Реальная жизнь

      Пожалуй, довольно удивительно, что в огромном, шумном городе с бесконечной гонкой за деньгами и признанием все еще есть места, в которых удается поймать тишину. Тишину такую, когда собственное дыхание звучит громче всех прочих звуков; такую, когда не слышно ни шума машин, ни незнакомых голосов, ни гула ветра между домами, что построены впритык друг к другу как один большой градостроительный абсурд. И в голове восемнадцатилетнего парня сейчас лишь пустота, что довольно доходчиво твердит о том, что он отдал все свои силы на еще один раунд борьбы, которой не видно ни конца, ни края. Николас суетится весь: он то зарывается руками в чужие волосы, то вдруг обхватывает его лицо своими большими ладонями, то осматривает подранную одежду и старается слишком быстрыми и резкими движениями вытереть кровь с чужого лица. Все делает и делает что-то, а в темных глазах его столько тревоги и испуга, что ему, кажется, все равно, что он сам выглядит так, будто того и гляди отключится.       Левой руке сильно мешает ноющая боль, к горлу подступает тошнота, а перед глазами все плывет, будто он только сошел с аттракциона, а еще саднит лицо, трещит голова и жжет губу, но весь адреналин покидает его тело рывком, а потому все, что может Ыйджу, это глупо смотреть за самым близким человеком в его жизни, и даже окровавленное лицо кажется таким родным. Николас говорит что-то и говорит много, переживает и словно никак не может успокоиться, а Бёну в рваной куртке холодно, и он пытается сжать свои пальцы на чужом запястье, правда получается в лучшем случае коснуться подушечками его кожи. Тогда парень делает шаг вперед, припадает головой к дрожащему плечу и снова обхватывает его тело в крепкие объятия, потому что так становится теплее и вся суровая реальность хотя бы на минуточку отходит в сторону. От одежды Вана пахнет грязью, потом, кровью не то своей, не то чужой, а куртка почему-то местами липкая, но Ыйджу все равно прячет нос в его одежде, как будто так и надо, а Николас рвано и дергано продолжает распутывать колтуны на вьющихся волосах отличника – вытаскивает то палочки, то листики, то куски грязи.       — Тебе не больно, если я вот так на тебя опираюсь? — почему-то это и стало первым, что сказал Бён, и голос его охрип серьезно.       — Нет-нет, все хорошо, стой как тебе удобно, — Николас тараторит очень громко, как будто почти кричит. — Если хочешь, можешь сесть здесь на ступеньки, или мы можем подняться и поискать место там, или...       — Давай постоим тихо, — Ыйджу перебивает и сильнее зарывается в его рваную куртку.       — Да, хорошо, конечно...       — Тс-с-с.       Тогда он сжимает в руках его одежду и старается прижаться всем телом, чтобы ощутить тепло. Дыхание Николаса неровное, он будто старается вдохнуть полной грудью, но боль не позволяет, а потому дышит поверхностно, но часто. В голову лезут бредовые мысли, что если бы Бён не поверил Майе, если бы не стал ей писать, если бы занялся заданием, если бы не прибежал на работу к Вану с горячей головой, если бы не наговорил ему сгоряча страшных вещей, если бы не согласился на еще одну встречу с девушкой, если бы не поддался и не отправил геолокацию своими чертовыми руками... И все остальные если бы. Только еще в голову лезет если не утешительный, то по крайней мере правдивый вывод: так или иначе, рано или поздно это случилось бы. При других обстоятельствах, может быть на следующей неделе, но в любом случае Джейден бы не спустил на тормозах, ничего не забыл и сделал бы точно так, как ему думается правильно. И во всех этих случаях итог один: они остаются побитые, униженные и полностью разбитые. Так или иначе, нет влияния Ыйджу в том, что случилась эта пресловутая драка, разве что есть его вина в том, какие мерзкие вещи он прорычал в лицо самому важному человеку в своей жизни.       — Прости за то, что я сказал тебе, — лепечет Бён, но слова его едва различимо пропадают в слоях одежды парня.       — А помнишь, как мы с тобой в пятом классе соревновались, кто больше сможет подтянуться? И в самом конце я позорно наебнулся на грязи под турником, и ты меня оттирал листочками с куста?       — Я не должен был так легко вестись на слова Майи. Я ведь знаю точно, какие у тебя отношения с наркотиками из-за отца, но почему-то все равно так легко поверил.       — И еще мы в школе дежурили вместе. Не помню, то ли восьмой это класс был, то ли девятый, но пятиклассники носились по мокрым полам, и ты пошел ругаться на них, но в итоге поскользнулся и растянулся чуть не в шпагат. Я тогда подумал, что ты там чего-нибудь порвал себе, а тебе было только стыдно – ты смеялся, и лицо у тебя было красное, как помидор.       — Ты ведь знаешь, что я очень сильно люблю тебя, а потому...       Николас вдруг обхватывает его сильнее, устраивает руку на спине и поглаживает спешно, будто пытается на корню пресечь накатывающую истерику. А Ыйджу и плакать нечем – все слезы он оставил на том пустыре, а потому, несмотря на то, как сильно ему хочется выпустить все эмоции, выпускать оказывается просто-напросто нечего.       — Джу, давай я сейчас скажу, а потом мы весь вечер будем обсуждать маленьких котят, глупых тюленят и смешных хорьков, ладно? — он все-таки начинает говорить тише и все не упускает из объятий. — Твоя, моя, наша вина – да какая к херам разница? Здесь ты меня не понял, там я не договорил, а потом мы вдруг оба накосячили и получилось что получилось. В сущности, это не имеет никакого смысла, и я больше всего на свете не хочу слушать, как ты себя уничтожаешь, когда я так сильно боялся за твою жизнь, что мне все еще кажется нереалистичным, что ты сейчас здесь, со мной и даже в сознании. Понимаешь? Мне все равно, мне плевать на то, что было сказано раньше, если сейчас мы вместе и даже живы.       Бён кивает и замолкает вовсе – ему кажется неправильным говорить что-то еще, спорить и препираться, если самым верным выглядит просто продолжить стоять тут, морозиться на пробирающем ветре, а от того жаться только ближе, будто снегири на ветках в январе. Ему страшно и думать о том, что будет дальше, особенно когда все болит так сильно, будто ему гаечным ключом разболтали все суставы.       — Рука болит просто пиздец, — Ыйджу шипит каждый раз, как ему приходится хоть как-то шевелиться, и от этого тоже вот-вот выступят слезы.       — Аж «пиздец»? — Николас старается добавить усмешки в голос, когда отстраняет отличника от себя и осматривает его, будто что-то понимает. — А поднять ее можешь?       — Без мата – скорее нет, чем да. — Возможно, их удел сегодня – это шаткие попытки шутить. — Хорошо, что левая. Даже если сломал, то чертить смогу и сессию закрою.       — Сначала по плану чертеж для инженерки, потом таблица по электротехнике, после помыть Хрущева, а потом уже переломы. — Губы Николаса растягиваются в улыбке медленно, а сразу после он хватается за лицо со стоном: — Ой, бляха муха, челюсть!       — А у тебя как руки?       Николас делает еще шаг назад и принимается попеременно встряхивать то одно плечо, то другое, с самым серьезным видом проверяя локти и крутя запястьями, прежде чем с полной отдачей выдать:       — Да по-моему в норме, не знаю, не разваливаюсь уж точно.       — Значит, с меня здоровый рот, а с тебя рабочие руки, — Ыйджу улыбается, и все лицо его сразу же заливает румянец, а у Вана взгляд яснеет, и появляется привычный блеск, прежде чем он толкает парня в сравнительно здоровое плечо.       — Бог все видит, Бён Ыйджу! Все-е-е видит!       