы целовались, а вечером он бы уснул в объятиях любимого человека. Все могло бы быть так, но сейчас Ыйджу испытывает клокочущий, истеричный страх за их жизни – такой, который последний раз ощущал в том самом гараже много-много лет назад. И он все смотрит впереди себя, руки за спиной затекают страшно, колени больше почти не чувствуются, перед глазами все плывет.       Когда начнется что-то ужасное, Ыйджу должен точно понимать, что это его вина, причем снова основная и все остальные побочные. Основная: что он, как ошибка чертовой природы, решил, что имеет право на любовь, на отношения и, более того, на их демонстрацию. Побочные: что согласился встретиться с Майей, что в очередной раз повелся на чужую ложь, что не раскусил гадкий и мерзкий план, что сам же ей написал, что поверил, что без суда и следствия бросился на самого близкого человека в своей жизни, что согласился на еще одну встречу с подставной актрисой, что даже сам отправил эту проклятую точку геолокации, по которой определенно придет Николас, потому что он всегда безоговорочно верит всему, что делает Ыйджу.       Он старается втянуть носом воздух через чужую ладонь, старается освободить голову и думать рационально настолько, насколько это вообще возможно. Вокруг него – пустырь, почти в полукилометре виднеется обычный жилой квартал, за спиной – лесопарк, но там составлены чужие машины, непомерно дорогие иномарки. Его держит Масами и делает то крепко, а собственное тело немеет, и потому приложить достаточно силы, чтобы отбиться от крепкого парня, все больше походит на невозможную задачу. Перед ним Джейден – он чуть припадает к капоту своей черной ауди, скучающе копается в телефоне и ждет. Словно цепной пес рядом с ним стоит Гонук, и на его фоне даже сам Шин выглядит субтильным и стройным, потому что Пак Гонук – настоящая машина, способная отправить на покой с одного удара. Где-то поодаль есть Ынсок, по пустырю разбросано еще порядка десятка человек, имен которых Бён не знает, но даже через одежду видит груду мышц. Венцом картины становится Майя, что держит телефон, готовая начать видеофиксацию всего происходящего, чтобы все, что так или иначе посмеет сделать Николас, моментально оказалось повернуто против него в зале суда. В глазах девушки Ыйджу старается рассмотреть жалость, может хотя бы какие-то проблески совести, но она лишь избегает его взгляда и бесконечно переминается с ноги на ногу. Рациональные рассуждения не помогают нисколько – что бы они не сделали, против Джейдена нет оружия.       На город спускается темнота такая, как у ведьмы за пазухой, а потому Ыйджу и не сразу замечает, как меж домов появляется торопящаяся фигура, и если бы не яркие волосы, то, возможно, и не узнал бы.       — А ты говорила, что не придет, — Джейден обращается к Майе с какой-то мерзопакостной улыбкой. Девушка напрягается вся, как оголенный нерв, и сильнее сжимает собственный телефон. — Подсними все, потом нарежем. Быстро он. Вертолет арендовал, что ли.       — Бабла не хватит, — отрезает Масами.       — И то верно. На нарах плевать будет, там хоть кормят, так что крысе понравится. Ыйджу, как думаешь, понравится твоему трахалю в тюряге?       Он даже оборачивается, и в его маленьких глазах только холод – гадостный лед, в котором не просматривается ни единой самой маленькой частички стыда за то, что он делает. Едкими ощущениями отдается пугающая мысль – Джейдену все равно на то, как он рушит чужие жизни, а потому рассчитывать, что он успокоится и остановится, не приходится. И он задает этот вопрос, зная, что его прихвостень не позволит Бёну ответить, а потому ему лишь приходится, как последней дворовой шавке, сидеть на коленях и молча смотреть в ответ заплаканными глазами.       