Тринити: Колыбель крематория

✺————— Глава 4: Ты когда-нибудь пробовал ложиться под поезд? —————✺

♬ крематорий - мусорный ветер ♬

      — Ты чего, Чонгук? Я думал, ты захочешь зайти в этот магазин с пластинками.       Чонгук и Юнги уже полчаса топтались возле музыкального магазина, в который любил заходить время от времени Юнги, чтобы пообщаться с опытными сотрудниками и попросить их включить для него на раритетных проигрывателях что-нибудь из новинок. Магазином управлял его старый знакомый, который, если был на смене, постоянно говорил Юнги, что после совершеннолетия с радостью будет ждать его у себя на работе. Они познакомились несколько лет назад на одной городской ярмарке и с тех пор оставались на связи. Владелец считал Юнги хорошим человеком, и он знал о его непростой жизненной ситуации, поэтому старался поддерживать как мог.       Вот только Чонгук упорно отказывался зайти, он не объяснился: просто замер каменным изваянием в двух метрах от входной двери, и Юнги, как бы ни дёргал его, не был в состоянии сдвинуть его с места. Он был как меч, воткнутый в камень, и достать его оттуда смог бы только Король Артур. Чонгук выглядел встревоженным, словно ему на плечо положил грузную руку охранник продуктового магазина и сказал: «Пройдемте со мной в комнату, молодой человек». Ветер с каждым днём становился всё холоднее и холоднее – предвестник бесчеловечной зимы. И обеспокоенность Юнги возрастала, потому что он помнил, как тяжело ему далась прошлая зима в вагоне, и чувствовал, что эта куртка его больше не спасёт. Ему срочно требовалось раздобыть денег на зимнюю куртку, но все заработанные деньги уходили на еду, вещества, стирку и общественную баню. Он не знал, что ему делать. Смен на заводе ему много не давали (у него не такой большой уровень производительности, как у сорокалетних сотрудников, работающих здесь 20 лет кряду), вторую подработку Юнги не был в состоянии найти, потому что едва ли справлялся с первой. Друзья, с которыми Юнги устраивал вечеринки и употреблял, не могли ему занять, а лишней зимней куртки они так и не нашли.       Юнги, заряженный мыслями о куртке и страхе не выдержать зиму, требовательно смотрел на Чонгука и тянул на себя, схватившись за его запястье. Над головой было свинцовое небо. Стоял запах дождя. Слева от Юнги находился музыкальный магазин в отдельно стоящем здании с огромным окном во всю стену. Сотрудники магазина были заняты беседами друг с другом, игрой на инструментах или консультированием покупателей. Под ногами Юнги был железный люк с надписями, а справа от него – дорога, по которой время от времени проезжали машины, шелестя шинами по сухому асфальту. Ветер время от времени врезался Чонгуку в спину, он подталкивал его вперёд, к Юнги, но страхи не позволяли сдвинуться ему даже на миллиметр.       — Что с тобой?       — Нормально.       — Это же обычный магазин. Или у тебя фобия пластинок? — отшутился Юнги, чтобы подбодрить Чонгука через попытку вызвать на его лице улыбку. А ведь Юнги почти попал в цель. Между пальцами танцевала зажигалка, а потом выскользнула, упала в лужу, Юнги, шикнув, поднял и вытер её о куртку.       Чонгук улыбался крайне редко, радостный разрез губ никогда нельзя было спрогнозировать, он только буквально пару раз посмеялся над шутками Юнги, но если Чонгук и улыбался, то делал это невпопад и прикрывался ладонью. Он словно не знал, для чего она была предназначена и как ей управлять. Возможно, она появлялась на его лице без его ведома и желания. Что-то в духе неконтролируемой судороги? Но когда Чонгук улыбался, Юнги влюблялся в него так крепко, что эти ощущения для него были сравнимы с ударом биты по голове или прослушиванием записи концерта Slipknot на кассете. Что-то между. Чонгук просто пытался угадать, подходила ли улыбка под ту или иную ситуацию, а когда Юнги вопросительно смотрел на него, то очень сильно смущался, пытался оправдаться, заикался, краснел и надолго замолкал. Его нельзя было разговорить до тех пор, пока он полностью не остывал. Сейчас у Чонгука не было даже и мысли на то, чтобы выпустить наружу улыбку: не было повода. Он боялся большого скопления людей в маленьком помещении, они будут смотреть на него, насмехаться и осуждать, а раскрывать свои страхи Юнги Чонгук ещё был не готов. Чонгук старался избегать даже небольшие компании на улице, и если он замечал вдалеке на своём пути такие кучки людей, то либо сворачивал на другую улицу, либо переходил дорогу, либо старался смешиваться с проходящими мимо людьми, главное – пониже натянуть капюшон. Но если у него не было ни единого шанса на спасение, то он повышал громкость музыки в наушниках, отворачивался, делал вид, что разглядывал вывески на зданиях, и пытался понять, где он проходил. Поэтому сейчас проще было сказать только одно:       — Нет.       — Почему? Там очень здорово, Чонгук. Об этой точке знает не весь город, поток людей там не очень большой. Я знаю в этом магазине абсолютно всех сотрудников, они угостят нас, если ты голодный, и включат любую музыку по заказу. Как тебе идейка? Тянет на тысячу баксов, а? — Юнги улыбнулся сквозь промозглый ветер. Запах приближающегося дождя. Но в прогнозе погоды по радио о нём не говорили.       — Нет.       — Айщ! Ну… проклятье! — взвыл Юнги, выпустив запястье Чонгука, и, прикрыв глаза, завёл руку за голову. — Я не знаю, куда мы теперь можем пойти. В этом месте мало подходящих развлечений. Бесплатных, конечно. Шумные места ты не любишь. В бар через моих знакомых ты наверняка не пойдёшь. К своим друзьям я тебя отводить не хочу. И не потому, что дело в тебе, наоборот, дело в этих отбросах, они будут тебя донимать. А до железной дороги придётся очень долго чухать. Дай магазину хотя бы один маленький шанс. Шансик, — он продолжал настаивать, крутясь вокруг Чонгука, втоптавшего взгляд в землю. Ему было стыдно за себя. Юнги старался развеселить его. Он такой неблагодарный. Зря они его родили. Нужно было сделать аборт. Нужно было убить себя. Какой же он отвратительный. Никчёмный. Урод.       — Нет, — уже тише и на грани слёз. Дрожащие руки заползали всё глубже в карманы и оттягивали куртку вниз.       — Нет? Где-то я это уже слышал. Ну ты... слов нет. Вредный ты, Чонгук. И куда ты щас предлагаешь идти? — Юнги пересёкся через окно взглядом с сотрудниками и помахал им руками. Они улыбнулись и позвали его к себе, а он извинился жестом в виде сложенных ладоней и показал на Чонгука, дёрнул плечами.       Сволочь. Дрянь. Да. Именно дрянь, именно так его называла мама. Маленькая дрянь. Или дрянь с отвратительно большим носом. Чонгук чувствовал себя невозможно скверно и продолжал концентрироваться на унижениях самого себя. Он ненавидел отказывать людям и разочаровывать их, ненавидел говорить твёрдое или даже неуверенное: «Нет», потому что боялся обидеть или расстроить человека. Эта установка мешала ему жить, но он не мог избавиться от неё. Ради Юнги он хотел принести жертву, но он боялся, что в такой критической ситуации поведёт себя дико или противоестественно. Ему ещё предстояло поработать над нормальным поведением среди людей. Он стеснялся себя, своего внешнего вида, своей манеры держаться, своего тела, боялся осуждающих взглядов и чужого внимания. Эти страхи и комплексы вросли в его мышцы и сковали скелет. Он никуда не ходил, кроме дома и школы. А сейчас не мог представить себя переступающего порог неизвестного. Даже в сопровождении Юнги. А Юнги не смог бы понять его. Нет. Юнги на его стороне. Чонгук доверял ему.       — До твоего дома.       Юнги вопросительно приподнял бровь и чуть наклонился к Чонгуку, просунув руки в карманы кожанки. Из медитационного набора остались только ключи.       — До твоего дома. Пойдём.       — До... дома?       Почему-то он не ожидал услышать это от Чонгука, и его предложение ввело в ступор.       У Юнги не было дома. Его друзья знали об этом. Товарищи в школе знали об этом. Владелец магазина знал. Но Чонгуку он никогда не говорил. Как-то из головы вылетело. А теперь Юнги задавал вопрос сам себе: «Почему раньше не сказал?» Юнги испытывал к Чонгуку нежные чувства, он был влюблён в него и делился с ним сокровенными мыслями, но упустил самое главное. Чонгук выглядел невероятно трогательно сейчас, он смотрел куда-то в сторону, разглядывал то небо, то проезжавшие машины.       — Слушай... у меня, вроде как... и дома-то нет.       Тогда удивился Чонгук. Ему сложно давалось выражение эмоций. Но если он искренне реагировал на что-то шокирующее, то лицо у него менялось значительно сильно, оно становилось экспрессивным. К таким эмоциям невольно проникнешься уважением, потому что такая гримаса – одна на миллион. Вздёрнутые поломанные брови, поджатые губы, выступившие ямочки на щеках. Но глаза. Глаза содержали в себе какую-то отдельную от удивления эмоцию. Что-то запредельно человечное и болезненное. Юнги не понимал, как человек может быть настолько сочувственным и невозможным. Глаза Чонгука сейчас напоминали ему маленькие чёрные блестящие бусинки, пронизанные нитками и вшитые в его плюшевую голову. Плюшевый Чонгук. Плюшевый кролик.       