Часть 15
3 мая 2025 г., 21:33
Сильван
Я высоко держу голову, переступая порог. Построенная по кругу вокруг темной шахты очага, кузница имеет руны и магические символы, вырезанные на полу и стенах. Некоторые из них испускают слабейшее красное свечение, и когда я вхожу, вдыхая воздух, горячий и серный, как дыхание дракона, ровный стук металла о металл прекращается.
Мои колени кажутся зефиром, когда я сталкиваюсь с высокой фигурой мрачного кузнеца, который смотрит на меня со своего места у массивной наковальни.
«Кто ты? Что ты здесь делаешь?»
Я поражен тем, насколько неуместным он кажется в этой эльфийской кузнице. Высокий и шире в плечах, чем должен быть представитель моего вида, он напоминает мне старых рабочих каменоломни, которые собираются в Best Burger Bonanza каждую пятницу после работы. Огонь углубляет бороздки, отмечающие места, где его кожа складывается, когда он проявляет эмоции, и вид их заставляет меня сомневаться, что это тот человек, которого я ищу в первую очередь.
«Тассарион?» — спрашиваю я, сохраняя голос ровным только благодаря тренировкам, которые дала мне жизнь в Ноктюрнском дворе.
«Кто спрашивает?» — говорит кузнец, приближаясь ко мне медленными шагами. Его голая грудь блестит в свете огня, и я слежу за каплей пота, пока она не достигает его кожаного килта. Над его сердцем темное клеймо отмечает его как изгнанного. Это гребень Ночных Водорослей, келпи на раковине в круге водорослей.
Я встречаюсь с его темными глазами, собирая все королевское достоинство, с которым меня учили себя вести.
«Я принц Сильван Голдвид». Я отшатываюсь, когда он откидывает назад часть своих темных волос, и я мельком вижу его уши, коротко подстриженные там, где они должны стать заостренными. Символ его изгнания, которое будет постоянным.
Какое варварство.
«А, тот, кого послали сюда, чтобы он старел и черствел, как и я?» — спрашивает Тассарион, и его губы растягиваются в уродливой ухмылке. Я изо всех сил пытаюсь не отрывать от него глаз. Я видел много людей с морщинами, но они выглядят настолько неестественно на эльфийском лице, что у меня кровь бежит быстрее. Такого ли будущего хочет для меня Лорд Киран?
«Я так сочувствую твоему положению. Я прожил всего два месяца в человеческом мире, и уже чувствую, как это просачивается в мою жизненную силу. Я не могу даже представить, через что ты прошел. Я знаю, мне повезло, что мое изгнание не будет вечным».
Тассарион качает головой.
«Я все об этом слышал. Пятьдесят лет. К тому времени, как тебе позволят вернуться, ты будешь пустой оболочкой. Время не останавливается только потому, что ты королевская особа».
Я сцепляю пальцы перед собой, чтобы побороть желание грызть ногти.
«Вот почему я здесь. Мне нужно вернуться, и мне нужно мое искусство тени. Ты единственный, кого я знаю, кто может снять этот ошейник». Я расстегиваю рубашку, чтобы показать ему приспособление на моей шее.
Тассарион подходит ближе, чтобы осмотреть его.
«И зачем мне это делать, если меня оставили гнить здесь? Твоя семья сильно уменьшилась». Вблизи я понимаю, что теперь он даже пахнет больше как человек, мускусом и соленым потом.
Я сглатываю, когда он скользит пальцами под воротник и проводит большим пальцем по выгравированному на нем гребню.
«Ты должен моей семье услугу. Я даже еще не родился, когда тебя изгнали, так что я ничего не мог для тебя сделать, но моя мать боролась за тебя. Лорд Арсен хотел казнить тебя за эксперименты с солнечным огнем, но благодаря ее вмешательству ты был изгнан вместо этого».
Мрачный кузнец прислоняется к стене, но, по крайней мере, он отпускает мой воротник. «После тридцати лет здесь я не уверен, было ли это одолжением или проклятием», — говорит он с горечью.
