Реальная жизнь

      Алкоголь – это страшный яд, который мало того что сжигает глотку, пищевод и желудок, так еще и превращает вполне себе адекватного человека в полуразлагающееся животное, способное уснуть в луже собственной блевотины, но не в состоянии выговорить что-либо кроме «бе-ме» и «му-хрю». Ыйджу это понимает сейчас, понимал и в свои шестнадцать лет, но, судя по всему, в жизни каждого человека из постсоветского пространства рано или поздно должна открыться ачивка за пугающий уровень пьянства, а иначе юношества и не было. Это достижение в игре под названием «жизнь» Бён Ыйджу выбил четырнадцатого июля две тысячи двадцать второго года в семнадцатилетие своего одноклассника Ким Тэрэ, пропади оно все пропадом.       Самостоятельно Ыйджу про тот день помнит начало и некоторые обрывочные эпизоды, но Николас воспринимал как личную победу весь эпизод, а потому то и дело вбрасывал случайными фактами события оттуда, и ситуация становилась от того прогрессивно хуже, и отличнику каждый раз хотелось провалиться сквозь землю. «А помнишь, как ты блевал в кусты, а там лежали наши полотенца?» – напоминает Николас, а Ыйджу думается, что однажды он его просто, ну, убьет.       Июль. Жара страшная стояла даже в воде, не говоря уже о раскаленной земле, что дышала жаром, и пожухлой от такого климатического кошмара траве. Сама идея праздновать чужой день рождения на речке без какого-либо плана на таком пекле изначально звучала как ошибка, но почему-то Ыйджу согласился – вероятно потому, что он де факто соглашался на все, что предлагал Николас Ван. И с самого начала дня все пошло совсем не так: слишком много людей, среди которых примерно пять бывших Николаса, примерно десять одноклассников, примерно пятнадцать левых парней и девчонок постарше, а еще четыре машины, в которых кондиционера либо не было изначально, либо он феерично отказал. Тачки раскалились до пугающих значений, и Ыйджу точно помнит, как в какой-то из своих заходов к кустам оперся рукой на капот чужой машины и обжегся так, словно к конфорке ее приложил. Вода особенно не спасала – при купании очень четко проходила ассоциация с пельменем в кипящей воде, а ориентируясь на количество людей, их тут была целая пачка. Самого именинника Ыйджу чаще слышал, чем видел: Тэрэ оправдывал себя, громко голосил песни, был то тут, то там, а где-то близь него вился и Николас, которому как всегда больше всех нужно было, несмотря на то, что он еле-еле отошел от собственного дня рождения, что тоже в июле, и едва ли успевал протрезветь от бесконечных праздников. Лето – волшебная пора, чего уж греха таить, особенно если наплевать на здоровье печени.       Секрет фееричного провала Бён Ыйджу начался таким образом, что он, не найдя себе особенного общения, сел на полотенце, прикрыл голову чьей-то футболкой и наблюдал за чужим весельем: видел, как его объект симпатии – то есть лучший друг, естественно – таскал на руках какую-то девчонку, как люди пели и танцевали, скидывали друг друга в воду, смеялись, шуточно ругались, общались и бесконечно пили. У Ыйджу все то же самое было, в целом, но только последний пункт. Вообще-то, парень терпеть не может вкус алкоголя, а потому стабильно выбирает либо самые сладкие напитки, либо разбавляет огромным количеством содовой или сока миллилитр спиртного; правда тогда ближайший к нему сок стоял примерно в пяти метрах, было жарко, сложно даже дышать, напротив разворачивалась вся та картина, а Бён откровенно не хотел там находиться, но и уйти не мог, потому что думал, что невежливо это и, конечно же, кому-то на него не плевать. И вот в этот момент рядом с ним и оказалась сорокоградусная водка, дополнительно разогретая ужасным пеклом. Ыйджу помнит, что сначала ему жгло глотку так сильно, что от каждого даже самого маленького глотка жидкость просилась наружу, а потому сглатывал он с сумасшедшим уровнем силой воли, но раскумарило его так быстро, что уже через несколько минут он не понимал ни как пальцы снова смыкаются на разгоряченной стеклянной бутылке, ни как он ее поднимает, ни тем более как пьет. А мир тем временем будто поместили на карусель и начали раскручивать, а потому перед глазами заваливался горизонт и расплывались образы, а собственные движения казались инородными.       Наверное, на самом-то деле тогда Ыйджу смотрел на всех, но в его голове ярко отпечаталось только то, с какой злостью и желчью он рассматривал девочку, с которой недвусмысленно вел общение его лучший друг. Вероятно, на самом-то деле она как минимум симпатичная, но именно в тот момент казалась Бёну самым противным созданием на планете Земля – и волосы у нее тонкие, а с мокрой головой она и вовсе выглядела почти лысой; и глаза у нее маленькие, вытянутые, как щелочки; и ноги короткие, и талии нет никакой, и хохотала она наигранно, и глупой была до смешного. Отличник смотрел на нее долго и даже не скрывал этого, а в голове заевшей пластинкой крутилась одна мысль: «И чем я хуже?». Ответ просился сам собой: «Тем, что ты парень, придурок». Упрощенная ситуация выглядела следующим образом: в слюни пьяный шестнадцатилетний парнишка, худой настолько, что напоминает жертву концлагеря, прикрывает голову синей влажной футболкой, продолжает пить мерзопакостную водку и разговаривает сам с собой – дай Бог не вслух.       