Если бы Юнги нырнул в безразмерном сердце Чонгука, то мог бы захлебнуться, не сумев выплыть на поверхность. В его сердце несколько километров глубины. Такой он добрый. Золотой.       — Как? — и его крохотные пальцы, сжавшиеся под рукавами бомбера, зашевелились, как тараканьи лапки. Он пытался ощупать суть заявления Юнги.       — Долгая история. Не знаю, почему раньше тебе не сказал об этом... — начал оправдываться Юнги и отошёл от Чонгука, отвернувшись и трусливо отведя взгляд от него. Он принялся смотреть вдаль, ведь им нужно было куда-то пойти, потому что надавить на Чонгука он не сможет. — Есть некоторые трудности, и по сути дома как такового у меня нет. Ну, в его привычном понимании.       — Ты бездомный?       — Это... сложно. Даже не знаю, кто я, — хриплый смех, — человек без постоянного места жительства, — он стеснялся к нему оборачиваться.       — А где ты спишь?       — В вагоне.       Чонгук чувствовал, насколько Юнги было неловко и неприятно признаваться во всём этом. Это ощущалось в его скомканной, как лист картона, позе, в его опущенных плечах, в отсутствии его взгляда, в его оборванном смехе. Чонгуку не требовалось видеть его лицо, чтобы понять, о чём он переживал и что его гложило. Он понимал, что между ними сформировалась особая связь, и, если Юнги за сто километров от него подумает о чём-то грустном и тоскливом, Чонгук станет его радиоприёмником и хлебнёт чужого горя, как из кружки.       — Идём в вагон. Домой.       — Далековато. Я ведь не думал принимать сегодня гостей, Гу, мне очень приятно, что ты так легко принял тот факт, что я в каком-то роде бездомный, но хотелось бы привести в божий вид то место, где я ночую. Давай прогуляемся до реки, хочешь?       — Нет.       — Ну вот, мы опять вернулись к началу, — тогда Юнги снова повернулся к нему лицом. Кажется, Чонгук не волновался из-за вагона, наоборот, это привлекало его. — Может, ты покажешь мне, что за чудесное место на Ахёндоне, в которое ты так часто ходишь?       Чонгук ненадолго задумался, поднял взгляд к небу (и это было редкое явление, как северное сияние или перламутровые облака – дух захватывало!) и пытался прийти к какому-то решению. Его чёрные бусинки блестели от света. Колебался. Значит, были какие-то трудности. Какой же он красивый. Запредельно прекрасный. Юнги едва не прослезился. Думал, размышлял, анализировал. Хотел, но не мог. Или пытался придумать причину.       — Вижу, какие-то проблемы? — уточнил Юнги.       — Да.       — Что ж...       Юнги повернул голову в сторону магазина виниловых пластинок, увидел через окно ещё одного знакомого сотрудника, поздоровался с ним, махнув рукой, и крепко задумался. С Чонгуком он всё так же не хотел расставаться, но совершенно не имел представления, куда можно отвести его. Чонгук был крайне боязливым и очень осторожным, и Юнги не хотел думать о том, почему он вырос именно таким. Ему определённо требовалась помощь, но Юнги готов ему помочь на безвозмездной основе. Он видел перед собой не подростка, а маленького мальчика, которого родители забыли забрать из детского садика после смены, потому что он был им неинтересен и они не вспоминали о нём за целый день ни разу. Он видел в нём доброго мальчика, который в дождь нёс на руках раненую птицу, укрыв её своей кофтой. Когда Юнги смотрел на него, у него ныло сердце от желания защитить. И не мог же Юнги отвести его на квартиру к своим знакомым-торчкам: они его напугают. В вагон ему ещё рано приходить. Его вагон совсем не гостеприимное чудовище, и надо хоть немного привести его в порядок. В дом к Чонгуку они попасть не смогут. Лишних денег на развлечения у Юнги не было (ему всё ещё нужно придумать, как накопить на зимнюю куртку). Если бы на улице была тёплая погода, то они могли бы обойти весь город пешком. Мир выступал против и шёл на них войной.       — Давай я провожу тебя домой тогда. В следующий раз я обязательно что-нибудь придумаю.       «Я обязательно что-нибудь придумаю».       До слёз в глазах.       До признательного стона.       До треска в рёбрах и коленях.       — Нет. Не хочу домой.       — Из-за родителей это ты так, да?       На улице уже начинало темнеть, Чонгук заметно дрожал от холода и стучал зубами при каждом порыве ветра, Юнги хотел обнять его и отогреть, но понимал, что Чонгук вряд ли готов к физическому контакту и вторжению в его личное пространство. К нему требовалось подбираться долго и осторожно, с выдержкой.       — Не только.       Юнги удивился.       — С тобой хочу.       — Чёрт возьми, тебе так сложно отказывать, Чонгук. Но пожалуйста, я обещаю тебе, в следующий раз я обязательно позову тебя к себе в гости. Сейчас там полный бардак.       — Пожалуйста.       Разбросанная в очередной суицидальной панике одежда, вскрытые и полностью вылизанные зиплоки, бумага с высохшей спермой (ведь Юнги считал Чонгука самым красивым человеком на свете), нижнее бельё наружу, недоеденная и дурно пахнущая лапша, гниющие огрызки фруктов. Но то, как Чонгук смотрел на него, безмолвно молил его, не могло не затронуть душу Юнги, однако он оставался непреклонным: ему хотелось, чтобы у Чонгука сложилось о нём исключительно положительное мнение. Если бы на его месте был любой другой человек, то Юнги даже не смутился бы, а если и возникла бы какая-то неловкость, то он сказал бы подождать снаружи, навёл быстро порядок и снова пригласил бы. Но Чонгук – другой. И отношение к нему иное.       Юнги никогда не забудет это мгновение – когда Чонгук второй раз взглянул на него из потёмок своей страждущей души и взмолил. Он в этом и вправду нуждался. Сам себе объяснить не мог причины, но чувствовал, что для его душевного равновесия это необходимо. И Юнги ему необходим. Он хотел бы, чтобы они были вместе до конца их борьбы.       — Уже потемнело.       И на улице похолодало ещё сильнее. Они продолжали стоять возле музыкального магазина (только отошли в сторону, чтобы выходящие и входящие люди не мешали им). Людей было мало, и Чонгук не нервничал, даже руки из карманов вынул.       — Обещаю, Чонгук, я обязательно приглашу тебя к себе. Но сегодня не вариант.       — Когда? — неугомонный.       Теперь Юнги чувствовал за него ответственность, если с ним что-нибудь случится, то спрос будет с Юнги: именно он подошёл к нему первым в трамвае и выпросил прогулку. И он совсем не против.       — Ну... сегодня вторник, завтра и послезавтра у меня смена. А по пятницам я всегда свободен после занятий. В пятницу пойдёт?       — Нет.       — Другого варианта нет.       — Да.       — С тобой очень приятно торговаться! Ты сегодня невероятно разговорчивый.       Когда Чонгук наконец сдался и позволил себя увести, Юнги оглянулся и ему показалось, что под вечерними тенями города он увидел вырванные из-под плитки корни Чонгука. По пути до остановки он рассказывал о своей страсти к музыке и о том, что раньше он довольно неплохо играл на фортепиано благодаря матери, которая преподавала в музыкальном училище. А Чонгук слушал его и не перебивал. Возможно, он вовсе и не слушал его, но вид у него был очень строгий и внимательный. Он был очень сосредоточенным слушателем на вид, но вот что происходило на самом деле в его голове, было неясно, а взгляд он всё ещё прятал. Как же заставить ещё раз посмотреть на Юнги? Юнги – кассета, Чонгук – магнитофон. Чонгук в принципе редко отзывался развёрнутыми ответами на истории Юнги, обычно он выталкивал из себя короткие комментарии: «Да», «Понял», «Нет», «А дальше?» «Как?» «Почему?» «Куда?» Одним словом он мог выразить всю гамму своих эмоций, и Юнги это поражало. Насколько у него точно это получалось, насколько красноречиво. В одно слово он вмещал целый абзац в двадцать предложений. Одно его словно весило тысячу человеческих эмоций. А его смех или редкие улыбки были тяжёлыми, но приятными по весу, Юнги, потресканный, был раздавлен.       Когда Юнги проводил Чонгука, он вернулся в вагон и тут же начал наводить порядок, пока у него, замотивированного, были силы и желание. Завтра и послезавтра у него не будет на это времени, а пригласить к себе Чонгука он очень сильно хотел. Очень. Он вряд ли чем-то сможет развеселить его здесь (если только не учитывать пару настольных игр, которые Юнги стащил из чужой квартиры), но надеялся рассказать ему свою историю и выпытать что-нибудь ещё из Чонгука, он хотел сблизиться с ним так, как позволяла только физика. Но больше всего ему хотелось поцеловать его. Почему-то Юнги был уверен, что Чонгук очень чувствительный и отзывчивый телом. И губы у него наверняка ватные. А талия – кусок точёного мрамора.       