От собственного бессилия хочется биться в конвульсиях, а Масами намеренно сжимает запястья и поднимает выше, заставляя парня согнуться пополам. Ыйджу видит, как Николас тормозит на мгновение метров за двести до них – он останавливается полностью и крутит головой по сторонам, считывая все, что перед ним, и дышать начинает чаще. А Ыйджу вдруг молится, у него в голове нет ничего, кроме повторяющегося: «Господи, пожалуйста, Господи, пусть он прямо сейчас уйдет, Господи, пожалуйста, помоги ему, Господи». Все, что может спасти Вана сейчас, это собственный страх, чтобы он прямо сейчас развернулся и побежал в противоположном направлении, спрятался где-нибудь, а еще лучше – уехал бы навсегда. Бён знает, что тогда, вероятно, вся эта толпа не оставит на нем живого места, но он сам завел самого любимого человека в такую ловушку, а значит и поделом ему. Николас резко мотает головой, срывается с места и ускоряется еще сильнее по направлению к тому, где его не должно быть вовсе, а всему виной Ыйджу.       Когда между ними остаются какие-то жалкие несколько метров, начинается общее шевеление – Джейден и его компания меняют позы, встают будто наизготовку точно не для того, чтобы поговорить о вечном. Николас закономерно движется в сторону Бёна, а тот набирает в легкие воздух, чтобы закричать, чтобы он не приближался, уходил отсюда прочь. Масами это считывает легко и прижимает свою ладонь ко рту еще плотнее, едва позволяя дышать.       — Все, заканчивай цирк! — кричит Ван. — Я здесь, смена караула. Ыйджу уходит, я встаю на его место, и ты, мудак, пиздишь меня как грушу, либо пока я не сдохну, либо пока ты не успокоишься.       Его сильно трясет, до того сильно, что каждое его движение дерганое и размашистое, ему сумасшедше страшно, но голос все равно старается держать ровным, наглым, а в глазах – неподдельный ужас. Встретившись с его взглядом лишь на мгновение, Ыйджу пытается вложить все свои слова в эмоцию, прокричать каким-нибудь телепатическим образом: «Стой на месте!» – и, видимо, у него даже получается, потому что за пару шагов Ван резко останавливается, в непонимании переводя взгляд то на него, то на Джейдена. Ыйджу пытается указать глазами на Майю, на ее камеру, кивнуть в сторону Шина и его карманов, в которых покоятся пакетики с белым веществом, подброс которых он так активно обсуждал с Ынсоком. Бён пытается сказать все без слов, и ему даже кажется, что Николас понимает.       — Быстро добрался, подкинул кто-то? — Джейден даже улыбается, а Ван скалится на него в ответ.       — Какой-то левый мужик добросил, не знаю его. Он меня страпоном выебал за это, вот моя оплата была. Ну, сам понимаешь, со мной так половина столицы делает, это типа норма у нас, — он язвит с желчью, а Шин лишь усмехается и поправляет свою толстую серебряную цепь. — Это ты хотел от меня услышать, уебок?       Ыйджу видит, как Гонук смотрит на своего главного с собачьей надеждой в глазах. Пак сжимает кулаки и ждет команды, все тело его будто пышет агрессией. Бён понимает – один такой удар, и от его парня не остается и мокрого места. Понимает это и сам Николас, и он напряжен до кончиков пальцев, готовый выпрыгнуть в любой момент.       — Что еще скажешь? — Шин смотрит выжидающе.       — Что я тебя ненавижу. Что я желаю тебе даже не просто сдохнуть, а чтобы к тебе вернулось все то, что делаешь с людьми. Чтобы ты понял, что на самом деле ты – ебаная мерзость, пользующаяся привилегиями своего папаши. И что даже на таких как ты есть управа в виде пули в лоб, и если бы только у меня сейчас был пистолет, то я бы выстрелил тебе промеж глаз за все, что ты делаешь с дорогими мне людьми. Потому что ты творишь самый ужасный пиздец, который вообще может делать человек, и измываешься над невиновными. И, во-первых, это ебаное клише. А, во-вторых, я...       