Тринити: Колыбель крематория

✺————— Глава 3: Разве так поступают, когда любят? —————✺

      Разве так поступают, когда любят?       Чонгук едва ли помнил своё детство. Целиком, как его сверстники, – ни за что. Только короткими обрывками-слайдами, которые наслаивались друг на друга и смешивались в различные оттенки. И он считал, что это даже к лучшему: незачем ему было помнить все издевательства. Да. Да, это был его защитный механизм, Чонгук не сошёл бы с ума, но он определённо мог бы с собой что-нибудь сделать. Мать продолжала издеваться над ним так, словно не любила его, но Чонгук ведь знал, что это не так. Как можно было не любить собственного ребёнка? Чонгук верил, что она это не со зла, поэтому старался как мог, чтобы у неё не было мёртвого сына.       Когда мать была в хорошем настроении и была разговорчивой (Чонгук научился определять настроение по одному только вздоху, шагу или взгляду), Чонгук вслух вспоминал какой-то отрывок из детства – чаще всего негативный – и спрашивал мать, почему она тогда так поступила. Его детский разум требовал объяснений.       — Ты о чём, Чонгук? Такого никогда не было. — Такой же стальной взгляд и вызывающе красная помадная рама вместо губ.       И тогда Чонгук начинал сомневаться в самом себе и перестал понимать, что было правдой, а что было вымыслом. Нет, но она же и вправду тогда высунула его в раскрытое окно январским вечером и пригрозила сбросить, если он не улучшит свой почерк. Это его первое воспоминание из детства – вид из раскрытого настежь окна, застеленный сугробами двор, отдышка, клубы пара изо рта до самых звёзд, вцепившиеся в подоконник пальцы и страх. Она и вправду его тогда чуть не вытолкнула. Почему теперь не помнила?       Чонгук знал, что он не был запланированным ребёнком. Случайная беременность, а потом вынужденный брак. Такие семьи счастливыми не становились, они ожесточались и ненавидели. Почему они оставили его? Чтобы он мучался? А ради чего? В чём был смысл этого всего? Он не понимал и хотел, чтобы это закончилось как можно быстрее. Пожалуйста. У него больше не было сил терпеть. Пожалуйста. Его отец ушёл из семьи, сказал, что ещё не готов к ребёнку и ответственности. А она от горя начала ненавидеть родного сына, потому что видела в нём главную ошибку всей своей жизни. Чонгук не отрицал её мысли и понимал: тяжело жить в одном доме с напоминанием о собственной глупости, ведь теперь она до конца своей жизни останется матерью нежеланного ребёнка, и ничто не изменит этот факт, потому что Чонгук родился именно таким – никем не понятый, никем недолюбленный. Так почему они его оставили? Почему не сделали аборт? Он ненавидел себя и их выбор.       Разве так поступают, когда любят?       Второе воспоминание из детства: выныривающая из тьмы рука в замахе. С кулаком, сжимающим ремень. Ремень щёлкнул по его телу. Кожа лопнула. Сначала его били по верхней части бёдер и ягодицам. Невыносимо больно. Он не знал, сколько выдержал бы ещё. А по утрам он не просыпался, а вываливался из снов в холодном поту. Ему редко снились кошмары, поэтому Чонгук любил спать, старался как можно чаще сбегать из реальности, и эскапизм был ещё одной защитной реакцией. Его тело было рассыпано по постели, как конструктор, и каждая конечность пульсировала. Ему было больно сидеть, а после нескольких избиений ремнём ему было больно даже ходить, лежал он только на животе. Невыносимо.       