Юнги отложил в сторону одежду, которую требовалось постирать, отсчитал на это деньги (незапланированная стирка отдалила его от зимней куртки), выкинул мусор, забил гвозди в отошедших досках, тщательно проветрил вагон и подставил тазик под отверстие на крыше, чтобы в случае прихода Чонгука их не встретили лужи и тухлый запах. После пятого проветривания Юнги всё ещё не мог отделаться от еле уловимого запаха плесени и сырости, но надеялся, что через два дня он испарится.       Он всё ещё опасался подходить к Чонгуку в школе, потому что тот всегда находился в компании Чимина и Тэхёна, которым Юнги не доверял, потому что слышал о том, что они иногда вытворяли. И Юнги был вынужден отклонить предложение друзей устроить очередную вечеринку с веществами на квартире у Бериллия в честь выхода из тюрьмы его любимого дилера. Очень привлекательно, но Юнги не прекращал думать о том, чтобы поцеловать Чонгука, и он должен быть трезвым в этот день, не мог опозориться. Иногда они переписывались по телефону, но между их «Доброе утро» и «Добрый вечер» могла существовать целая пропасть. Во время перерывов между уроками Юнги выбирался в коридор, как сталкер на вылазку, и высматривал Чонгука, а потом следовал за ним и подглядывал. Если Чонгук замечал его, то просто молча смотрел на него несколько секунд (но не в глаза) и отворачивался, словно терял интерес. Недостижимый.       В пятницу они встретились возле остановки, Чонгук был ещё более застенчивым и молчаливым, чем прежде, и теперь он чаще отвечал взглядами, жестами, плечами или вздохами, чем словами. Юнги это не переставало волновать. Чонгук редко высказывался о делах в доме и школе; если Юнги интересовался его настроением, то всегда слышал дежурное «Всё хорошо». Юнги не доверял людям, когда они говорили, что с ними всё хорошо. Никогда и ни у кого не бывало всё хорошо. Что-то «плохо» обязательно происходило. И от того, как настойчиво врал Чонгук, он только сильнее выдавал себя. Сильнее, чем выдал его запах ацетона. Смердящий запах боли, которую он не выносил из себя. Чонгук выглядел сонливым и замкнутым, усиливалось ощущение того, что он присутствовал где-то за пределами их беседы, словно он незаметно встал со стула и вышел из комнаты куда-то без предупреждения.       Они пробрались через отверстие в заборе, которое Юнги давно прикрыл фанерой по просьбе местного бездомного, потому что только так сотрудники железной дороги не находили их укромное место. Через несколько минут они шли между рядов поездов, которые уже были небезопасны и которые не планировали больше использовать, и на Чонгука их вид навеивал тоску, потому что чувствовал себя таким же пустым и ненужным. И на самом деле, ему очень приглянулась идея жить в вагоне. Это место было как раз для него. Где нет людей, где нет городского шума. И только уже по одной этой вещи он считал Юнги неподдельным романтиком. Чонгук хотел зарыться в его объятия, как крот в землю.       — Ладно, ты так сильно напрашивался ко мне, — Юнги остановился возле вагона с закрытыми изнутри окнами. Чонгук заинтересованно оглядывал поржавевшие стены и дверцу, за которую ухватился Юнги. — Только теперь у тебя нет пути назад, понял? И не смей смеяться надо мной.       И не подумал.       Не посмел бы.       Юнги приоткрыл дверь, настороженно принюхался, быстро оглядел вагон изнутри и, убедившись, запрыгнул, подал руку Чонгуку – он сильно стиснул пальцы, чтобы ощутить его призрачное существование хоть как-нибудь, – включил светильник, неловко улыбнулся и, потерянный, обошёл по периметру, параллельно отыскивая что-то, что могло вызвать в Чонгуке отвращение.       Чонгук молча разглядывал вагон, он не выражал свои мысли ни словами, ни взглядами; не лицо, а натянутое на деревянную раму полотно. Его нельзя было предугадать, возможно, Юнги впервые в жизни прокололся, и Чонгуку, возможно, претило такое место проживания. Он сдвинулся с места и, заведя руки за спину, прошёлся от одного угла в другой, как по галерее.       Чонгук разглядывал развешенные плакаты и понимал, что Юнги увлекался такими группами, как Slipknot, Rammstein, System of a Down, Sum41, Placebo и The Rasmus. Чонгук знал каждую группу, каждый их альбом, и если у него были карманные деньги, то старался купить диск или кассету с записью их выступлений. И тот факт, что они имели одинаковые музыкальные вкусы, не мог не затронуть душу Чонгуку. Это волновало его, как причал во время шторма. Плакаты Юнги наклеивал друг на друга, и если край плаката отрывался, то он заклеивал его уличными наклейками. В углу напротив двери стояли два пакета, набитые одеждой, возле них стояли тапки, стакан с принадлежностями, рулоны бумаги, баночки с нечитаемыми этикетками, маленький светильник, несколько журналов, кубик-рубика. В вагоне была одна табуретка, на деревянных паллетах вместо кровати лежал матрас, обтянутый постельным бельём, в самом центре вагона стоял тазик, возле стены с матрасом стояла наспех соображённая полка (подобие прикроватной тумбочки), на ней умещались блокнот с ручками, курительная трубка, кольца, зажигалки, две закрытых бутылки с пивом, пачка карт, неисправные наручные часы, маленький фотоальбом, покрытый воском свечи, и зеркальце.       Чонгук изучал внутренности вагона на манер художественного критика и рассматривал каждый угол, как намёк на произведение искусства. Он искренне восхищался тем, как Юнги удалось комфортно обставить место, которое вовсе не пригодно для проживания. И Чонгук смело назвал бы вагон гораздо уютнее собственной комнаты, в которой есть и кровать, и полноценная тумбочка, и шкаф, и рабочий стол, и полки с комиксами, и ковёр, и тепло. Он очень хотел бы остаться здесь навсегда. Ему нельзя возвращаться домой. Они выбьют из него «всё дерьмо», как выражался отчим. Если и возвращаться, то только ночью, когда они будут спать. Они не разрешали ему сегодня идти куда-то после занятий, но Чонгук не мог упустить возможность оказаться в «доме» Юнги. Это желание было превыше страха.       — Ну, что скажешь? — отважился Юнги, замерев в дальнем углу вагона, он вынул из пакета ещё один светильник на аккумуляторе, зажёг его и опустил возле кровати. Стены окрасились в тёмно-желтый.       — Здорово.       — Правда? — Юнги очень сильно волновался, потому что Чонгук так долго молчал, что ему стало не по себе. Но теперь он уверен: Чонгук и вправду в восхищении. — Я так переживал. Потому что, ну, ты же типа из обеспеченной семьи.       — Но как ты выживаешь?       — Да не сказал бы, что есть какие-то сложности. На станции работает сводный брат моего отца, он знает о моей ситуации и говорит, что я могу жить до тех пор, пока поезда не сдадут на переплавку или не отправят в другие города.       — Нет, но тут удобно?       — В плане? — не понял Юнги и снял с себя куртку, бросив её на пакеты с одеждой, а потом, вспомнив, вынул оттуда зажигалку, принявшись крутить её между пальцев. Если бы тут не было Чонгука, он сбросил бы её прямо на пол, как кожу. Вешалки или крючка у него не было.       — Как тут мыться? Ходить в туалет? Спать? Есть? — с каждым озвученным вопросом Чонгук становился более растерянным, казалось, его любопытству не было конца. — А электричество? А трубопровод? А мусор?       — Какой ты внимательный, — с одобрением удивился Юнги, стянул обувь, надел тапки, а затем подошёл к Чонгуку и предложил ему лишнюю пару тапок на замену кроссовкам, он согласился и отправил свою куртку на те же пакеты, решив, что это его альтернатива вешалки, на пол аккуратно поставил рюкзак. — Ну, мусора у меня не так уж и много, я же не разбрасываю его, а распределяю и выношу в баки на станции по пути на работу или в школу. Мыться я хожу в общественные бани, умываюсь в туалете для сотрудников вокзала. Но вот с электричеством проблемы, телефон заряд едва ли держит, он уже старенький, и мне приходится чётко контролировать, сколько я сижу в нём. Светильники держатся на аккумуляторе, с этим проблем нет. Еду я покупаю такую, чтобы на неё не уходила посуда, которой у меня, в принципе, нет, кроме кружки и столовых приборов, — и он искренне и по-доброму засмеялся, уперевшись руками в бока. — Но чаще всего я покупаю еду в супермаркете и ем её прямо там. Что ты ещё спрашивал?       — Тебе тут не холодно?       — Зимой жутко холодно. А летом невыносимо жарко. Поэтому осень и середина весны для меня идеальное время.       — А сон?       — Да вот, на матрасе. А когда я выполняю домашку, я просто усаживаюсь на матрас, закидываю на колени доску и пишу. Ах, шея часто устаёт от этого, — Юнги, почувствовав фантомный дискомфорт в шее, потёр выпирающие позвонки. — Короче, сложности есть, но их легко исправить, если есть желание. А оно у меня есть. Только выбором я обделён. Так что не ною и не жалуюсь. Да, было бы удобно, если бы я жил в доме, но как-то так.       Чонгук задумчиво надул губы, заново осматривая вагон, а потом взгляд его прополз сороконожкой по запястью Юнги, и он увидел фенечку, которую подарил ему в трамвае. И он смутился.       — А где твои родители? — задал вполне очевидный вопрос Чонгук, но уже спустя секунду пожалел о нём. Наверняка на то были свои причины, и он вполне догадывался о них, потому что ничего другого в голову не приходило. Но, может быть, Юнги воспитал в себе дух протестанта и просто из воли к суровой жизни ушёл изучать остальные её грани? Может быть, родители Юнги с нетерпением дожидались его в трёхэтажном доме и каждый день посылали ему письма с просьбой вернуться?       Бред.       — М, они погибли давно, — без тени сожаления или тоски произнёс Юнги, полутон безразличия лёг пятнами теней на его лицо, и это пугало. Такую ледяную сдержанность можно было выковать только под молотом глубокой душевной боли, которую он ни с кем больше не мог разделить. Чонгук из другого угла вагона услышал эхо наковальни.       Юнги безразлично пялился в потолок, а когда ему это наскучило, он улёгся на матрас, подбил подушку и подложил руки под голову.       — Как?       — Сгорели.       — Как?       Больше Чонгук не чувствовал стеснения или необходимости быть более тактичным, и это нравилось Юнги. Он ненавидел людей, которые в попытке выразить мнимое сочувствие старались высказывали слова поддержки или говорили аккуратно. Юнги давно это уже пережил. Через минуту им уже было всё равно на его жизнь, и Юнги ненавидел вести с ними подобные диалоги, а в Чонгуке он чувствовал неподдельный интерес. Интерес археолога, интерес кладоискателя, интерес физика-теоретика, интерес астронома. Он обязательно докопается до истины, даже если его остановят, он будет неотступно давить своими вопросами, потому что он желал знать о Юнги всё. Юнги это чувствовал и позволял разглядывать свою подноготную под хирургической лампой.       — В доме была старая проводка. Их спальня была на втором этаже, это случилось поздно ночью, я в это время только возвращался с подработки...       — Кем? — несдержанно перебил его Чонгук, он чуть сжался, чтобы визуально уменьшиться в размерах, и просунул руки в задние карманы джинсов.       — Я подрабатывал тогда доставщиком. Платили мало, но мне этого хватало. Мне и родители карманные деньги давали, но я хотел сам зарабатывать. — Юнги опустил взгляд на носки Чонгука с Железным Человеком и быстро отвернулся, чтобы он не заметил его умилённую улыбку.       — Клёво. — Безэмоционально, но Чонгук был в глубоком восхищении.       — Я подъезжал к району, когда мимо пронеслась полицейская машина. Тогда я почему-то был уверен, что что-то случилось именно в моём доме. Не знаю, не могу назвать это интуицией или хорошей чуйкой. Просто сердце тогда ёкнуло и я подумал: «С твоими родителями случилось несчастье». Просто как факт. И у меня было несколько минут к этому подготовиться. Я тогда по пути домой навернулся, плечо долго болело. Когда подъехал, было уже слишком поздно.       — Понятно.       — Прошло достаточно времени, я не размазывал сопли, пришлось быстро собраться с мыслями и решить, что я буду делать дальше. В детский дом я не хотел идти, и на меня тогда оформил опекунство брат моего отца, но я не собирался сидеть у него на шее, потому что у него четверо детей и жена-инвалид. Я так ему и сказал, что буду заботиться о себе сам и что я всегда помогу ему, чем смогу. Так что если случится что-то ужасное, то я всегда могу пойти к своему дяде.       Чонгук больше не знал, что добавить к своему «понятно», не знал, как выразить свои эмоции, но очень сильно нуждался в этом. Чтобы Юнги понял, что ему не безразлична его история, чтобы он понял, что он в случае несчастья мог обратиться и к нему за помощью, чтобы при первой серьёзной беде он позвонил именно ему, а не сорвался к своему дяде. Именно в этот момент Чонгук навсегда убедился, что таких людей, как Юнги, создавал северный ветер. Они становились личностями через боль в одиночестве и отсутствие ориентира по жизни. Юнги лишился родителей в таком раннем возрасте, и возможно, он был бы другой личностью, если бы не такой исход судьбы. Возможно, они никогда бы и не встретились, если бы не гибель его родителей. Чонгук не знал, что думать на этот счёт.       — Что ж, начало для прекрасного вечера заложено, — подметил Юнги и оглянулся на Чонгука, всё ещё застывшего возле двери в ожидании команды. — Чего ты там встал? Проходи, не стесняйся, чувствуй себя как дома, если так можно сказать. Мне тебя здесь нечем развлекать. Телика у меня нет, компьютера тоже, комиксы я не читаю, музыкальный проигрыватель тут в принципе существовать не может... сложно, да?       — Поговорим.       — Ну, учитывая твою болтливость, наша встреча затянется на целый день, да? — хрипло рассмеялся Юнги без желания задеть Чонгука, потому что своё молчание он компенсировал талантом слушателя и верностью. Он знал, что, если Чонгук к кому-либо привяжется, он ни за что не оставит его.       В их беседе главную роль на себя взял Юнги: он первым цеплял темы для обсуждений, вытягивал из Чонгука ответы, задавал ему личные вопросы, которые вгоняли того в краску, вспоминал анекдоты и выдёргивал воспоминания из прошлого. Чонгук сидел на табуретке напротив матраса, сложив руки на коленях, теребил рукава водолазки, разглядывал свои пальцы и время от времени поднимал глаза, чтобы снова взглянуть на вагон и найти для себя что-то новое. Теперь он напоминал смотрителя в галерее, который следил за порядком. Для него вагон Юнги – это материнская шкатулка, набитая украшениями. От разнообразия разбегались глаза, и одна вещь отвлекала от другой, утаивала что-то более ценное и великое. К примеру, Чонгук не сразу подметил спрятанный пакетик с дозой за пакетом с одеждой. Он знал, что в том пакетике – вещество, ведь вряд ли кто-то мог хранить в зиплоке лекарства или стиральный порошок. Только из уважения Чонгук не стал акцентировать на этом внимание и сделал вид, что не заметил.       Юнги всё ещё продолжал баловать Чонгука своим присутствием, голосом и мыслями вслух. Он уже ничего не стеснялся и вываливал наружу самые непристойные истории из своей жизни. Вспоминал ситуации, в которых выставлял себя не в лучшем образе, и смеялся с них, иногда поднимая голову и поглядывая на Чонгука, чтобы убедиться, что он всё ещё слушал его. Их разговор напоминал ему приём у психолога. Те самые кабинеты, в которых психолог усаживался в кресло, а пациента укладывал на чёрный кожаный диванчик, на котором взгляд – в потолок, а переживания – наизнанку. Юнги заметил это вслух, и Чонгук снова смутился, сменил свою позу, закинув ногу на ногу, но буквально пару минут спустя вернулся в исходную позу – словно наготове, словно он был в ожидании неприятности и был готов сбежать в первую же секунду опасности, – и Юнги понял, что это уже у него привычка, сформированная силой извне. Он подозревал в этом его родителей и снова загорелся ненавистью к ним. Как же сильно Юнги хотел уберечь Чонгука от боли и несправедливости. Разве можно было позволять себе так обходиться с ним?       — Как так получилось, что ты ещё ни с кем не встречался? — удивился Юнги, когда выяснил, что у Чонгука не было отношений и полового опыта. Хорошо. Возможно, с последним пунктом не стоило торопиться, но всё же Чонгук безумно привлекательный парень.       Чонгук дёрнул плечами. Наверное, это его и не интересовало.       — А ты?       — Да, отношения были, самые короткие «отношения» у меня были в начальной школе. Одна девчонка пообещала мне сыграть свадьбу, а потом я её в коридоре увидел, как она с моим одноклассником обручилась. Кольца из жвачки.       — А самые долгие?       — Ну… год, наверное. Меньше. Да. Девять месяцев, потому что… — Юнги задумался. — Потому что мы начались встречаться с ней весной, да, точно, а перед новым годом я расстался с ней – мне не хотелось ей подарок дарить, настолько она меня выводила из себя.       — Ого.       — Тебя разве не интересует вся эта тема?       Чонгук помотал головой.       — Почему? Все те, с кем я общаюсь, хотят встречаться или уже встречаются. Возможно, они даже выстраивают иллюзию отношений или стремятся к намёку на близость. Я не особо стремлюсь к этому, но если меня заинтересует какой-то человек, то я постараюсь его добиться.       — Как ты это понимаешь?       — Что мне кто-то нравится? — уточнил Юнги, невинно и широко раскрыв глаза и приподняв брови. — Обычно мне хочется поцеловать человека.       — Человека?       — Ну не животное же.       — Почему именно не девушку?       — Да я и не гомофоб. У меня нет такой жёсткой установки в голове. Ты никогда не встречал такого человека, которого хотелось обнять и поцеловать? А потом попробовать заняться с ним сексом?       Чонгук смущённо поджал губы, опустил голову, поглядев себе под ноги, и промолчал. Он вспомнил свой первый поцелуй, но ни к чему подобному его не тянуло, всё сделали за него. А вот с Юнги он что-то подобное испытывал. Не хотелось покидать его, с ним весело общаться, но на большее он рассчитывать и не мог: такие, как Юнги, никогда не заинтересовывались в романтическом плане такими, как Чонгук. Даже если предположить…       — Ты чего умолк? Тебе неприятна эта тема?       …что они сблизятся, то Чонгук не сможет даже оголиться перед ним. В его семье такое порицалось, перед Чонгуком они никогда не показывали свои чувства и ругались вслух, когда на улице видели людей, которые шли под руку или целовались в укромном месте.       Юнги намеренно старался вывести Чонгука на этот диалог, чтобы выяснить у него его предпочтения, но он с каждой секундой закрывался всё сильнее и сильнее, и было непонятно: либо неприятно, либо стеснялся. Его знакомые знали только самую поверхностную информацию о Чонгуке, а в школе его не замечали за флиртом даже с одноклассницами. Были какие-то девчонки, которые интересовались, встречался ли с кем-нибудь сейчас Чонгук или нет, но на этом их расспросы заканчивались.       — Хочешь пиво? — Юнги случайно вспомнил, что он специально через друзей купил для себя и Чонгука две банки пива. Они дожидались своего часа на его тумбочке.       — Пиво? — по-детски удивился Чонгук, выгнув брови. Когда он только осознал суть вопроса, у него в руках уже была одна банка. Тёплая. И что ему делать? С этим немым вопросом в глазах он почти что посмотрел на Юнги, но не смог. Он так и остался сидеть с закрытой банкой.       — Не верю, что ты не пьёшь, — с кровати уверенно заявил Юнги. Он лежал на подушке, закинув руку за голову, указательным пальцем свободной руки он дёргал язычок жестяной банки. Нервно. — Не планирую тебя спаивать, не подумай, просто дружеский жест.       Чонгук всё ещё не знал, как ему поступить. По правде признаться, он и вправду почти не пил, это было только пару раз, когда Чимин и Тэхён смогли уговорить его. И для них это тоже было удивлением, потому что у человека с зависимостью не могла быть только одна плохая привычка. Ему не понравился ни запах пива, ни вкус, ни то, как часто ему приходилось отлучаться помочиться. Если он будет пить здесь с Юнги, то ему обязательно потребуется сходить в уборную, а её здесь нет. По близости, как в обычной квартире, точно нет. Когда он думал обо всём этом, его рот скривился, словно всё это было ему неприятно.       — Но если ты не хочешь, то так и скаж...       — Хорошо.       — Помочь открыть?       Чонгук мягко кивнул. Он уже почти что был готов отказаться от предложения, но после слов Юнги понял, что не сможет. Как он мог отказывать человеку, который был так добр к нему? Тогда Юнги может перестать с ним общаться, ведь наверняка у него было много других друзей, которые согласны на более безумные вещи, чем Чонгук. И заставлять их ничего делать даже не надо. И он не хотел бы, чтобы общение между ними так быстро прервалось, поэтому делать было нечего. Юнги зацепил телефон с тумбочки, недолго провозился в нём, отвечая на сообщения, а потом включил музыку, это были Linkin Park, Чонгук это точно знал, но он постеснялся спросить, постеснялся заговорить о том, что эта группа тоже ему нравилась. Чонгук пил неторопливо, делал маленькие глотки и постоянно смотрел по сторонам, но не на Юнги, который пялился в потолок, раскинув руки в стороны. Его банка с пивом стояла у него на груди. Чонгук хотел предупредить его, что она уже почти что упала, но опять постеснялся. Снова заткнул себя пивом.       Чонгук не совсем любил состояние опьянения, не то чтобы он вёл себя как-то странно или провокационно, но было что-то, что отличало его от обычного Чонгука, и он этому завидовал. Завидовал сам себе? Потому что, пьяный, он легче шёл на контакт, он чаще улыбался и позволял к себе прикасаться, для трезвого Чонгука это всегда было что-то вроде испытания на храбрость. Юнги начал тихо подпевать песне, двигая руками в воздухе и делая вид, что он играл на барабанах. Он полностью допил своё пиво, сжал банку и отставил на тумбочку. Его худые руки резво дёргались в воздухе, на его запястьях были напульсник и браслеты с черепами, запястья были такими утончёнными, но на ладонях вздулись вены, и Чонгук был увлечён этим контрастом. Юнги выглядел слабым из-за своего веса и комплекции, но очень часто он доказывал своими поступками обратное. Он часто рассказывал, как дрался с кем-то, или поднимал что-то, что для Чонгука было тяжёлым, и это не могло не восхищать, потому что тогда Чонгук чувствовал себя под надёжной защитой.       — А тебя вообще что привлекает в девчонке? Ну, в человеке. — Юнги понизил громкость на телефоне.       — Я не знаю. — Чонгук качнул в руке банкой пива, она была наполовину опустошена.       — Хм... ну, для тебя внешность имеет значение?       Чонгук не ответил. Он никогда об этом не задумывался. Просто видел человека, общался с ним и понимал, что он ему нравился. Но теперь после вопроса Юнги он попытался как-то проанализировать свои предпочтения. Юнги приподнялся на локтях и заметил задумчивость на лице напротив, а потом ухмыльнулся: в такие моменты Чонгук был очень сосредоточенным, настолько, что не замечал, как на него пялились.       — Давай я начну. Человек. Да. Для меня внешность не на первом месте. На первом месте у меня доброта. Это самое главное качество, без этого я даже с человеком дружить не смогу. Есть бессердечные люди, знаешь? Есть безразличные. Есть двуличные. Для меня это фу. Доброта, да. Отзывчивость. — Юнги уселся на кровати в турецкой позе, он взъерошил волосы на голове, они выглядели небрежно, но очень очаровательно. — Потом уже да, внешность идёт. Потом сообразительность. Просто для меня сложно, когда человек долго догоняет до чего-то. Тугодумы выносят мне мозг своей медлительностью. А ещё меня привлекают люди, которые, знаешь... которых нужно оберегать. Не беззащитные. Нет. Сильные люди тоже нуждаются в чьей-то защите, а когда человек не позволяет мне этого делать, то я постепенно утрачиваю интерес. Не знаю, я вот так устроен. Ну... не скажу, что я тот, кто привык вечно всё контролировать, следить за жизнью этого человека и не давать ему возможности делать лишний шаг, но я должен знать, что этот человек в безопасности. Мне нужно знать, что этот человек рядом, чтобы я мог его уберечь.       И если бы Юнги спросили, описывал ли он какого-то конкретного человека, то он честно так и признался бы. Для него Чонгук был идеальным типом парня. Эталон добросердечности, красоты, нежности и хрупкости. Он считал, что Чонгук был очень сильным мальчиком, сообразительным, но неуверенным. Первое время Чонгук пытался подавлять инициативу Юнги, и было понятно, что он просто защищал себя и своё личное пространство, но со временем, когда Юнги удалось завоевать его доверие, Чонгук позволял гораздо больше. Он доверял выбору Юнги и шёл за ним, даже не спрашивая. Он не был совсем пассивным, но их интересы часто пересекались, и в ссорах не было никакого смысла, более того: Чонгуку нравилось, когда за него решали. В бытовых вопросах он часто терялся, он выглядел так, словно нуждался в поддержке, даже если это был просто выбор на кассе. Юнги считал, что они идеально подходили друг другу, дополняли, и никто из них не был против. Юнги никогда не уставал заботиться о нём, и это приносило ему наслаждение.       Тогда в коридоре он заметил его только из-за внешности, но не прогадал. Если бы характер Чонгука не был таким, каким он был на самом деле, то Юнги очень быстро разочаровался бы в нём и не пытался даже наладить с ним связь. Но он писал ему почти что каждый день, старался узнавать, как его дела, дома ли он и чем он занимался. Если бы Юнги был неинтересен Чонгук, то стал бы он выпрашивать у него разрешение позвонить ему? Он хотел слышать его постоянно, хотел ощущать его рядом с собой, но неудобство заключалось в том, что Чонгук крайне долго отвечал: очень часто он либо забывал телефон дома, либо забывал зарядить его, либо просто оставлял в столе и не обращал на него внимание. И обычно Юнги это злило, если он был в школе, то приходил к его классу и выманивал или просто убеждался, что с ним всё в порядке, и уходил обратно к себе.       Если рядом с Чонгуком не было друзей, то это означало, что в школе он был сегодня один, потому что в другом случае он от них не отходил. И тогда за ним приглядывал Юнги. Высматривал его в коридорах и следил за людьми, которые к нему подходили. Он знал, что Чонгук встревал в какие-то проблемы не по своей инициативе, так что Юнги должен был быть где-то поблизости. Если замечал что-то неладное, то либо подходил к нему, либо издалека делал так, чтобы к нему эти люди больше не подбирались. Юнги не со всеми мог по-дружески договариваться, и драться ему совсем было нельзя, иначе его просто исключат, поэтому просто подключал своих знакомых. Единственное, конечно, Юнги не знал, что происходило в кабинете Чонгука на занятиях и как обращались с ним преподаватели, это нервировало его.