Пожалуй, последнее, что Ыйджу помнит, прежде чем из его головы напрочь пропадают события примерно двух или трех часов своей жизни, это как на полотенце рядом с ним вдруг опускается Антон. Бён тогда продолжал рассматривать пейзаж перед собой – как солнце закатывалось за горизонт с ярко-красным заревом, как Сынхан старался утопить Николаса, как Сончан держал на плечах Тэрэ, на котором попутно сидела какая-то неизвестная девочка, а потому у них получалась такая трехэтажная башня, что продержалась лишь пару секунд. Когда они плюхнулись, Ыйджу усмехнулся, а Антон вдруг заговорил:       — Хочешь воды тебе принесу?       Бён обернулся на него и глупо рассматривал, словно не знал одноклассника последние девять лет – у Ли были какие-то круглые и темные глаза, как пуговицы, и такие же темные широкие брови, а потому когда он смотрел, Ыйджу всегда почему-то думалось, что тот видит его насквозь.       — Нет, спасибо, — промямлил отличник и сокрушенно рухнул головой на свои же ноги, явно чувствуя, что алкоголь просится наружу. — Господи.       — Плохо? — спросил Антон и как-то повернул голову, видимо старавшись рассмотреть однозначное состояние одноклассника. — Тебе бы домой.       — Да нет, всё... — пауза, рыгать невежливо, но тогда было плевать, — всё не так уж... Не так уж и плохо.       — Хочешь я Николасу скажу, чтобы он тебя домой отвел?       — Не пойдет он, — Ыйджу, должно быть, выплюнул слишком резко, потому что Ли вдруг отсел подальше. — Он скажет: «Пусть сам идет, я тут останусь».       — Никогда он так не сказал бы, особенно про тебя, — в ту же секунду парировал одноклассник, но отмахнулся. — Ладно, это я зря сказал.       Еще несколько минут, а может быть несколько десятков минут – понятие времени кажется уж слишком нелинейным в таком состоянии – они сидели молча. Смотрели на кутерьму в воде и на берегу, оба старались усесться как-то поудобнее: Антон потому что сидел на огромном остром камне, а Ыйджу потому что его крутило, вертело и монтыляло даже в положении сидя. Воды одноклассник все-таки принес, правда Бён ее выблевал почти сразу. Он по сей день надеется, что Антон не запомнил эту мерзкую картинку и не думает о нем как о падшем алкоголике, ведь людям можно сделать десять хороших вещей и одну плохую, а запомнят они именно последнее. Так бабушка говорит. Потом Ли ушел, а алый закат постепенно терял свою красоту и яркость, пока не стало совсем-совсем темно.       Если не врать, то довольно страшно осознавать, что из-за какого-то пойла человек способен потерять осознание аж нескольких часов собственной жизни, но Ыйджу с уверенностью не может определить даже то, спал он или бодрствовал в то пропащее время. Со слов Николаса, Бён продолжал крутиться на полотенце, то во сне, то в поисках свободной поверхности, то раком, то боком, то на спине, то на животе, лишь бы унять проклятые «вертолеты». Сам Ыйджу – хоть убей! – не помнит. Какое-то шаткое осознание вернулось к нему только в тот момент, когда он поднял голову к небу и уперся взглядом в какую-то особенно яркую звезду на ночном летнем небе. Дышалось тяжело, все еще было жарко, глотка была в горько-кислом привкусе, а язык и вовсе ощущался как помои. К тому же в неопределенный момент времени Бён осознал, что его трясет куда сильнее, чем при обычной ходьбе, да и он вдруг стал минимум на метр выше своего роста. Тогда-то он и понял, что сидит на спине Николаса, что с пыхтением и кряхтением тащит его по ночным улицам, пошатываясь на ходу.       — Если ты собираешь блевать, то по возможности, блять, предупреди меня об этом, — слово за словом Ван едва выплевывал, прилично запыхавшись от туши на своей спине.       — Тебе же тяжело, — ответил Ыйджу, а сам обхватил лучшего друга посильнее и прижался ближе – конечно же, чтобы ему было проще держать.       — Да нисколько, — мотнул головой Николас. — Все, сука, круглосуточные аптеки махом закрылись по городу, ни одной, бля, открытой, а вдруг умирать кто-то начнет?       — А зачем аптека?       — Смазку и презервативы купить. — Николас подхвахтил Бёна поудобнее, пока тот заливался краской. — Бля, ты же сейчас не понимаешь шуток, да? Да уголь тебе надо купить, иначе завтра утром умрешь. Я весь свой уже отдал девчонке Сынхана, потому что она чуть кони не двинула, а потом оказалось, что ты еще хуже, чем она, и сейчас я жалею об этом.       Ыйджу определенно точно чувствовал, что еще немного, и он правда позорно загадит своего лучшего друга продуктами жизнедеятельности, но когда его пропотевшее тело так близко прижималось к спине Николаса, ему хотелось взять пульт, поставить картинку на пауза и дать ей застыть так не несколько лет. Спускаться не хотелось, а потому первый порыв он проглотил полностью, ужасно поморщившись. Ни о какой незаметности, кажется, и речи быть не могло, а потому Николас остановился, но со спины спускать почему-то не стал.       — Вон кусты, — сказал он. — Иди туда.       — Не хочу. — Ыйджу помотал головой, но стало хуже; попробовал опереться подбородком на влажную макушку Николаса – от него пахло цветущей водой и тиной, – и стало еще хуже. — Больше не пью.       — Я так каждый раз говорю, — усмехнулся тот и попробовал снова усадить тушу поудобнее, а потом как-то подбросил Бёна и тем самым вырыл себе яму.       Дальнейшие подробности вспоминать как-то особенно стыдно, и если для Ыйджу сама картина расплывчатая, нечеткая и выглядит в половину нереальной, то осознание того, как явно момент отпечатался в памяти Николаса, – это черное пятно на биографии младшего в семье Бён. И, конечно, опытным путем отличник понял, что пить высокоградусные напитки на жаре – это то, что никогда не должно повториться снова; вместе с тем он узнал, как хорошо бывает в такой пугающей близости к своему лучшему другу. У каждой медали есть две стороны, и та сторона, в которой Ыйджу получает полуторачасовую нотацию от родителей на тему вреда алкоголя, точно не такая уж и страшная.

***

      Есть такой замечательный мультсериал от компании Дисней, называется «Финес и Ферб», бок о бок с которым Ыйджу провел весь промежуток жизни лет эдак с одиннадцати и аж по текущий момент. Для многих сюжет крутится вокруг двух сводных братьев, которые строят умопомрачительные вещи, чтобы разнообразить летние будни, но Бёну, если честно, всегда куда интереснее было наблюдать за Перри Утконосом и его противостоянием с Фуфелшмертцем. Вероятно потому, что именно в тех частях эпизода строились самые странные, необычные и откровенно бредовые планы по захвату мира.       Захватывать мир Ыйджу, конечно, не планирует, но еще немного, и он подключит все свои знания в машиностроении, чертежах, электротехнике и приборостроении, и сделает какой-нибудь «-инатор», лишь бы с минимумом затрат загрузить в голову Николаса Вана не просто объем информации за семестр, а все базовые знания начиная с седьмого класса.       Над этой убийственно сложной задачей трудились великие умы: Хината, Хёнбин, даже Юма делал свой вклад и с пульсирующей веной на лбу старался сделать так, чтобы Николас научился читать и трактовать законы хотя бы на базовом уровне. Но никто из этих троих не делал и четверти того, сколько откровенно впахивал Ыйджу. Для Бёна последняя неделя начиналась как день сурка – он просыпался и первым делом старался придумать новый аргумент, чтобы каким-то образом отправиться на пары не одному, а в сопровождении красноволосого дьявола безделья, а Николас, видимо, занимался тем же самым, только придумывал отмазки. За несчастных семь дней у него успело поболеть все от головы до задницы, лишь бы не идти на пары.       Уже ко вторнику Ыйджу сделал два важных вывода. Первый состоит в том, что на самомотивацию Вана надеяться не приходится, потому что его зависимость от собственных стараний к результату выражается синусоидой – волнообразная кривая линия в декартовой системе координат с пиками «Да я отсижу все пять пар!» до «Полчаса думать – это слишком сложно, у меня голова раскалывается». Второй же заключается в факте того, что никакие традиционные методы обучения с Николасом просто не работают, и не потому что он какой-то особенно глупый, а потому что физически не способен концентрироваться на чем-то одном дольше, чем на пять минут времени, и со школьных лет период его концентрации стал только хуже. А потому все варианты с долгим сидением за учебниками и конфискацией телефона и иных отвлекающих факторов сразу же отправлялись в мусорку – это напоминает скорее пытку для них двоих, а результата не приносит. К тому же, Ыйджу подчеркнул для себя еще одну особенность любимого человека: кратковременная память у Николаса работала как часы – вне зависимости от объема информации и ее сложности Ван вполне был способен за одно прочтение текста запомнить его в мельчайших подробностях и выдать как на духу; а вот долговременной памяти у него будто не существовало вовсе, а потому все то, что было, кажется, выучено вчера, сегодня уже отзывалось в его дырявой голове белым шумом.       И возможно, если бы не «Финес и Ферб», то план по захвату мира имени Хинаты разбился бы прямо как новогодний шар от удара бешеного кота, но Ыйджу нисколько не готов сдаваться, а потому, к удивлению даже для себя самого, нашел выход. Для начала он обошел блок долговременной памяти в голове Вана – как оказалось, даже если в его голове не откладываются слова и информация, то действия очень даже застревают. Во вторник они корпели над учебником по высшей математике и понятием предела два с половиной часа, и эти мучения не принесли никаких плодов. В среду за тридцать минут и выстраиванием карточного домика основные теоремы бетонной конструкцией застряли в голове Николаса; именно это открытие потащило за собой и по-настоящему действенный метод по запихиваю огромного массива в голову троечника – любой материал должен усваиваться за действием, а иначе смысла нет даже пытаться. И нет варианта проще, чем наматывание километров по едва знакомому городу и зачитывание учебников вслух или по памяти один за другим.       И каким бы бредом это не звучало, в голове любимого человека почему-то закреплялась четкая связка ассоциация и понятие: «Парк имени Воровского – чем выше энергия, полученная от источника, тем больше сила электрического тока», «Кофейня Кактус Кофе – групповое соединение источников энергии используется для повышения и мощности, и напряжения», «Авиационный переулок – электромеханический прибор состоит из измерительной цепи и измерительного механизма».       