Чонгук больше не выходил из дома гулять с друзьями (из-за боли или не прекращаемой истерики), он стал больше молчать – погружение в самого себя было долгим, как и выход – и меньше говорить и выходить на связь с реальностью. А перед занятиями по физкультуре он переодевался в уборной за дверцей кабинки, чтобы никто не видел его синяков и не смеялся над ним. Ведь их родители наверняка любили своих детей. Со временем все в классе начали замечать такое странное поведение Чонгука, поэтому не стеснялись высмеивать его и издеваться над ним. Чонгук был неглупым: им было проще посмеяться над ним, чем попытаться понять, это было вне их возраста. И у человеческой жестокости тоже не было возраста. С ним не хотели общаться, потому что Чонгук начал замыкаться первым. Ему казалось, что здесь ему не было места. Семья – это самый важный и главный мир в жизни ребёнка, но этот мир относился к Чонгуку с ненавистью. Что же он мог сделать?       Третье воспоминание из детства – разница в размерах. У отчима были гигантские, как кувалды, руки, а Чонгук был крошечным. Иногда Чонгук боялся, что, когда отчим поднимал его за шею своими медвежьими лапами, он мог сломать её или свернуть.       Четвёртое воспоминание – отчим никогда не бил мать Чонгука, а она никогда не защищала сына. В самом начале, когда начинались побои, она просто вставала и уходила в другую комнату, подальше от детских воплей, потом привыкла, потом присоединилась. Они срывали на нём свою злость, усталость друг от друга и незакрытые обиды. Чонгук помнил всё, что они ему говорили в такие моменты, если он был в сознании.       За что же они его били? За всё подряд. Всех причин не перечислить. Отчим и мать через несколько лет в браке перестали сдерживать свои эмоции и вымещали их на Чонгуке, раньше они довольствовались только словами и угрозами, но ребёнок – особенно нежеланный, поломавший чужую жизнь и осознающий это – не мог им ничего сделать, и это разрушило границы. Причины начинались от стандартных проблем на работе и заканчивались тем, что Чонгук не успел прибрать дом после занятий. Постепенно Чонгук приноровился и понял, что если сжиматься всем телом и прикрывать вещами участки тела, то можно понизить уровень боли. Но когда под рукой он ничего не находил, то забивался в угол и прикрывал лицо и волосы на голове (однажды они выдрали здоровенный клок волос на возле уха). Когда он, загнанный в угол, терпел родителей, то всегда старался уходить в себя. Чонгук был оглушён их и своими криками, он переставал что-либо слышать, а внутри себя пытался найти спокойствие и какой-то маятник на горизонте, на котором он сможет сконцентрироваться и при помощи которого может абстрагироваться от мира, в котором хотел перестать существовать. Ему нужен был островок тишины и спокойствия внутри самого себя. Но голос отчима был крепче несформировавшегося внутреннего мира Чонгука, его новый мир трещал, уходил под воды, как подбитый корабль, обращался в пепел, и это ломало Чонгука. Он не знал, как ему спасаться, если угол больше не выручал его. Он же им не нужен вовсе. Совсем-совсем.       Почему она не сделала аборт?       Почему?       Он понимал, что никому не нужен. Никому в этом гигантском реальном мире. Перед сном, когда Чонгук корчился от ссадин и гематом, он думал о том, что не нужен даже сам себе. Потому что зачем жить, если даже самые близкие люди не любят тебя? Он никому не нужен в этом мире! И сокровенная мысль стекала слезой по щеке.       — Они совсем не любят Чонгука, они его ненавидят, они хотят, чтобы Чонгук умер, и тогда им будет легче! Почему папа не придёт за ним?! Потому что и ему Чонгук не нужен. Бедный Чонгук, бедный, бедный, бедный Чонгук, — в кровати Чонгук старался утешить себя, жалость к самому себе ему была жизненно необходима. Чонгук ощущал себя гадким утёнком. Или он им и был. И ему нужен был человек, который поверил бы, что Чонгук лучше, чем он есть, потому что сам Чонгук верил, что с ним что-то не так.       Разве так поступают, когда любят?       Пятое воспоминание – когда за плохие баллы по предметам мать скручивала ремнём ноги Чонгуку, чтобы он не сбежал и не вырвался, и стегала проводами от бытовых приборов. Чонгук только молился, чтобы этот предмет не был металлическим или тяжёлым.       — Мамочка, пожалуйста, не надо! Мамочка, я больше не буду, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Не бей меня, пожалуйста, мне больно!       Он извинялся за всё подряд в надежде, что она остановится и примет его извинения, но она продолжала до тех пор, пока не выдохнется. Да. Она прекращала только тогда, когда выдыхалась или уставала от криков Чонгука. Она секла и приговаривала: «Ты довёл меня до ручки!» Он тогда не понимал, что это значит. Даже не знал, у кого спросить, и боялся снова довести её до этой самой «ручки», не знал, как доводят до «ручки», и опасался выходить лишний раз из своей комнаты. После ремней и проводов тело превращалось в кровоточащую рану. Когда родители переставали и велели идти в комнату, Чонгук шёл в ванную и отмывал себя, но делал это бесшумно, чуть-чуть приоткрывал кран и наблюдал, как кровь, смешанная с водой, стекала в отверстие. Он боялся, что они снова высекут его за то, что он заботился о себе. Когда страх был превыше мысли о необработанных ранах, Чонгук прямо с кровью на теле валился на кровать, кутался до ушей и терпел, а утром стенал от новой боли, когда отдирал от себя ткань с заржавевшей кровью. Но он перестал так делать, когда мать снова побила его за нестираемые разводы на простыне.       Но не всегда они останавливались только тогда, когда уставали. Бывали особенные исключения. Иногда они могли перестать высекать Чонгука после того, когда он, обессиленный, валился на пол и не пытался больше прикрыть себя. Он почти отключался от реальности – уже не по собственной инициативе – и ему это не особо нравилось. В этом он находил только одну положительную сторону – он не ощущал больше боли, потому что хуже уже быть не могло. После такой порки Чонгук просто не хотел просыпаться и рыдал, когда встречал новый рассвет, рыдал в ванной, потому что не мог больше мылить своё тело, рыдал в автобусе по пути в школу, потому что никто из окружающих не мог помочь ему, рыдал в школе, потому что не мог сидеть на стуле, рыдал по пути домой, потому что знал, что они не остановятся, рыдал перед сном, потому что хотел умереть, но продолжал выживать.       И чего ради?       В чём смысл?       Разве так поступают, когда любят?       Они били его до состояния несостояния, били ногами по бокам и животу, и Чонгука выворачивало остатками еды (как правило, это происходило после ужина), они таскали его за волосы и били головой об стол, могли ворваться в ванную, когда он принимал душ, и начать унижать за тело и синяки собственной работы. Самое ужасное для Чонгука воспоминание – когда его снова вырвало, а мать взяла за волосы и заставляла съесть то, что вышло из него. Он старательно зашпаклевал этот отрывок в своём сознании, но время от времени оно вырывалось через маленькие трещины, и его знобило от нахлынувших эмоций. Это воспоминание не поддавалось ремонту.       Его били за низкие баллы и звонки от преподавателей. Может быть, преподаватели знали, что творилось у них в семье, но каждый раз жаловались на плохую подготовку Чонгука, невыполненные задания или мятые страницы в высохших солёных лужах. Чонгук старался быть лучше, старался учиться, но мозг, помятый болью и ненавистью к себе, не был способен вместить хоть что-то, кроме разочарования. В конечном итоге Чонгук просто списывал с целью вернуться с высокими баллами и не получить ремня дома. Он покупал готовые ответы, давал деньги одноклассникам из списка успеваемости, умолял учителей не докладывать родителям. Но они никогда не шли ему навстречу, а родители всегда находили новую причину.       