И Джейден делает один короткий жест: поднимает руку, выставляет указательный палец и чуть наклоняет кисть вниз. Не проходит и секунды, как по всему телу Ыйджу проходится волна боли, и он вскрикивает в чужую ладонь, когда Масами резко тянет его сцепленные за спиной руки вверх, растягивая каждую мышцу.       — Да перестань, блять! Вон он я! Пизди меня! — орет и Николас, рвется со своего места, не понимая, куда себя деть, что же делать.       — Масами, хватит, а то переломаешь педика раньше времени, — командует Джейден, и приказ его выполняется моментально. — Это просто небольшая демонстрация того, что у твоих слов есть рычаги давления. Это ты сделал – не я и не Масами, ты сказал, мы показали.       — Какой же ты моральный урод, — Ван цедит через зубы, пятерню в волосы запускает и тянет сильно, и когда он смотрит на Ыйджу, лицо которого исказилось гримасой боли, то тут же отводит взгляд. — Умри, закопай себя в землю.       — Все сказал?       — Нет, не все, — рявкает Николас. — Мог бы больше, но ты отхерачишь не меня, а его.       — Тогда тебе остается только заткнуться.       Едва сумев восстановить дыхание, все еще чувствуя, как руки пылают, Ыйджу чувствует, как холодный ветер высушивает с его лица слезы. Не время плакать, время искать выход. И он все думает, думает и думает, как отсюда убраться, как вырваться из рук Масами, как схватить с собой Николаса и выдать звание мастера спорта по шорт-треку, лишь бы смотаться. В своих раздумьях он снова находит Майю: она прикрывает рот рукой, но все равно продолжает снимать, ее немного трясет, но она все равно держит телефон. Смотрит он и на Ынсока, но в темноте и под капюшоном лицо его рассмотреть не удается, а поза вполне безучастна. Помощи ждать неоткуда.       — И вот когда ты наконец-то замолчал. — Тон Джейдена звучит как у рассказчика, он спокоен, но вовлечен. — Я хотел бы развеять твои мысли о том, что я и мои ребята – звери во плоти. Если не юлить, то мне, на самом деле, плевать, что вы оба – ошибка природы, и за долбежку в сраку можно реальный срок получить. Делайте, но за закрытыми дверями. Ты, именно ты, решил, что имеешь право говорить обо мне за спиной, имеешь право отпускать слухи и хамить мне в лицо. У меня есть чувство собственного достоинства.       — Да петух ты просто, — перебивает Николас.       — Умолкни, — пресекает тот. — Я даю тебе последний шанс извиниться. Всего лишь признать, что ты молол языком попусту, что тебе жаль и что больше такого не повторится, а затем навсегда закрыть свой пидорский рот в мою сторону.       — А как же! Так вот я тебе сказал «Прости», и мы все расходимся, а этот весь фильм ты собрал, чтобы просто запугать, да?       — Я знал, что ты начнешь противиться. Майя так и говорила, что ты умеешь только говниться, а ничего хорошего в жизни не говорил, все это мы знаем. На нарах таких как ты обычно из параши пить заставляют. Ну что, Николас Ван, «Извини»?       Ыйджу чувствует, как Масами снова усиливает хватку на его запястьях. Он понимает, что является оружием давления в чужих руках, а потому болезненно прикусывает и без того разбитую губу, напрочь запрещая себе кричать. Мысли в его голове делятся на два лагеря, где в первом случае он уверен, что знакомый ему упрямый и характерный Николас ни за что не станет извиняться перед такими людьми как Джейден и его компания, а с другой стороны Бёну сильнее всего хочется, чтобы все это закончилось. И все же он напрягается и готовится к худшему. А Ван молчит минуту, может быть больше.       — Извини, — цедит через зубы он и изгибает бровь. — Все? Отпусти его, мы уходим.       Тишина длится лишь несколько секунд, а для Бёна кажется, будто весь мир на мгновение прекратил существовать. Он слышит лишь стук собственного сердца. И тогда огромное количество мужских голосов разрываются хохотом, смеются так громко, что почти животы надрывают. Николас перехватывает взгляд Ыйджу коротко, и у обоих сердце в пятки уходит.       — Масами, надави нашего друга немного, — сквозь рокот командует Джейден.       И все начинается снова. Снова руки Бёна высоко у него над головой, снова сумасшедшая боль и слепая попытка сдержать норовящий выбраться крик, а из глаз тем временем уже хлынули слезы. И он держится так долго, сколько вовсе может, когда слышит крик любимого человека через собственные мучения:       — Извини, извини, блять, извини меня, Господи! Отпусти его, я прошу тебя, просто, блять, извини!       — На колени, — сталь в голосе Шина.       Ыйджу слышит, как быстро Ван падает на асфальт, а сам, кажется, вот-вот потеряет сознание. Слышится хруст своих костей, руки выгибаются самым болезненным образом, и вот тогда вопль уже не удается сдержать.       — Извини меня, бля, прости, прости, прости! Я съебусь, я закрою рот, да что угодно, просто отпусти его уже наконец!       Сквозь пелену собственных слез открывшаяся картина кажется чужой, как будто это происходит не с ним вовсе, словно такого просто не может быть. Он видит, как Джейден сжимает в своих крупных руках копну ярко-красных волос, с силой тащит сидящего на коленях Николаса сначала вверх, а потом резко вписывает его лицо в собственную обувь, пока тот продолжает извиняться. И это повторяется порядка трех раз, прежде чем он не отпускает и не позволяет Вану отползти прочь.       — Масами, подними друга, — отдает приказ Шин, и мучения сходят на нет.       Все горит, болит каждая косточка, а невозможность расслабить лопатки даже в не столь варварском положении сводит Ыйджу с ума. Глазами, полными слез, он наблюдает за тем, как его партнер, словно забитое животное, сидит на грязном асфальте, стараясь вытереть рукавом куртки собственное лицо от грязи чужой обуви, и все его внимание направлено все равно только лишь на Бёна, что находится в совсем незавидном положении.       — Гандон, — выплевывает Ыйджу, прежде чем на его рот снова ложится ладонь, прерывая всякую возможность разговаривать и даже вдохнуть полной грудью.       — Не встревай, — гремит голос Масами у него над головой, а парень желает ему только мучительной смерти у себя в голове.       — Знаешь, Николас Ван, — начинает Джейден. — Во всем, что ты делаешь, нет какой-то искренности. Ты обсуждаешь людей за спиной, но какими-то штампованными фразами. Ты извиняешься, но без сожаления. Такое чувство, будто нам придется постараться и все-таки сломать руки твоей шлюхи, чтобы получить с тебя действительно честные слова.       И когда сжим на его запястьях сильно – прогрессивно куда больше, чем во все прошлые разы – учащается, Ыйджу, кажется, забывает как дышать. А Николас встает и подходит вплотную к Шину, и в глазах его уже совсем не жалость, не испуг, а страшная пылающая агрессия, тогда, сократив расстояние между ними, первое, что он делает – это едко плюет в лицо напротив. Кулаки его сжаты, все тело напряжено, и все же он не успевает сгруппироваться, когда в ответ меньше чем через секунду по его лицу приходится один точный удар Джейдена. И теперь начинается настоящая кутерьма.       Ыйджу сразу же схватывает, что сейчас ему и правда сломают руки, а потому начинает биться что есть мочи: крутит головой, пытается сбросить Масами с себя, нанести удар ногой, дернуться вверх, вниз, куда угодно, но сильнее всего ему мешает душащая его рука Акибы. Не прикидывая особенно долго, Бён стискивает зубы на коже пальца и тянет на себя. Над головой звучит шипение, на мгновение появляется долгожданная свобода, и он сразу попадает ногой в чужое колено. Масами без долгих раздумий хватается за грязные волосы, старается вернуть себе контроль и повалить стройного отличника назад. Вся эта бойня нисколько не напоминает точечный спарринг, которому Ыйджу учил Николас скорее от скуки летними вечерами во дворе дома, здесь приходится бить туда, куда удается, особенно когда противников становится больше, чем один. Чья-то голова, локоть, плечо – он бьет везде, куда вовсе может дотянуться. Собственное лицо превращается в кровавый кусок мяса, тело гудит, он иногда кричит, время от времени рвано выдыхает, но что есть силы старается выбраться.       