Субботним вечером особенно холодно, потому что нет ни снега, ни ветра, только лишь декабрьский мороз покалывает щеки, а неумолимо утекающее сквозь пальцы время то и дело напоминает о том, что прошла еще одна семидневка, значит до сессии остается всего одна жалкая последняя неделя. Потому молчать некогда, Ыйджу сглатывает и делает короткую паузу, чтобы продолжить по памяти надиктовывать определения. Николас мотает головой по сторонам, рассматривает все вывески, все мусорки, все деревья, но точно слушает и гарантированно запомнит, а это уже половина успеха.       — Режим холостого хода – это режим, при котором через источник не проходит ток, а напряжение ровно ЭДС. Повтори.       — Холостой ход – это когда нет тока, напряжение – это которое U – равно ЭДС, — отзывается Николас, а потом сводит брови и копается в собственной оперативной памяти. — А что такое ЭДС, можно еще раз?       — ЭДС – это электродвижущая сила, — выдыхает Бён и жестом просит у бедокура сигарету, а сам продолжает: — Скалярная физическая величина, определяющая работу сторонних сил по перемещению единичного положительного заряда внутри источника тока.       Николас уставляется на него с абсолютно идиотским видом, а в его пустых и немного шокированных глазах видно, как старательно крутятся шестеренки, но явно не справляются.       — Чего? — с болезненный смешком переспрашивает он.       — Просто запомни, что ЭДС определяет величину сторонних сил. И дай зажигалку.       Ван передает свою дешевую ярко-зеленую зажигалку из рук в руки, и, пока Ыйджу пытается прикрыться достаточно, чтобы мороз не гасил газ раньше, чем тот вообще успевает вырваться на свободу, крутится на месте пару секунд, прежде чем ткнуть пальцем в бело-розовую вывеску в доме напротив:       — Секс-шоп – ЭДС – сторонняя работа по перемещению единичного заряда, — с довольной кошачьей улыбкой выдает Николас, и вид у него как всегда взъерошенный, почти побежденный сложной точной наукой, а глаза все равно горят как два бриллианта. — Маки сказал, что с преподом по алкоритмизации...       — Алгоритмизации, — поправляет Бён.       — И по ней тоже, ага, — тараторит он. — Что с ним договориться можно, и он тройку так поставить может, если я поклянусь, что никогда не буду работать по специальности. По крайней мере, у всего прошлого потока так сработало. Только этот старый дед, по-моему, меня ненавидит, но вдруг прокатит?       — Как найти начало разветвления?       — Да не знаю я! Не пугай меня такими вопросами неожиданно.       — А я и не пугаю. — За время без слинг-повязки Ыйджу научился пожимать только одним плечом, чтобы ненароком не пошатнуть и без того шаткое спокойствие своих выбитых костей. — Ваганьковское кладбище подсказка.       — А, это... — Николас немного молчит, словно копается в голове. — Сейчас я скажу, подожди... Начало разветвления – это максимальное число из первых двух чисел. Ты еще смешно запнулся об столб, когда говорил это определение.       Осматриваться по сторонам, прежде чем проявить самую крошечную частичку тактильного контакта, уже ощущается также привычно, как и дышать, а потому когда отличник удостоверяется, что на пустой улице жилого квартала в обозримом районе нет ни одного человека, кроме мерно шагающей бабули на противоположной стороне дороги, он хватается за кончики пальцев любимого человека, чтобы притащить его на шаг ближе к себе. Все побои на его лице почти зажили, и лишь на челюсти удается рассмотреть едва заметное желтоватое пятно в качестве остатка некогда жуткого кровоподтека на половину лица, и все же кожа на скулах шелушится, а синяки под глазами уж очень явные.       — Я, если честно, ощущаю себя ребенком, когда рассказываю тебе всякие стремные физические термины, прямо как преподу какому-то, — почти шепчет Николас, хотя улица пустая и он мог бы говорить в голос.       — Зато у тебя уже получается лучше, — спокойно отвечает Ыйджу, и ему хочется стоять так вечно. — Тебя ждет инженерная графика в комнате, кстати.       — Да ебал я эту инженерную графику.       — Специализированный магазин прямо за твоей спиной. — Бён старается говорить ровно, но на лицо все равно лезет улыбка и щеки заливаются краской, а на подкорке ему, скорее всего, было бы даже интересно зайти.       — Там готовые чертежи не продают, там в целом только ебаниной какой-то торгуют. — Его взгляд заметно скользит с глаз ниже, и думается, что такой прием должен быть запрещен как явление. — Пиздец как хочу поцеловать тебя. А еще вишневый сидр и хлопья «Хрутка» с медом всухомятку.       И всякая романтика рушится спустя секунду, как только вообще появилась.       Ыйджу отталкивает этого придурочного от себя, пока он хохочет, задыхаясь, и чуть было не улетает на проезжую часть, где на такой финт ушами явно не рассчитывал водитель «Газели» с грязными фарами и почти нечитаемыми номерами. Водитель резко притормаживает, а Бён едва успевает схватить Николаса за запястье и затащить назад на себя, пока тот округляет на него свои глаза, как будто только что встретился со смертью. На все про все – не больше секунды, и вот «Газель» уже продолжает ехать по своим делам, а студенты стоят на месте в состоянии скорее замороженном, пока бедокур не начинает говорить первым:       — Это все твоя инженерка доводит, я почти под машину сиганул.       — Иди ты, Господи! — вскрикивает Ыйджу и едва сдерживается, чтобы снова не толкнуть его под очередную машину. — Пошли уже домой, холодно.       Ыйджу был бы идиотом, если бы согласился с тем тезисом, что алкоголь приносит хотя бы что-то положительное в человеке. На самом фундаментальном уровне в его голове закрепился тезис, что если кому-то необходимо изменить свое сознание, чтобы сделать дело лучше или с меньшим стрессом, то, пожалуй, это проблема. За собой Бён замечал, что чаще всего начинал пить либо ради компании, либо чтобы хотя бы на минутку избавиться от своей беспокойной головы, мысли в которой появлялись перманентно, не затухая ни на секунду. Но все же, он бы соврал, если бы сказал, что вкус вишневого сидра на языке, смешанный с молочным шоколадом и химозно-медовыми хлопьями, не кажется приятным. Так же как и есть что-то особенное в том, какими медленными и тягучими ощущаются поцелуи именно сейчас. И как все больше плевать становится на построение многогранной поверхности в трех проекциях.       Чертеж регрессировал с каждой минутой, и если фронтальный вид, сделанный Бёном в трезвости, выглядит как заявка на высший балл, а вид сбоку, исполненный ими пополам, но все еще в трезвости, прихрамывает, то вид сверху, сделанный Николасом фактически в одиночку с его кривыми руками и дрожащими расслабленными линиями Ыйджу, точно никуда не годится. И, конечно, так совсем не пойдет: у них есть задача, более того, есть вполне четкая и даже пугающая мотивация в самые короткие сроки распрощаться со всем тем многообразием долгов, что Ван крайне старательно набирал полгода, есть пустая комната, в которой их никто не отвлекает, ведь соседи разбрелись кто куда. А еще, к несчастью для инженерной графики, есть вишневый сидр, два влюбленных человека со своими совсем нестеснительными касаниями и та самая пустая комната.       — Если я сделаю еще хотя бы одну линию, я разгрызу карандаш и разорву лист, — Николас, кажется, предупреждает, а сам все равно улыбается и с особенным теплом провожает взглядом, как Ыйджу перехватывает карандаш в свои руки.       Бён глупо пялится на листок несколько секунд, как будто отвлекающего фактора в чужих горячих руках на своей спине не существует. Старается себе скомандовать, что нужно доделать работу, и даже берется за линейку, отмеряя пять с чем-то сантиметров, подставляет карандаш и даже проводит отрезок, а вместе с ним ощущает, как чужие руки спускаются ближе к талии. Чертеж, чертеж, чертеж...       Да пошел к чертовой матери этот чертеж.       — Спина устала, — из ниоткуда говорит Ыйджу и даже правда прогибается в пояснице, как самый плохой актер в мире. — Давай пять минут передышки, а потом доделаем?       — Ага, давай. — Ван начинает улыбаться как-то особенно гаденько, пока отличник чувствует, как все его лицо заливается краской, а уши того и гляди взорвутся. Актер погорелого театра.       Когда Бён ложится на кровать первым, то все еще чувствует совсем крошечный укол собственной совести, кричащий ему о том, что прямо под его ногами недоделанная работа, где два вида выглядят как жертвы катастрофы, и что они должны стараться больше, а иначе ничего не получится. И в противовес этого не то хмель, не то хитрые бабочки в животе диктуют, что невозможно расправиться со всеми проблемами одновременно – все нужно делать постепенно. А любимый человек ложится рядом, и у них определенно выработался опыт по утрамбовыванию вдвоем на узенькой односпальной кровати в общежитии.       Прижимаясь ближе к Николасу, Ыйджу вспоминает ситуацию, когда они вдвоем, а еще Хёнбин оказались в битком набитом лифте университетского корпуса – в крохотную площадь запихалось какое-то неадекватное количество студентов, а потому все стояли друг к другу настолько впритирку, что было даже не продохнуть. Одногруппник тогда с отвращением сказал, что от Вана за пределами здравого смысла пахнет дешевым табаком и ментоловым шампунем. Для Ыйджу это самый родной запах.       Чертежи все сильнее размываются в голове, а вместе с ними на задний план отходят формулы, цифры, буквы, законы и все остальные ненужные вещи; на передний же выходят теплые руки, обвивающие талию сначала ненавязчиво, будто прощупывая территорию, а потом более настойчиво – пальцы смыкаются на животе, потом ползут ниже к краю домашней футболки, следом и под нее тоже, гладят напряженный от щекотки живот. Ыйджу кажется, что все снова пошло не по первоначальному плану, но озвучить эту мысль он не спешит: лишь блаженно прикрывает глаза, когда сухие губы человека рядом находят его линию челюсти, оставляя еле ощутимые касания и спускаясь ниже. Он точно знает, что сегодня на безобидных поцелуях они не закончат.       