Шестое воспоминание – он пришёл с занятий, сразу же поел (надеялся, что она не узнает, что он обедал без семьи), отложил грязную тарелку и отошёл в уборную. И буквально тут же она вернулась. Чонгук навсегда запомнил щелчок входной двери и запомнил, как вцепился в ручку двери ванной, чтобы она не достала его. Мать была сильнее его. Он это тоже запомнил. Распахнутая дверь. Шум воды. Обезображенное лицо матери. Освещённое безысходной эмоцией лицо под раковиной. Треск тарелки от удара о голову. Она разбила её, даже не попросила потом прощения. Она никогда не просила прощения за своё поведение. А Чонгук хотел хоть раз услышать это от неё.       — Ты никогда не слушаешься меня, носатый придурок! Сколько раз я тебе говорила, что ты не можешь есть в такое время?!       Разве так поступают, когда любят?       Чонгук никогда не хотел возвращаться домой. После занятий он – когда проходили синяки на бёдрах – наворачивал круги по району несколько часов, оттягивал время как можно дольше и думал о том, как здорово было бы сбежать. У него денег хватило бы только на один проезд. Но как счастлив был бы он одному только билетику, который позволил бы ему уехать в другой город. Но что-то останавливало его. Наверное, это была мысль, что он не нужен никому даже в чужой стране. Чонгук чувствовал себя самым одиноким ребёнком на свете. Он боялся всего подряд на свете.       Прошлым вечером он верещал и рыдал так, что потерял голос, а на следующее утро он уже сидел в автобусе, крепко обнимая рюкзак, и ехал в школу. Взгляд у него в тот момент был, как у обычного ребёнка, но внутри он ощущал что-то, что никак не мог описать словами. Словно в нём разрасталась чёрная дыра. Как-то раз перед сном он понял, что внутри него есть что-то такое, что напоминало станок для опилок: он поглощал редкие счастливые моменты, их затягивало в станок внутри него и выдавало опилки разочарований; Чонгук понимал, что он всё равно вернётся домой, и не было смысла от таких моментов, когда он мог посмеяться или почувствовать себя свободным.       В школе о его семье никто не знал. Скорее всего. Чонгук не уверен. Наверное, они догадывались, но не хотели признавать. Они не знал о том, что творилось в его доме, им никто никогда не интересовался. Друзей у него не было, преподаватели его недолюбливали за низкую успеваемость. Ему всегда хотелось поделиться своей болью с остальными сверстниками, но он ни для кого не представлял интереса. Он не знал, как они отнесутся к его исповеди ненавидимого родной матерью сына, не знал, как они воспримут его, он боялся последствий и того, что школа перестанет быть для него относительно спокойным местом, где он может отдохнуть от дома. Он хотел, чтобы окружающие люди знали о его трагедии, но вместе с тем опасался. ‎       Ему было запрещено ставить замок на спальню двери, мать говорила: «это мой дом, куда хочу, туда и захожу! Вот когда вырастешь и переедешь, тогда и будешь делать всё, что захочешь!» Этой фразой она могла оправдать любое своё действие, когда нарушала личное пространство сына. Когда они ложились спать и проверяли, что Чонгук тоже лёг в постель, он выпрыгивал из кровати и садился за стол, чтобы порисовать. Доставал свои большие наушники, подключал к маленькому плееру, включал музыку на полную громкость, доставал свой альбом для рисований из укромного места и рисовал, чтобы выплеснуть наружу свои накопившиеся эмоции. Они не должны были найти его рисунки, ни за что. Тяжёлая музыка заглушала его мысли, разрывала их зубами и выпускала наружу какую-то части боли. Если бы не она, то Чонгук не выдержал бы.       Праздники Чонгук тоже ненавидел несмотря на то, что в эти дни они не прикасались к нему (он до сих пор не понимал, с чем это связано), потому что он не верил им. Он всегда думал, что в один из праздников они воспользуются его пониженной бдительностью и изобьют так, что он никогда больше не сможет ходить. Ненавидел потому, что не понимал, как они могут так спокойно улыбаться ему, пока кровоточат его свежие открытые раны. Раны полыхали под потоками ветра, под струями душа и под их фальшивыми взглядами.       