Удары приходятся по всему телу, и если бы не адреналин, то Ыйджу бы, кажется, уже давно упал замертво, но он знает наверняка, что сейчас ему либо удастся отбиться, либо его убьют прямо здесь, на этом пустыре, и эта жуткая сцена до кучи будет зафиксирована камерой телефона Майи. Девушки, которой он поверил больше, чем своему партнеру, которого знает со школьной скамьи. Одна лишь мысль об обмане, в который он попал, помогает Бёну вложить сил достаточно, чтобы двинуть в голову неизвестному ему парню, тот тут же хватается за ушибленное место, а потом, кажется, падает пластом – будто бы свет для него выключили. Масами тоже не теряет времени зря, он нависает над отличником, хватается за его куртку с таким рвением, что та рвется в его руках, оголяя дешевый синтепон. Ыйджу падает навзничь, сильно бьется головой об асфальт, но выигрывает себе мгновение, чтобы перевернуть драку в свою пользу. Получается как-то сомнительно, он тут же выхватывает с ноги по спине, но от этого удается высвободить свое колено и плотно прижать его к себе. Когда Николас впервые показал этот прием, он предупредил, что быть с ним нужно предельно аккуратным, ведь ошибка на пару сантиметров может стоить человеку жизни. А Бён тогда поклялся, что это значит, что он никогда в жизни его не применит, но сейчас он вкладывает весь нажим в точный удар между животом и ребрами, вместе с тем стараясь избавиться от чужих рук на своей шее. И когда Масами старается втянуть воздух через плотно сжатые зубы, чтобы мышцы его заполнились кислородом, в его темных глазах эмоция меняется моментально: Ыйджу видит, как парень над ним понимает, что вдохнуть просто не может. Еще несколько слепых попыток Акибы, и тогда Бён понимает, что сейчас или никогда. Он бьет еще раз, от чего оппонент издает глухой и сжатый звук и валится на бок. В каком-то подобии конвульсии Масами притягивает к себе ноги, старается продышаться, а на лице его застыла гримаса ужаса. Пожалуй, он заслужил.       Каждая секунда на счету, и едва успевая выпрямиться, Ыйджу все свое внимание отдает Николасу, а тот находится где-то между Джейденом, Гонуком и еще несколькими неизвестными парнями. Его метелят ногами, а он все старается выбраться, ответить, сделать хотя бы что-нибудь. Бён не знает, куда ему броситься – бежать на помощь или прочь? Второй вариант точно отпадает. И глаза его цепляются за все еще стоящую поодаль Майю, что продолжает снимать все, что происходит, и в ее руках – то, что может понести непоправимые последствия. И когда он подбегает к ней, то чувствует, как в горле все горит, когда он выпаливает грубо и вырывает телефон из ее рук:       — Отдай, блять!       И когда он медлит, прежде чем начать бездумно бить чужой телефон об дерево раз за разом, стараясь уничтожить все, что она успела снять, то видит, что девушка плачет. Макияж ее потек, лицо красное, и она застывает на месте, не предпринимая ни одной попытки вернуть свою вещь, а Бён все долбит и долбит девайс о ствол, даже когда в его руках остается голый корпус. Майя прячет лицо в ладони, дрожь по ее телу усиливается, и тогда ее голос в общей кутерьме звучит едва уловимо, будто бы и вовсе могло почудиться:       — Прости! — вот и все, что она говорит, прежде чем, не открывая лица, убежать куда-то вглубь лесопарка.       