♬ shiloh dynasty - again ♬

      И чаще всего Чонгук просто отсиживался у себя за партой заткнувшись наушниками. Сидел на заднем ряду, отвернувшись к окну, и ни на кого не обращал внимания. Тогда Юнги был спокоен. Иногда он просто смотрел на него и не подходил, хотя все уже в классе Чонгука были в курсе о Юнги и обсуждали их дружбу. Они выглядели противоположностями: один из обеспеченной семьи, другой без родителей, один ответственный ученик, другой на подработке, один был одет с иголочки, а у другого то галстука нет, то рубашка мятая, то кроссовки грязные, то волосы не расчёсаны. Но в плане выбора друзей что-то их, конечно, объединяло. Часто, чтобы заговорить с Чонгуком, приходилось искать какой-то предлог, его надо было заинтересовать, потому что если Юнги подходил и спрашивал, как его дела, то он отвечал, что у него всё хорошо, и отворачивался. Иногда Юнги обменивался с Чонгуком дисками с музыкой, возвращал ему мангу и вытягивал на обсуждение, иногда показывал ему свои рисунки, которые нарисовал не на трезвую голову, иногда звал его с собой вместе что-то употребить.       Могло показаться, что Чонгуку Юнги совершенно не интересен, но он просто не знал, как с ним общаться, боялся сказать что-то не то. Да и всё равно всё ещё не понимал, почему Юнги в принципе хотел дружить с ним. Это что-то противоестественное. Вот это склизкое ощущение копилось внутри груди, как будто ему было что-то нужно от него, но что? Как будто он поспорил с кем-то. Но ради чего? Юнги привлекал его, но вместе с тем и пугал этой неизвестностью. Через те же самые мысли он проходил тогда, когда к нему приставали Чимин с Тэхёном. Может быть, он был не таким уж и безнадёжным?       — Так что, надумал? — Юнги вернул их двоих в реальность. — Пиво ещё хочешь?       — Я... не допил.       — Если не хотел, то так бы и сказал. Просто предложил, — Юнги встал с матраса и потянулся к Чонгуку за банкой, но он увернулся.       — Выпью. Я выпью. — И в доказательство за несколько больших глотков опустошил банку. Вот блин. Скоро он захочет в туалет. Не надо было торопиться. У него загорелись щёки.       — Ты всегда краснеешь, когда пьёшь? — ухмыльнувшись, спросил Юнги. Чонгук выглядел таким очаровательным.       — Не знаю.       — Так что тебя привлекает в человеке? В романтическом плане.       — Доброта.       — Так. Отлично. Уже что-то. В этом мы с тобой похожи.       — Всё.       — Всё?       — Да.       — Блин. Нет. Так не хочу играть. Внешность?       — Нет.       — Ого. Знаешь, я привык, что обычно красивые люди ищут себе в партнёры красивых людей. А я красивый?       Чонгук смутился, он начал нервно теребить банку, царапать её и сжимать. Его губы были поджаты. Он считал Юнги невероятно красивым человеком, но мог ли он признаться ему в таком? Обычно друзья говорили о таком? И Юнги решил, что у Чонгука было другое мнение, он прокашлялся.       — Ага. Забыли. Эм... храбрость?       — Может быть.       — Сила?       — Да.       — О, прикольно. Имеешь в виду, физическая сила?       — Не знаю.       — Угу... так. Сексуальность?       — О, н... нет. Нет!       — Чувство юмора?       — Да.       — Нежность?       — Да...       — С заботой?       — Да.       — Решительность?       — Да.       — Интеллект?       — Нет.       — Порядочность?       — Да. И люди, которые матерятся...       — Тебе не нравятся, да?       — Да.       — Ага, я заметил твою реакцию на людей, которые матерятся, хах. Но ты, между прочим, смеёшься, когда я рассказываю что-то и матерюсь.       — Ты смешной.       — Ты считаешь меня смешным?       — В... в хорошем плане.       Юнги, довольный, улыбнулся. Раз Чонгуку нравились люди с хорошим чувством юмора, то это было хорошим знаком.       — Хм, может, тебя привлекают формы?       — Формы? — Чонгук полностью сжал банку в руках, но ему требовалось сделать это ещё раз, и ещё раз, и ещё раз. Он так сильно нервничал из-за этого разговора. А что, если он скажет что-то не то?       — Ага. Сиськи. Жопы. Ножки. Ты предпочтёшь сиськи или жопу?       Чонгук состроил такое выражение лица, будто это его оскорбило. Очень сильно. Он был возмущён, никогда он не справлялся с такими откровенными разговорами. Чимин и Тэхён с лёгкостью могли отвечать на любые провокационные вопросы и оборачивать всё в свою сторону, но Чонгук не умел так, и он им искренне завидовал. Он так и остался сидеть со своим глупым по его мнению лицом, пока вагон не заполнил хохот Юнги, который упал спиной на матрас и зашевелил ногами, схватившись за живот.       — Эй, твою мать, я забыл, забыл, что ты не встречался ни с кем! — его смех становился громче, и это вывело из себя Чонгука. Он был сильно задет этим.       — Ну и всё, хватит! — он резко повысил голос, вскочил на ноги и отбросил сжатую жестяную банку в сторону, его ладони закаменели в кулаки, у него задрожал подбородок, а рот некрасиво перекосило. Как же ему было обидно. И почему он только решил, что сможет подружиться с таким, как Юнги? Он был уродом. Никчёмным. Тупым. Слабаком. Он был ничтожеством.       Он ожидал насмехательств от одноклассников, от Тэхёна, от родителей, но никак не от Юнги. От него было слышать всё это в миллион раз больнее, чем от кого-либо другого. В его глазах он был гадким утёнком, с которым можно было просто пообщаться в шутку. Он не годился для дружбы. Он подходил для того, чтобы выслушивать чужие проблемы, чтобы над ним насмехались, чтобы его игнорировали, чтобы его избивали, чтобы его заставляли делать что-то неприличное, но не для дружбы, не для равного общения.       Юнги, встрепенувшись, сполз с кровати и подошёл к Чонгуку, почти дотронулся до его плеча, чтобы успокоить, но вовремя опомнился.       — Эй, Чонгук, ты чего?       — Ничего. Всё. Домой.       — Какое домой? Я тебя обидел?       — Нет.       — Так. Понял. Обидел. Чёрт. Ты это из-за моих слов? Я ведь... не думал шутить над тобой. Просто ты так забавно смутился, я ведь... Чёрт.       — Всё то ты и имел в виду. — Обида разгорячила его, он втянул щёки, сжав их изнутри зубами.       — Ну нет! Давай так уже обсудим: я тебя никогда и ни за что обижать не хотел и не хочу! Ты очень классный парень, поэтому это проблемы девчонок, что они упускают такого крутого перца, уяснил?       — Ты врёшь. Специально.       — Да смысл мне врать?       — Ты и вправду так считаешь?       — Определённо Чонгук. Клянусь.       — Я хочу в туалет.       — О? Хорошо, пойдём в туалет. Тут недалеко.       Когда наступило девять часов, Чонгук, с тревогой заметив на своих наручных часах с человеком-пауком время, сказал, что ему пора возвращаться, и Юнги был этим расстроен. Он был уверен, что Чонгук останется с ним подольше. Надеялся урвать как-нибудь у него поцелуй. Хотя бы крошечный. Или намёк на его возможность. Но Чонгук был непреклонным, его дома и так ждали неприятности, поэтому затягивать не стоило. Он сказал, что не может задерживаться допоздна. Из его немногословности Юнги понял всё, даже больше, чем хотел этого Чонгук. И тогда он без лишних слов отпустил от себя. Он решил проводить его до остановки, а потом попросил у него разрешение проводить его и до дома, но Чонгук на всё отвечал скромным «Нет».       — Мне понравилось.       — Ты такой странный. Кому вообще может понравиться вечер, где я только и делаю, что болтаю? Мне хотелось бы, чтобы в следующий раз ты что-нибудь рассказал о себе, — сейчас Юнги хотелось выкурить хотя бы одну сигарету наполовину, а второй половиной поделиться с Чонгуком. Чтобы фильтр из губ в губы. Он определённо хотел поцеловать его. У него очень привлекательные губы. Хотелось облизать их. Особенно эта родинка под нижней губой. Она такая очаровательная.       