Ыйджу податливо переворачивается на бок ближе к Николасу. Перед глазами маячит счастливое лицо Вана: глаза будто полумесяцы от довольной улыбки, цепкие руки уже изучают мягкую кожу на талии и ползут выше к ребрам, а парень нахально не отводит взгляд, задерживая зрительный контакт, как их личное испытание, которое Бён принимает безоговорочно. В конце концов, признаться честно, он этого и хотел. Того момента, когда наконец все наладится настолько, что они позволят себе наедине расслабиться, а не будут тревожно перебирать всевозможные варианты, в которых могут отмазаться от круглой цифры срока за решеткой или выбора надгробия для будущей могилы. Ыйджу тянется вперед первым, ему надоедает просто так смотреть: разглядывать лицо Николаса, ждать, пока пухлые губы прильнут к нему самостоятельно. Он накрывает их своими, утягивая в поцелуй, и кладет ладони на плечи, сжимая пальцами ткань футболки, потому что ткань здесь явно лишняя.       Отправная точка пройдена; перешагивая черту, они без слов обещают друг другу не останавливаться, даже если кто-то будет ломиться в комнату с серьезными намерениями вынести хлипкую дверь с петель. Ыйджу отстраняется от губ Николаса и быстро оказывается прижат к постели телом парня. По обе стороны от головы – руки любимого человека; над ним – снова лицо своего парня и его нахальная улыбка, что исчезает, когда тот приближается, чтобы поцеловать его шею. Настойчиво и с нарастающим жаром в теле он оставляет мокрые следы на горячей коже, сначала лишь невинно исследуя, прежде чем снова привычно начать вгрызаться, будто в свежую добычу. Укус один, второй, Бён сжимает пальцы уже на широкой спине. Пытается то притянуть ближе, то оттолкнуть, сам не осознавая, чего ему хочется больше: чтобы Николас бесконечно целовал его в губы, оставляя на них яркие фиолетовые синяки, или раскрашивал укусами его шею.       — Больше, пожалуйста, — просит Бён, хоть и дыхание его безвозвратно сбилось.       — Похуй на чертежи, да? — с гаденькой улыбкой язвит Николас, отвлекаясь от своей первоначальной задачи.       — Абсолютно.       Поцелуй за поцелуем, Ыйджу кажется, что он вот-вот начнет задыхаться. Он вплетает пальцы в волосы на затылке Николаса, сжимает их, превращая в запутанное гнездо. Они будто не дают друг другу передышки – пара вздохов, пара секунд между новым марафоном и очередное столкновение, поцелуй, значащий куда больше, чем описывают в самых лиричных книгах. По крайней мере для Ыйджу это кажется бóльшим, чем простое удовольствие. Спасением, напоминанием, ощущением безграничной безопасности рядом с Николасом. Маленькая узкая кровать не подходит для них двоих, уж слишком мало места и слишком много шансов одному из них позорно свалиться на пол, собрать всю пыль и прервать весь процесс идиотским хохотом.       Ван садится на его бедра, стягивает с себя футболку, отбрасывая куда-то в сторону. Ыйджу провожает взглядом ткань и снимает одежду уже с себя, справедливо посчитав, что ближайшее время она ему не понадобится. Губы партнера свободнее скользят по телу: с шеи до плеч, с плеч к ключицам, они целуют и кусают каждое понравившиеся место. Белье все больше кажется только бесполезным препятствием, а тонкие стены раздражают, ведь хочется сполна дать понять, как сильно ему нравится все, что происходит. Хриплые стоны от укусов на груди едва слышны, отличник всеми силами пытается подавить их, создать иллюзию мертвой тишины в комнате, дабы никто из соседей не заинтересовался их занятием и не стал тарабанить по стенам, лишь бы они вели себя тише.       Ыйджу сам не понял, как быстро потерял терпение. Ногти царапают кожу на спине, выводят длинные красные линии на лопатках Николаса. Тот втягивает воздух через зубы, морщится, а потому пыл приходится поумерить и сжать в цепкую хватку яркие волосы парня. От прелюдий в голове становится все меньше места для мыслей. Ыйджу мямлит что-то несвязное, но явно довольное, представляя, что они будут делать дальше и успеют ли сделать, пока их не прервут обстоятельства.       Руки блуждают по телу партнера хаотично, пытаясь ухватиться за каждый сантиметр. Ыйджу сжимает бедра Николаса, хватается за талию, скользит ладонями по спине, обнимает и прижимает к себе, желая почувствовать не только губы, а все тело рядом. Ему не хватает контакта и хочется, чтобы их тела слились в одно единое, и именно тогда он почувствует близость. Он откидывает голову на подушку и тихо выдыхает сквозь плотно сжатые зубы, когда Николас снова скользит губами по шее, съезжая во впадины над ключицами, а после по-собственнически прижимая языком яремную впадину.       — Поцелуй меня. — Бён тянет его за плечи на себя, встречая чужие губы своими, и тогда жар стремительно занимает все пространство вокруг.       Дыхание учащается, воздух тяжелеет, Ыйджу чувствует как каждый вдох дается с трудом. Хочется спихнуть с кровати и мягкое одеяло, что сбилось внутри пододеяльника, и их футболки, скомканные где-то на краю постели, и подушки, от которых становится только жарче, но пока губы Николаса целуют его, Бён тянется ближе, случайно напрягая челюсть, едва не укусив Вана за губу, но вовремя расслабляясь. Большие, горячие ладони Николаса сминают его грудь, а потом и кожу на талии. Они ощупывают друг друга, будто впервые, изучая и записывая пометками в своей голове каждый изгиб, каждую косточку, что отдает твердостью под пальцами. И Ыйджу инстинктивно подается вперёд, под касания, льнет, выгибая спину, разрывая поцелуй на секунду, лишь бы увидеть глаза Вана перед своими. Пауза – и дыхание замирает. Чуть рассеянный, туманный от возбуждения взгляд темных глаз врезается в память, отправляясь в копилку самых лучших воспоминаний.       