Смех сейчас кажется самой идиотской вещью, которая вовсе может быть, но наблюдать за тем, как его любимый человек то и дело старается справиться с совокупностью хохота и вылетающей челюсти, ему нравится куда больше, чем вспоминать о том, что было на пустыре. Он и сам посмеивается, а от того плечи ходят туда-сюда, и сустав точно не скажет ему спасибо за такую самодеятельность, но все это будет потом, а сейчас Ыйджу хочется бесконечно хаотично поправлять гнездо на его голове, и если бы не окончательно покинувшие его силы, он бы сжал Николаса как мягкую игрушку и никуда бы больше не отпустил.       Ван достает из кармана телефон с неизвестными целями, но еле успевает снять блокировку с экрана, прежде чем на него обрушивается канонада уведомлений о сообщениях от Юмина, и на это студент аж присвистывает, и Ыйджу вместе с ним. Бён пытается заглянуть в экран, но очередная волна головокружения вносит свои планы, и парень чуть было не летит носом вниз. Ну и состояньице, конечно. К моменту, как он снова видит достаточно четко и понимает, что они все еще стоят близь чужой котельной, Николас уже начинает вымучивать голосовое сообщение:       — Старик, а ты не поверишь! Мы это... Живые мы! Я в какой-то момент думал, что сейчас убьют либо меня, либо Джу, либо нас обоих, но миновало и никто не помер. Только вот… — Он снова старается улыбнуться и опять тут же хватается за лицо. — Ой, блядская мразь. Только у меня рот выпадает, кажется, а у Джу плечо отказало, и мы оба выглядим так, будто по нам проехались бульдозером, но на самом-то деле это все мелочи, потому что мы не ругаемся и даже не в нокауте. И у меня все желания сейчас сводятся к тому, чтобы прижать башку к подушке, но мы сейчас, кажется, покатим к извергам в белых халатах, потому что я не умею накладывать гипс. Вот... Вот такие пироги! Ыйджу, скажи чего-нибудь!       — Привет, накорми, пожалуйста, Хрущева, спасибо.       Бён, конечно, всегда был гениальным оратором, а потому Николас лупит на него глаза и даже как-то скорее усмешливо сводит брови, мол, «И все?», а Ыйджу кивает, как бы говоря «Отправляй-отправляй», и сообщение действительно уходит.       — Ну что, Зорро, ведем тебя на растерзание врачам?       — Почему «Зорро»? Он же был фехтовальщиком, а у меня были кулаки и нежелание остаться без рук.       — А ты до слов-то не доебывайся! — Николас вскрикивает, и карма моментально ему возвращает эту ошибку, правда на этот раз многострадальное лицо в руки сгребает уже Ыйджу, а бедокур все равно бубнит ругательства себе под нос.       — А ты не ори, а то правда челюсть отвалится.       Покинуть свое импровизированное укрытие оказывается куда сложнее, чем они думали, потому как колени особо не сгибаются, а голову кружит от каждого шага. Ыйджу несколько раз осматривает свою одежду и приходит к неутешительному выводу, что его стеганой куртке из дешевого материала не помогут ни стирка, ни заплатки, правда в ответ на это, несвойственно самому себе, он думает лишь «Ну, возьму несколько уроков подряд и куплю новую», и сейчас это кажется таким легким и простым.       Как-то раз в разговоре с Хёнбином Бён сказал фразу: «Большому городу – большие цены на такси», и тогда он все равно потащил одногруппника на общественный транспорт, боясь даже смотреть в направлении приложения для вызова автомобиля, но сейчас судьба, кажется, не оставляет им другого варианта, и, несмотря на тотальное безденежье, студентам предлагается два варианта: либо проблеваться в кустах, либо потратить последнее на возможность добраться с каким-никаким комфортом. Правда машину ждать приходится уж слишком долго, а потому Ыйджу продолжает убивать свои уже рваные и грязные джинсы и садится на тротуар, вытягивая ноги к пустой дороге: он устраивает голову на собственных скрещенных руках и чувствует, что того и дело уснет. Энергия скачет страшно, а в голове все равно белый шум. Николас ворошит его волосы на макушке не то с целью разбудить, не то в качестве антистресса, а Ыйджу и не протестует, лишь мычит немного, будто проявляет участие.       — Не знаю, помнишь или нет, — начинает Ван, продолжая хозяйничать в его волосах. — Когда мы вместе готовились к ЕГЭ, и я жил у тебя, мы делали эти проклятые задания по физике до самой поздней ночи. Сидели, нарешивали, а утром просыпались и садились снова.       — Помню, конечно, ты тогда ныл сутками, — Ыйджу поддакивает с доброй усмешкой, а Николас делает вид, что злится.       — Я был на пределе возможностей! Это все равно что если бы я тебе сказал, что завтра мы едем в тур по Золотому кольцу на велосипедах. — Он хмыкает, явно принимая эту затею на карандаш. — И не в этом история вообще. Ты часто засыпал за столом, пока ждал, когда я тут рожу этот гребаный вывод формулы – просто на стол ложился и вырубался, а потом всегда просыпался резко, и такой: «Ну что? Решил уже?». Так вот, не помню точно, но, по-моему, что-то из термодинамики я делал, голову поворачиваю, а ты снова спишь. До ЕГЭ там что-то пару дней оставалось. И я посмотрел на тебя, а ты выглядел таким безмятежным, прямо как ангелов спящих рисуют на картинках, вот ровно так: волосы раскиданы, щеки приподняты и вид спокойный-спокойный. Клянусь, вот тогда я и подумал, что как только все это закончится, то я признаюсь тебе, а там – либо пан, либо пропал.       — И почему же сразу не признался? Я ведь проснулся, и ты мог сразу устроить мне самое доброе утро. — Ыйджу чувствует, как волей-неволей на лицо лезет улыбка, а щеки розовеют.       — Потому что ты проснулся и сразу начал кидаться в меня всякими сложными словами – изобарами, изохорами, изохуями! Тут про все чувства забудешь, сразу хочется в лес уйти. О, по-моему наша карета приехала, погнали.       Николас протягивает Ыйджу ладонь, чтобы помочь встать с асфальта, и бездумно тянет на себя многострадальную левую конечность, от чего Бён чуть было не колотит своего парня одновременно и по причине, что изобары его пугают больше признания в любви, и за то, что он все никак не может запомнить, какая именно рука у отличника того и дело отвалится.       Очень вероятно, что после регулярного напоминания о том, что за каждое опрометчивое действие в отношении своего партнера можно получить по первое и второе число, Ыйджу должен начать бояться сильнее, скрываться старательнее и пресекать на корню любой контакт. Но ему отчего-то вдруг стало все равно – то ли потому что сознание мутит и тошнит серьезно, то ли потому, что как бы они не осторожничали, все равно получали на орехи раз за разом. А потому на заднем сидении такси Ыйджу снова припадает головой к его груди и ворошит между пальцами вытянутые нитки на драных штанах. Таксист – мужчина в возрасте может быть чуть старше его родителей – время от времени посматривает на двух парней через зеркало заднего вида, взгляд его напряженный, а тяжелые выдохи красноречивы, но, к счастью, он все равно молчит, да и если скажет что-нибудь, то Бён для себя решил, что прикинется слепо-глухо-тупым. А пока автомобиль уносит их все дальше по вечернему городу, когда фонари уже разрывают темноту, а фары встречных машин иногда слишком сильно слепят.       Пожалуй единственное, о чем Ыйджу все еще думает, это Майя. Он крутит и крутит в своей голове ее образ, и с каждой мыслью все больше становится уверен в том, что, во-первых, она определенно не хотела там находиться, а, во-вторых, была смертельно напугана. Девушка наблюдала за всем с непередаваемым ужасом в глазах, прикрывала рот рукой и вцепилась в собственный телефон так, будто если она не заснимет хоть секунду, то ее ждут серьезные последствия. Может быть, Бён Ыйджу наивный, может быть он снова ведется на ту же удочку, но кошки скребут на душе, что Кавати может находиться в реальной опасности, правда как помочь ей, отличник не представляет. Он не имеет ни малейшего понимания того, как помочь себе, не говоря уже о других.       