Ыйджу видит ее удаляющуюся фигуру, она будто и впрямь бежит туда, куда глаза глядят, а длинные ее светлые волосы развеваются от ветра. В руках парня полностью сломанный и не подлежащий никому восстановлению телефон девушки, а она уже далеко отсюда.       Ощущая захват на своей руке, Бён пропускает крупную дрожь и чуть было не реагирует рефлекторным ударом локтем, но перед глазами он видит лицо Николаса, превращенное в жуткую смесь своей и чужой крови, красных пятен, которые потом станут синяками, и ошалевшим, взбешенным взглядом. Он сжимает руку Ыйджу, впивается ногтями и лишь спрашивает коротко:       — За мной, окей?       Он едва успевает коротко кивнуть, и в то же мгновение они срываются с места в сторону жилых домов, которые сейчас кажутся невозможно далекими. Ыйджу кажется, что они развивают какие-то немыслимые скорости, Николас на два-три шага впереди, тащит его за собой локомотивом, тянет и тянет, не дает отстать. Бёну самому нисколько не улыбается сдаться прямо сейчас, особенно когда за ними несется огромная толпа незнакомых ему парней во главе с Гонуком. У Пака на лице тоже кровь, но на фоне вусмерть избитого Николаса это кажется лишь детской оплошностью. Ыйджу не знает, как выглядит со стороны, да и некогда об этом думать, он лишь бежит вперед, игнорируя то, что свет перед глазами мигает, и он едва ли понимает, как именно его ноги все еще сменяют друг друга шаг за шагом. Кажется, что это может длиться вечно – Ван петляет то туда, то сюда, раз за разом упирается в огражденные забором дома, меняет курс и бежит дальше, а отпускать их никто не собирается. Темно, хоть глаз выколи, Бён и вовсе не понимает, как его человек ориентируется, где именно они находятся, он лишь надеется, что им удастся оторваться.       Едва обернувшись, Ыйджу пугается, когда не видит красной головы перед собой, и с трудом дергается, когда руку его вдруг утягивают в сторону. Движение это отзывается зубодробительной болью, и он едва не взвизгивает, хватаясь на плечо, что, кажется, окончательно покинуло свою дислокацию. В ту же секунду Николас накрывает его рот своей окровавленной и грязной рукой – все костяшки его избиты, а на ладонях уличная грязь, – но глазами умоляет не то потерпеть, не то хотя бы помолчать. Ван без слов призывает присесть, когда ступеньки к подвальному помещению заканчиваются, и они оба, будто уличные котята, жмутся к толстым стенам жилого дома. Голоса и топот над ними становятся громче, и отличник осознает, что если вся эта толпа заметит их сейчас, то, вероятно, головы их будут разбиты об эти же стены. Становится страшно настолько, что сердцебиение учащается еще больше, даже когда кажется, что значения еще выше просто невозможны. Прежде чем зажмурить глаза, Ыйджу видит, как Николас сгребает его руки в две своих, прижимает близко-близко к себе и дышит поверхностно, пока не задерживает дыхание вовсе, когда топот становится еще ближе.       Ыйджу снова вспоминает все молитвы, просит всех святых уберечь их, просит, чтобы их не заметили. И то ли в кои-то веки этот чертов Бог услышал его мольбы, то ли на сегодня с них хватит, но шаги над головой удаляются столь же стремительно, как и приближались. В одночасье порядка десяти пар ног проносятся мимо и летят все дальше и дальше, а через несколько минут и вовсе наступает тишина.       Около двери котельной сыро и промозгло, все тело болит, раны саднят, а синяки начинают пульсировать. Одновременно обидно, больно и очень-очень жутко. Они стоят на том же месте, почти не двигаются, даже когда всякие звуки над головой пропадают, и парень слышит разве что постепенно восстанавливающееся дыхание Николаса. Только тогда Ыйджу из последних чертовых сил и на пределе возможностей собственных рук обхватывает его тело в крепких объятиях, цепляясь одеревеневшими пальцами за одежду. Когда он чувствует на своей спине его ладони, то постепенно становится немного теплее.