Если день заканчивался без побоев и унижений, Чонгук, стоя на коленях перед луной в окне, молился. Он не знал, к кому обращался (он видел это только по телевизору), но всё равно посылал свои просьбы куда-то в небо и надеялся, что однажды это всё прекратится. Он думал: «Просто терпи и всё». И Чонгуку казалось, что он смог выжить только лишь на той мысли, что скоро всё закончится.       И к чему это всё привело? Во имя чего он всё это терпел?       Чонгук часто ловил себя на мысли о том, что почти никогда не смотрел вперёд. Он всегда глядел себе под ноги и думал, что так делали все, пока кто-то в школе не упрекнул его в этом. Он тогда сильно изумился, потому что был уверен, что делал так с рождения. После того момента он старался пересилить себя, заставлял хотя бы на несколько секунд смотреть хоть куда-нибудь, кроме как под ноги, но у него ничего не получалось.       У Чонгука не было друга или товарища, он знал только своих одноклассников, с которыми учился до перераспределения, и соседей. Он с каждым годом становился более замкнутым и необщительным. Если кто-то из прохожих заговаривал с ним, Чонгук либо игнорировал, либо сбегал. С родителями он общался только по их требованию и никогда не делился с ними своими проблемами из личной жизни, несмотря на их фразу «Ты должен доверять самым близким людям в своей жизни». Он помнил, чем заканчивались его откровения.       Чонгуку было сложно контактировать с людьми, он не доверял им, ждал от них только обмана, унижений или обесценивая его проблем. Он боялся отстаивать свои границы, боялся принимать решение, боялся проявлять инициативу. Если преподаватели повышали на него голос, то к горлу подступал ком, а к глазам – слёзы. Чонгук никогда не плакал при людях.       А потом в его жизни появились Чимин и Тэхён. Он попал к ним в класс, и они что-то нашли в нём. Они подступали к нему раз за разом, пока не добились доверия и первой улыбки. Чонгук искренне считал их самыми красивыми людьми, которых он видел, но смог заговорить с ними без страха только спустя три месяца, и за всё это время они не прекращали попыток наладить с ним контакт. Чимин любил много говорить, речи у него были эмоциональными и искренними, в нём был метр шестьдесят, острый кадык, которым он гордился, и при себе он неизменно таскал дисковой MP3-плеер.       А у Тэхёна были длинные волосы по поясницу, квадратная улыбка, заряженные наглостью и юношеским максимализмом речи и накрашенные ногти. Он любил рисовать, много и везде. Его рисунки не ограничивались тетрадью, они распространялись на стулья и столы, потому что Тэхён ненавидел ограничения. Иногда на занятиях он передавал Чонгуку клочки бумаги, Чонгук, взволнованный, разворачивал их и видел на них зарисовки себя, как он сидел за партой и занимался своими делами. За ногти и длинные волосы преподавательский состав часто отчитывал Тэхёна, но их разъяснительные беседы не имели никакого смысла. Если они в уборной снимали у него лак с ногтей, то на следующий день он возвращался с новым цветом. Если они грозили ему отрезать волосы, то Тэхён обещал, что заявится на занятия в женской юбке. И постепенно они потеряли к нему интерес и были более терпимыми.       Вместе с ними он впервые попробовал алкоголь и позволил себе хотя бы раз в жизни высказаться кому-то о своих проблемах. Он нашёл в них утешение для себя и едва ли не плакал, когда расставался с ними после занятий. Они утешали его и говорили, что завтра они обязательно увидятся. Чонгук им верил, а Чимин и Тэхён никогда не обманывали его и не давали ему ложных надежд. Для Чонгука они стали единственной и настоящей семьёй, любящей, родной и такой естественной. Они не утаивали друг от друга секреты, всегда делились своими переживаниями и мыслями. Ещё через полгода их дружбы Чонгук узнал, что Тэхён употреблял не только алкоголь, но и наркотики. Как и Чимин. Оказалось, что именно от него Тэхён и узнал о веществах.       