А от того, что же делать им, Ыйджу открещивается всеми способами, ведь ни один вариант не кажется ему правильным. Обратиться в полицию? Провал. Пустить на самотек? Провал. Бунтовать против тех, у кого сил и рычагов давления явно больше? Провал. Они убежали сегодня, а сейчас держат путь в травматологию. От таких мыслей хочется только нервно выдохнуть и попробовать прилечь поудобнее. На самом деле, даже если Николас сказал, что никаких извинений он слышать не хочет, Ыйджу все равно хочется сделать для него что-нибудь хорошее, но степень этой хорошести, кажется, будет напрямую зависеть от того, что же сейчас ему выдаст рентгеновский снимок.       — Джу, слушай, — Николас вдруг начинает говорить, а Бён чувствует вибрацию в его груди от каждого слова. — Ты когда-нибудь задумывался вообще, что мы знаем друг друга бóльшую часть жизни? Одиннадцать лет из восемнадцати – это же...       — Около шестидесяти процентов, да.       — Я просто хотел сказать, что это дохрена, но так тоже можно. Я просто так думаю, и мне все время хочется говорить. А помнишь, как я плевался слюнявыми шариками из трубочки на улице, и потом мы бегали по всему двору от мужика, потому что я залепил ему в очки? А помнишь, как ты давал мне советы в общении с девчонками, и я даже не замечал, с какой недовольной миной ты это делал? А помнишь, как мы случайно разбили духи твоей мамы, а она на нас даже не разозлилась и наготовила прикольное печенье со смородиновым вареньем? А как мы смородину собирали? А как красили баню у тебя на даче? А выпускной? А контрольные? А экзамены? А первый поцелуй? А твое совершеннолетие? А ту церковь с зелеными куполами? У нас будто вся жизнь вместе прошла, ты представляешь вообще?       — Есть и более мелкие вещи, — подхватывает Ыйджу. — Как нас рассадили в девятом классе, и я передавал тебе ответы на контрольные через Сынхана и Тэсана. Или как мы ходили забрать доставку на почту и не заметили, что бабушка стоит в очереди, а не просто ждет, и она вдарила тебе по спине своей палкой. Или как мы сбрасывали полиэтиленовые пакеты с водой с крыши твоего дома. Или тарзанка, или картошка, или пирожки, или заброшки, или мультики по 2х2, или кислый мармелад, или чокопай, или деревня Лох, или подготовка по физике в школе. И каждый раз, как мы ссоримся, я думаю – и что, из-за какой-то чуши все это просто пропадет в никуда? Наверное поэтому я тебя никогда и не отпущу, что бы не случилось.       — Джейден – тупой еблан, если думает, что сможет так просто нас рассорить, — улыбается Николас.       — По-моему, он просто в целом тупой еб...       — Хочешь, про чистоту языка скажу?       — Да упаси Боже.       И, может быть, не так уж все и страшно. Да, в травматологии длиннющая очередь, в которую то и дело добавляются пострадавшие на носилках или с ненатурально вывернутыми конечностями. Да, они схватывают пару вопросительных взглядов в свою сторону, когда сжимают руки друг друга и почти засыпают в этой самой очереди. Да, вправлять сустав оказалось так больно, что в такой ситуации слезные железы в глазах все-таки начинают работать, да еще и как исправно, но по крайней мере это не перелом, а лишь вывих. Да, ближайшие пару недель Бён Ыйджу не расстается с слинг-повязкой, зато теперь ему особенно удобно показывать палец вверх с невозмутимым лицом и, со слов Николаса, это превращает его в какого-то комичного персонажа из мультика (по версии Вана) или с карикатур (по версии Бёна). Да, они полчаса сидели на скамейке в парке близь их общежития и кормили уток прямо так – Ыйджу в повязке, Николас с опухшим лицом и оба в рваной одежде. Да, потом слезно извинялись перед охранником и просили впустить в связи с, так сказать, непредвиденными обстоятельствами. Да, сейчас так, а что будет завтра – Бён Ыйджу представления не имеет.