Сминая губы парня, он спускает руки к чужим штанам, хватаясь за резинку и пытаясь стянуть, но Николас вдруг выворачивается и слезает с кровати так быстро, что ворох тревожных мыслей всецело заполоняет голову.       — Что случилось? — тут же обеспокоенно спрашивает Бён, едва не поперхнувшись крупным глотком воздуха.       — Мгновение, мистер, буквально секунду, — со смешком отвечает Ван, открывая шкаф на чужой половине комнаты так, будто там есть хотя бы что-нибудь ему принадлежащее.       — Что ты там ищешь?       Ыйджу с некой тревогой рассматривает, как Николас хозяйничает в чужом шкафу с лекарствами и мизерным запасом средств по уходу за собой, и точно знает, что как только Юма заметит, что некто навел порядки в его вещах, то совсем не подозрительному «некто» с красной головой выскажут пару ласковых, добрых и вечных слов. А тот, видимо нисколько не боясь последствий, находит среди прочих вещей маленькую баночку смазки и шуршащий яркий квадратик презерватива, демонстрируя Бёну словно клад.       Отличник на мгновение прячет лицо в ладонях, пытаясь не сорваться на смех от абсурда ситуации, но все же с горем пополам выдает рвущийся вопрос:       — Откуда вообще ты знаешь, что они там?       — Ну, давай назовем это дедукцией, — Николас растягивает губы в улыбке. — Нас тоже часто отправляют погулять не просто так. Бедный Таки, блять, только ему нечем крыть.       Вопросы быстро отпадают, да и нечего здесь больше вопрошать. Николас возвращается к нему, садясь в постель меж раздвинутых ног. Плевать на все, что за пределами этих стен; плевать на соседей; плевать на время и звуки. Он тянет за руку парня к себе, заставляя снова наклониться, и целует с напором, желанием, обвивая шею руками, заключая в тиски, чувствуя, как резкое движение отдается терпимой болью в некогда выбитое плечо, но все это лишь незначительные ощущения, что не выдерживают под натиском чувств. Ыйджу отпускает довольное мычание в губы, когда слегка шершавые пальцы Вана касаются его сосков, поглаживая, а после сжимая, будто проверяя реакцию. Тихий стон в ту же секунду отправляется прямо в губы, а мурашки пробегают от спины до самых пят.       Время замирает в пределах этой комнаты, все вокруг замедляется, звуки и редкая возня в коридоре постепенно затихают, а когда Ван отстраняется, Бён не без чужой помощи освобождает себя от белья. Николас тянет его к себе, не теряя ни минуты времени, для них оно как никогда важно. Он следит внимательно, как чужая голова стремительно опускается к бедрам и как теплые губы оставляют первый пробный поцелуй там. От новых ощущений не удается сдержать слишком шумный вдох, и Ыйджу старается развести ноги сильнее, лишь бы любимому человеку стало удобнее, и когда места для чужой головы становится больше, то парень стремительно приступает к действиям: мокро целует, сжимает в моментах пальцами до красных пятен на коже и наконец вгрызается зубами в нежную кожу, оставляя отметины от своих еле различимых на первый взгляд клыков. Бён тянет подушку из под головы и накрывает ею лицо, прижимая обоими руками, наконец позволяя себе выдохнуть громче, чем подавленные звуки. Подушка заглушает стоны, мычание, чересчур резкие и иногда громкие вздохи, пока Николас, не стесняясь, метит каждый сантиметр некогда невинной кожи. Под штанами не будет этого видно, вряд ли кто-то узнает о том, что они там есть, и почему-то от мысли, что это зрелище останется для них двоих секретом, в животе снова приятно тянет.       Измученные бедра начинают гореть от укусов. Ноги дрожат, возбуждение давит, прося наконец с ним расправится, а в уголках глаз собрались маленькие слезинки. Отстраняя подушку от своего лица, он наспех возвращает ее под голову, видя, как Николас зализывает места укусов на бедрах, как ласковый кот, пытающийся залечить слюной свежие раны. Приятно, а мурашки бегут по рукам уже привычно. Но теперь Бён сам протягивает руку, чтобы отдать бутылочку лубриканта в руки Вана. Хочется почувствовать больше, и он знает наверняка, что уже достаточно готов.       Теперь Ыйджу внимательно следит за тем, как парень выдавливает на пальцы вязкую прозрачную жидкость, растирает ее пальцами, а после вводит первый палец, чтобы подготовить. Тихий стон срывается с уст, но быстро оказывается остановлен Николасом – он настойчиво целует в губы, движет пальцем внутри, расслабляя, а в животе только сильнее разливается тягучее тепло, отдающее во все точки тела. Один палец сменяется двумя, поцелуй выбивает весь воздух из легких. Ыйджу помнит, как неуклюже они целовались вначале: у Вана, конечно, опыта было больше, но те драгоценные поцелуи, где они то и время ударялись зубами или случайно кусали друг друга, отпечатались в голове Ыйджу ярким кадром. Сейчас Николас целует его с напором, будто от этого зависит их судьба: он мучает губы Бёна своими, прикусывает нижнюю, проводит по ней языком и будто сам пытается забрать весь воздух из и без того податливого тела. Они забываются в поцелуе, и на мгновение кажется, будто он готов кончить от одних лишь пальцев, как бы грязно это не звучало, но так дело точно не пойдет, и если бы только Ван попросил, то Ыйджу бы сказал вслух, что ему хочется совсем другого, совсем иначе, а потому он мягко тянет его назад. Слова излишни, хватит всего лишь взгляда глаза в глаза для того, чтобы дать зеленый сигнал, что оказывается понят моментально.       