«И все же мы здесь. Ты жив, и если ты правильно сыграешь со мной, у тебя все еще может быть шанс вернуться в Ноктюрнский Двор. Моя мать и я — единственные оставшиеся Голдвиды, и я даже не тешу себя иллюзией, что смогу бороться с лордом Кираном за трон, но у меня будет власть при дворе. У меня есть новые способы искупить свою вину. И когда мое положение будет восстановлено, я сделаю все возможное, чтобы вернуть тебя. Лорд Киран был всего лишь ребенком во время твоего проступка, так что ему не составит труда простить тебя, когда он увидит, насколько ты можешь быть полезен».
Тассарион издает хриплый смешок.
«Ты? Я слышал, что твой талант к теням — самый незначительный за все поколения. Вдобавок ко всему, ты принял участие в заговоре с целью убийства лорда Кирана. Он не захочет иметь с тобой ничего общего».
Я подавляю желание наброситься, потому что мне нужна его помощь, и я не в том положении, чтобы сражаться с человеком вдвое больше меня. История моей жизни. Всегда вынужден отступать.
«Он знает, что мои братья и сестры были виноваты больше всего, а что касается моего таланта или его отсутствия... у меня есть план. Разве ты не хочешь стать частью будущего, в котором сын твоего мучителя будет зарублен?» Это фантазия, которую я предаю ему ради его удовольствия, потому что я избавлюсь от ошейника любыми необходимыми способами.
Мрачный кузнец трёт подбородок, оценивая меня с головы до ног, но затем с ухмылкой подходит к своим инструментам.
«У меня есть собственные планы, как найти дорогу обратно в Ноктюрнский двор, но я должен твоей матери услугу, а враг моего врага — мой друг. Мне пригодится союзник из Голдвидов. Иди сюда, принц».
Ненавижу, как покровительственно это звучит. Когда Хоук называет меня так, его голос полон любви, но из этих пересохших губ он звучит как снисходительное унижение. Но я ничего не получу, выражая это чувство, поэтому я подхожу к его коллекции инструментов и смотрю на незаконченный кинжал, лежащий на наковальне. Он больше не раскалён, но вид его возвращает меня в тот момент, когда чёртов ошейник впервые защёлкнули на моей шее. От мысли о том, что раскалённые инструменты снова будут работать так близко к моей коже, у меня сводит живот, но иначе я не смогу вернуть свою жизнь. Кто бы не обменял момент страха и дискомфорта на свободу и новый шанс в жизни?
Инструменты ремесла Тассариона отбрасывают глубокие тени на стены, но обе наши серые, мои даже более выцветшие, чем у кузнеца. Это зеркало моей формы всегда было источником большого стыда, и даже самый простой крестьянин мог легко заметить мою слабость с первого взгляда.
Но это уже не будет иметь значения, когда я смогу использовать то немногое, чем владею, чтобы связать себя с пустой тьмой тени Хоука. Это восполнит все, чего мне не хватает, и Ноктюрнский Двор будет вынужден уважать меня.
«Сядь», — командует Тассарион, доставая из шкафа несколько флаконов. Он мог бы быть здесь десятилетиями, но в отличие от меня, ему было позволено сохранить свои теневые силы, и меня съедает зависть. Я смотрю, как он формирует длинную иглу из ничего, затем окунает ее в каждую из бутылок. Он позволяет тени пролиться на набор резцов, и руны отмечают инструмент, пробуждаясь синим свечением.
Я могу только представить, каким было его теневое искусство на пике его мощи, до того, как человеческое царство обрушило на него свою сокрушительную силу.
«Откинь голову назад», — приказывает он, и я болезненно осознаю отсутствие каких-либо любезностей. Он делает вид, что не использует мой титул. Однажды я отомщу за это, но полагаю, что жизнь, которую ему пришлось вести, уже достаточное наказание.
Я подставляю ему горло.
Он фыркает от смеха и постукивает пальцами по тому месту, где фиолетовые искры впились в мою кожу.
«Ты пытался снять это человеческими средствами».