Чимин с детства не знал своего отца, а его мать была наркоманкой и почти никогда не бывала дома и не приглядывала за ним. У Тэхёна не было матери, а отец страдал от алкоголизма и избивал Тэхёна и его сестру. Он делал это изредка, но Тэхён так сильно ненавидел его и так сильно переживал за свою сестру, что клялся, что вырастет и однажды убьёт отца.       Чимин приносил то, что оставалось от его мамы, и делился остатками с Чонгуком и Тэхёном. Чонгук опасался порошков, поэтому остановился на токсикомании, а Тэхён влюбился в вещества и возводил в культ, в собственную религию процесс употребления. Обычно они вмазывались у Чимина на квартире (если она не была занята его мамой и её друзьями-торчками), в школе (поздно ночью, когда они пробирались в неё через окно или пожарный выход) или в заброшенной смотровой башне, которую они отремонтировали собственными усилиями. В той башне была старая мебель, набитая пылью и историей в несколько десятилетий, и прекрасный вид из окна, а Чонгук любил всё заброшенное и нелюдимое – чувствовал себя таким же. На улице они употребляли крайне редко, потому что Чимин боялся чужих взглядов и людей, которые могли всё понять без лишних слов.       Они искренне любили друг друга, доверяли так, как никому другому, клялись в дружбе до конца своих дней и, сидя на холодном деревянном полу смотровой башне, втроём фантазировали о конце света и о гигантской ядерной бомбе, которая могла бы стереть человечество с лица Земли. Чонгук понимал, что Чимин и Тэхён ближе и что знали они друг друга лучше, но он не завидовал и не ревновал, потому что тоже любил их всем своим гигантским сердцем, которое теперь было открыто для них, как двери круглосуточного магазина. И он не обижался, когда они, прижавшись друг к другу, целовались. Их голоса опускались до сокровенного шёпота, глаза их горели после крохотных доз, руки их безудержно блуждали под одеждой. Обычно Чонгук любовался ими несколько минут, а потом отворачивался и зачитывался мангой, которую обычно приносил Тэхён из дома.       — Чонгук, тебе там не холодно? — из темноты вынырнул голос Чимина – тихий и мягкий, как расплавленный воск.       — Нет, я накрылся одеялом.       — Я отсюда слышу, как ты стучишь зубами, иди к нам на диван.       — Там не хватит места.       — Что ты такое говоришь, Крольчонок? — Тэхён поднялся на подушке, в глубоких тенях ночи его лица не было видно, но под луной отливали тёплым серебром широкие глаза. — Никогда не говори таких слов. На нас троих всегда хватит места.       — Везде, — поддержал его Чимин и, отодвинувшись от Тэхёна, похлопал по свободному пространству. Смотровая башня не была оборудована для того, чтобы в ней ночевали в холодные ночи, но они всегда отогревали друг друга.       Вот Чонгук оказался между ними двумя, и тогда он впервые поцеловался. Первые губы, которые он попробовал, принадлежали Чимину, а вторые – Тэхёну. Чонгук не знал, что целоваться может быть так приятно, и быстро возбудился от этого, но никому не сказал.       Спустя ещё несколько месяцев Чонгук уже не мог провести ни дня без Чимина и Тэхёна, он готов был терпеть побои несколько часов ради возможности побыть с ними хотя бы недолго. Если удавалось, Чонгук сбегал по ночам, проводил с ними время до рассвета, а затем снова сбегал домой, несмотря на их уговоры остаться и отправиться в школу вместе. Они всё ещё любили его и изучали его тело каждый раз, когда виделись с ним. Когда Чимин впервые увидел на теле Чонгука шрамы и незажившие раны, он расплакался, потому что не знал, что в мире существовала такая жестокость. Он хоть и не любил свою маму, но считал, что Чонгук страдал сильнее. Даже если сам Чонгук так не думал.       И самая лучшая глава в жизни Чонгука началась тогда, когда он встретил Юнги. После их встречи в его мире определённо что-то поменялось.