Какой же он красивый.       Но как сильно хотелось поцеловать.       Чонгук, чувствуя на себя взгляд Юнги, смущался. Он чувствовал, как Юнги постоянно разглядывал его и даже не пытался это скрыть. Бывало, Чонгук задавал какой-то вопрос Юнги, а тот молчал какое-то время и смотрел на него так, словно Чонгук спросил что-то очень глупое и очевидное. Но казалось, что он смотрел с интересом, это ведь и вправду так было? Нет. Не могло быть так. Он урод. Он ничтожество. Он маленькая дрянь.       — Нет. Мне всё понравилось.       — Точно?       Поцеловать.       — Из тебя хороший рассказчик. Станешь диктором?       Крошечный поцелуй.       — Не знаю, если честно, я умею неплохо рисовать и люблю татуировки. Поэтому, может быть, в будущем я стал бы татуировщиком?       Они шли по мосту над дорогой, до остановки оставалось несколько минут. Погода была, несмотря на поздний час, тёплой. Город переливался под светом квартир, автомобильных фар и рекламных вывесок. Воздух был сухой. Только вдвоём. Чонгук шёл, опустив голову и ухватившись за лямки рюкзака. Юнги хотел ещё хоть как-нибудь продлить встречу. Он подошёл к перилам и подозвал Чонгука.       — Видишь вон то место возле гаража? — спросил Юнги и пропихнул свой указательный палец в железную сетку.       — Возле красного? — Чонгук оказался рядом. Когда он успел накинуть капюшон?       — Ага.       — Вижу.       — Там на днях труп нашли. Я мимо проходил, когда тебя провожал, смотрю, полиция, скорая, подошёл. Говорят, нашли труп женщины, разложилась уже почти вся. Вонь стояла – просто ужас.       — А что случилось? — Чонгук сощурился.       — Там не просто труп нашли, а по частям.       — Как конструктор?       — Типа того, — Юнги ухмыльнулся. — Причём труп как нашли: собака пакет распотрошила. Не ходи здесь один, ладно?       Чонгук кивнул. Он прикрыл глаза и прижался лбом к сетке, вцепившись в неё пальцами. Разговоры о трупах и смерти провоцировали в нём мысли о том, что он должен был умереть. Почему забрали жизнь именно этой женщины, которая наверняка хотела жить? Почему бог не может забрать жизнь у Чонгука, который ненавидел её и считал её незаслуженным даром? Видимо, бог уж слишком сильно занят, если не замечал такую пустяковую просьбу. Но как он отреагировал бы, если бы на него напали, как на эту женщину?       — О чём задумался? — Юнги повернул лицо к Чонгуку и заволновался, когда увидел его с закрытыми глазами. Он выглядел так, словно его начало тошнить.       Это была одна из тысячи мыслей, которую Чонгук не мог рассказать Юнги.       — Голова, — он открыл глаза и снова посмотрел на то место возле гаражей, а потом на дорогу.       — Болит? Это из-за пива?       — Нет. О чём ты думаешь, когда смотришь вниз с высоты?       — Ну… должен думать о страхах, но меня одолевает интерес.       Чонгук оторвался от сетки и покосился на подростка. Увидел его затылок. Какой же Юнги невероятный.       — Хочется спрыгнуть и узнать, насколько это больно – умирать. А ты?       Но Чонгук ничего не ответил, он жевал губы и думал о том, что же ему ответить. Он хотел умереть и пытался уже несколько раз, но он боялся умирать на виду у всех. Мосты его привлекали, а железные дороги вдохновляли, но он переживал, что может своим самоубийством принести кому-то неудобства. А что, если он упадёт с моста на другого человека или машину? А если поезда с пассажирами встанут из-за трупа на рельсах? Интересно, какой была бы реакция, если Чонгук предложил бы Юнги спрыгнуть вместе?       — Что будешь делать, когда придёшь домой? — поинтересовался Юнги, когда понял, что Чонгук так и не даст ему ответ, и оттянул напульсник на запястье, ощущался дискомфорт, этот напульсник был новым и не разношенным.       — Не знаю.       — А я почитаю, наверное, — соврал Юнги. Он знал, что сейчас пойдёт не домой, а на квартиру к друзьям. Два часа назад ему пришло сообщение: они его звали к себе. Он принялся разглядывать свою зажигалку, она уже вся была в царапинах. Её невозможно было отреставрировать, но этого и не требовалось.       Чонгук знал: сейчас он придёт домой, и они будут очень долго ругать его. Возможно, в ход пойдут кулаки. И он тоже соврал:       — Сяду играть.       — У тебя, вроде, есть сони и персональный компьютер?       — Я одолжил диск.       — Что за игра?       — Спайро.       — Ты никогда не приглашал меня в гости.       — Извини.       — Как-нибудь мы смогли бы сыграть с тобой вместе, не думаешь?       — Возможно.       Юнги задумался: не стал ли он из-за общения с Чонгуком говорить так же кратко, не стал ли он таким же немногословным? Чонгук напомнил о времени и попросил поторопиться. Ему хотелось уйти подальше от этого места, с которого он видел гаражи. Но он всё ещё не хотел оставлять Юнги. Они могли бы ещё так много всего обсудить. У них столько общего – просто не счесть.       — Так, значит, тебе нравятся добрые, решительные и сильные люди? Можно даже глупые. Да? Девушки. Да.       — Не знаю.       — И ещё... нежные и заботливые. Ты таких уже встречал? Свою девочку-мечту.       — Не знаю.       — Девочка-мечта, расскажи мне, как достать до тебя?       — А ты... ты встречал?       — Свой идеал?       Чонгук кивнул. Юнги потупил взгляд. Как Юнги мог сказать своему идеалу, что он и есть его идеал?       — Встретил.       — И вы встречались?       — Погода сегодня чудесная, — резко сменил тему Юнги, взглянув на тёмное небо, Чонгук сделал то же самое. Его руки были в карманах, пальцы сжимали железную зажигалку, а хотели бы сжимать ладони Чонгука. Он так хотел поцеловать его в голову, потрогать его волосы, прижать к себе, пока тут никого не было, завернуть в свою куртку.       — Да. Твой голос подходит для сказки, — неожиданно сказал Чонгук. Несмотря на сильный ветер и дрожащее тело, его голос оставался хоть и безэмоциональным, но твёрдым и спокойным.       — Думаешь? — Юнги начал обдумывать эту мысль, но они уже дошли до остановки, и, как на зло, сразу же приехал нужный автобус. — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я проводил тебя? — он проводил Чонгука до автобуса и сразу же заплатил за него, не обращая внимание на тихое возмущение с его стороны. — Я сейчас выхожу, погодите, — он спустился со ступенек, придерживая рукой дверь.       — У тебя смена.       — Ну, она же не с раннего утра.       — Спи.       — Ладно. Напиши, как зайдёшь домой, понял?       Чонгук схватился за лямки, мужчина за рулём выжидал, он ответил:       — Да.       — Чтобы не как в прошлый раз. Когда ты забыл отписаться, и я долго не мог заснуть из-за тебя.       — Да.       В прошлый раз Чонгук не забыл. Не смог. У него разбился экран на телефоне и потрескались кнопки, глубокие трещины были зашпаклёваны его слезами и кровью. Он старался отправить ему сообщение, сказать, что он вернулся и у него всё в порядке, но кнопки никак не реагировали. Чонгук тогда едва не сошёл с ума. Юнги улыбнулся, помахал рукой и ушёл. Наверное, он проведёт себя через тот же мост и остановится, чтобы ещё раз взглянуть на гараж, возле которого нашли труп женщины. Или, возможно, даже спустится, чтобы вернуться туда. Уже возле дома Чонгук вспомнил, что видел статью о найденном трупе. Его отчим читал газету, и Чонгук, когда завтракал, успел заметить фотографии на задней стороне листа.