«Попытка не хуже любой другой», — стону я.
«Мои инструменты справятся с этой работой, но они старые и, как и я, не такие, какими были раньше. Они могут поцарапать тебя, но будет гораздо хуже, если ты вздрогнешь. Ты уверен, что не хочешь, чтобы тебя сдержали?» Я чувствую ухмылку удовлетворения, даже не глядя на него. И нет, я определенно не хочу быть больше в его власти, чем уже есть.
«Я справлюсь».
Тассарион пожимает плечами и поднимает светящиеся резаки. Когда я чувствую их горячее сияние так близко к своей коже, мои мысли переходят к Хоуку, который все еще ждет меня в другой комнате. Его недоверие все еще ранит, но если он захочет доказательств, я смогу предоставить их ему, как только ошейник будет снят. Я представляю, как он держит мою руку в своей переросшей лапе, и это уменьшает страх, скручивающийся в моих кишках, словно змея.
Но когда металл скользит по плоти, обжигая мою шею, я издаю неистовый вопль.
Я остаюсь неподвижным, несмотря на слезы, льющиеся из моих глаз, и мое сердце, выпрыгивающее из груди.
«Теперь только с другой стороны», — бормочет Тассарион, и я могу ошибаться, но у меня такое чувство, что он намеренно беспечен. Он хочет, чтобы страдала королевский особа, и я — самое близкое, что он может получить.
Я не смею кивнуть и жду еще большей боли, наблюдая, как его губы кривятся, когда умбра-сталь обжигает мою плоть во второй раз. Это мучительное ощущение, похожее на удар ножом, но я сжимаю подлокотники, и к тому времени, как воротник скатывается с меня и грохается на пол, я знаю, что это стоило боли, несмотря на унизительные слезы в моих глазах.
Я свободен настолько, насколько это возможно.
«Это было не так уж плохо, не так ли, принц?» — спрашивает кузнец, отбрасывая на меня тень, когда наклоняется вперед.
Я все еще восстанавливаю дыхание, измученный страхом и напряжением, остающимся в моих мышцах, поэтому я отвечаю, качая головой и пытаясь сосредоточить свой взгляд на неестественном лице, нависшем надо мной.
Что-то в этом заставляет меня чувствовать себя неловко, но прежде чем я успеваю решить, почему, дверь захлопывается в стену, и Хоук врывается внутрь, высоко занеся гравированный топор над головой.
«Какого хрена ты с ним делаешь, урод?»
Тассарион хватает кинжал со стола.
«И кто ты, черт возьми, такой, а?» — рычит он, но затем его тон меняется, и он делает шаг немного ближе к моему обещанному. «Э-изысканно…» — шепчет он.
«Все в порядке, Хоук, я в порядке», — говорю я, хотя я все еще немного ошеломлен болью, обжигающей мою шею. Я не знаю, в чем дело. Мне просто нужно отдохнуть несколько секунд, прежде чем мы сможем продолжить и войти в Царство Кошмаров, оставив позади это промежуточное место.
Тассарион игнорирует меня, поэтому я поднимаю глаза, заставляя себя открыть их, и мой желудок падает, когда я замечаю длинную, смоляно-черную тень Хоука. Она почти достигает ног кузнеца.
Тассариону достаточно доли секунды, чтобы выдернуть прядь тонкой, как волос, тени из его головы. Он тянется к тьме моего обещанного, заманивая одну из нитей, всегда выпирающих из краев. Он сжимает обе в своем правом кулаке.
«Нет!» — кричу я, спотыкаясь вперед, но когда кузнец открывает ладонь, его тень уже становится одной с тенью Хоука.
Я задыхаюсь, когда ярость поднимается во мне, сжигая каждую унцию доброй воли и доброты, которой я когда-либо обладал. Как посмел этот измученный преступник украсть моего обещанного прямо у меня на глазах, используя мой момент слабости против меня таким вероломным образом?
Я превращаю свою тень в плетку и посылаю ее в ублюдка, но после того, как я не использовал теневое искусство несколько месяцев, оно едва ли производит рябь.