Ыйджу откидывает тяжелую голову на подушку. Волосы рассыпаются по белой наволочке, и Бён видит, как его грудь вздымается от глубоких вздохов. Рвется блестящая пачка презерватива, раздается очередной щелчок бутылька лубриканта – ему не удастся, вероятно, даже после десятого раза, унять то приятное волнение, когда вот-вот придет это до невозможности приятное соитие душ и тел.       Приходится раздвинуть ноги сильнее, одну неудобно свешивая с постели. Места по-прежнему не хватает, Ван крепко держит его за талию, прежде чем одним медленным толчком войти. Лишь рваный тихий выдох срывается с уст, когда партнер постепенно набирает темп. Неспеша, будто смакуя каждое свое движение, пробуя тело любимого человека снова и снова, проверяя стойкость и выдержку. Бён прикрывает глаза, едва зубы Вана снова смыкаются на его шее, а неудобно лежащая нога оказывается во власти чужих рук, бесцеремонно закинутая на плечо. Блядство. Ыйджу почти ощущает стопой второй уровень кровати, упираясь пальцами в деревянные балки и чуть промятый старый матрас. А толчки увеличивают скорость и амплитуду, молчать кажется пыткой, и чувства заполняют собой всю голову, оставляя из мыслей только бешеную потребность прижимать любимого человека к себе, чувствовать каждое его движение, быть рядом, быть любимым именно им.       Он слышит совсем тихие, еле уловимые вздохи партнера под своим ухом, чувствует разгоряченной кожей касания на талии и бедре, представляет, как бесстыдно они выглядят со стороны, сдерживая стоны, лишь бы никто никогда не узнал о том, что здесь произошло. Ыйджу крепко-накрепко вцепился в плечи Вана, кусая губы до изнеможения. Хочется снова закрыться подушкой, скулить в нее, лишь бы все наконец вышло наружу, а не задыхаться и лихорадочно сдерживать дыхание, пока Николас, теряя контроль и терпение, подводит их к пику, все быстрее и быстрее толкаясь внутрь. Даже с закрытыми глазами перед ними плещутся разноцветные искры, ногти впиваются в крепкие плечи, пальцы на ногах сжимаются, и напряжение в дрожащих бедрах скапливается, будто подожженный фитиль большой бомбы. Еще мгновение – и все рванет к чертям.       Ыйджу пропускает, как с уст срывается самое любимое имя своего парня, совсем тихо, еле уловимо, но Вану отлично удается его расслышать. Темп становится рваным, хаотичным, укусы на шее и плече больнее и глубже, будто Николас пытается ухватиться за него, лишь бы не потерять последнюю нить связи с реальностью. Может быть совсем скоро придут соседи, может быть надзирка решит открыть дверь своим ключом, может быть они все равно слишком шумные, и еще много разных «может быть», до которых разум Ыйджу не способен дотянуться в моменты накрывающего экстаза. Все тело до нитки пронизывает напряжение, ноги сводит, руки на плечах сжимаются с сумасшедшей силой. Он едва успевает оторвать одну руку от чужого тела, закрывая себе рот предплечьем, кусая кожу, прежде чем срывается на стон, а тело – на приятную дрожь. Сердце колотится неестественно быстро, но расслабление приходит мгновением позже. Еще несколько фрикций, и к пику подходит и Николас, вжимаясь горячим телом прямо в Бёна, сгребая податливое, будто желейное тело в объятия, прижимая бедра Ыйджу к своим. Они замирают в одной позе, застывшие во времени. И сил хватает только на то, чтобы закинуть руки на спину парня, аккуратно и лениво обнимая.       Когда они оба окончательно расслабляются, Ван ложится плашмя поверх него, и его дыхание восстанавливается куда быстрее, чем у Бёна, в голове которого все еще белый шум, тело остаточно подрагивает, и он еле-еле способен держать руку согнутой в локте, чтобы лениво обвивать партнера.       — По-моему, примерно в тысячу раз лучше какого-то противного чертежа, — Николас улыбается, хоть и выглядит как настоящий беспорядок в человеческом формате – губы раскрасневшиеся, все тело хаотично усыпано следами от чужих, казалось бы коротких, ногтей, и вид довольный-довольный. А Ыйджу его слова слышит словно бы издалека, и мычит в ответ как-то бесцельно: не то согласием, не то отрицанием, черт его знает. — Что «м-м»? Типа скажи еще, что лучше бы ты и дальше чертил, я тогда уйду в лес.       — Тогда я уйду в лес вместе с собой, — наконец-то начать говорить кажется расслаблением, и голос звучит шатко.       — «С собой»? — с ухмылкой спрашивает Ван. — Что-нибудь про электромагнитную индукцию хочешь сказать, кстати?       Ыйджу не хочется говорить ничего, он только лишь находит в себе какие-то остатки силы воли, чтобы прижать обнаженное тело еще ближе к себе, и чуть не улетает уже на восьмое небо, когда чувствует, как на его щеке как-то особенно чисто оставляют секундный безобидный поцелуй. А чертежи, недопитый вишневый сидр и бедлам в чужом открытом ящике, пожалуй, подождут.