✺—————⊰✫⊱—————✺

      На протяжение месяца Чонгук и Юнги продолжали встречаться и гулять, в основном им удавалось видеться три раза в неделю, и чаще всего встречи они проводили время в вагоне. На улице стало совсем холодно, Юнги попросил у дяди два обогревателя: один, что поменьше, на батарейках, а второй – на мощном аккумуляторе. Второй он включал только тогда, когда приходил Чонгук, чтобы ему не было холодно. На зимнюю куртку он так и не накопил, поэтому поверх школьной формы надевал ещё пару кофт, и тогда выживать стало проще. Вместо куртки Юнги купил себе тяжёлое зимнее одеяло, новые тапки для Чонгука, альбомы, чтобы научить его рисовать, и мулине, чтобы вместе с ним начать плести фенечки. Из дома Чонгук постепенно начал приносить что-то из своих вещей. Больше всего Юнги приглянулись его комиксы «Утиные истории», фигурки из манги «Блич» и старые неиспользованные наклейки с машинами. Ещё позже Чонгук подарил Юнги тёплые носки, шарф и пижаму. Подарил он их в своей обычной манере – без эмоций – так, словно это его совсем не волновало, словно он поделился тетрадью на занятиях или перекинулся парочкой фраз о погоде. Румянец проступал, но был незаметным под слабым светом светильников. Иногда Чонгук приносил еду из дома, которую не надо было разогревать, и кормил Юнги, говорил, что в школе не смог съесть всё в одиночку. Он знал, что Юнги – сильный человек, но разве сильные люди не нуждались в поддержке?       Чем больше они общались, тем сильнее влюбляясь друг в друга, даже не подозревая о взаимных чувствах. Юнги больше не спрашивал у Чонгука разрешение проводить его и каждый раз доводил до дома, даже если ему приходилось вставать рано утром; перед сном и по пробуждении интересовался его самочувствием (даже если он превышал свои ожидаемые траты на СМС) и откладывал деньги не на куртку, а на билеты на концерт The Gazette, о котором однажды упомянул Чонгук. Даже если на два билета не хватит, то купит хотя бы один для него.       И всё так же сильно грезил о поцелуе с ним.       Юнги всегда писал ему СМС, если они долго не виделись, или просто старался делать это просто так, утром или перед сном, потому что хотел ему писать. [Юнги]: «привет» «как ты?»

[Чонгук]:

«привет.»

«хорошо.»

«ты?»

[Юнги]: «никак. со скуки дохну.»

[Чонгук]:

«поэтому написал мне?»

      Юнги не хотел задевать такими сообщениями Чонгука, но и не хотел выдавать свои чувства. Он боялся. Любовь к Чонгуку была боязливой. Она была напугана. И он выдал что-то такое небрежное, как будто ему было скучно. Но это было неправдой, и Юнги уже пожалел, что написал именно так. Сейчас он сидел в чужой квартире, и они все были под веществами, но заострённая мысль о Чонгуке не давала ему покоя. Они пытались выбить у него из рук телефон, и он сбежал на балкон, закрыв за собой двери. [Юнги]: «не только» «я всегда хочу общаться с тобой» «ты интересный» «я хочу созвониться» «а ты?»

[Чонгук]:

«не знаю»

[Юнги]: «я тебе наберу через минуту»

[Чонгук]:

«хорошо»

      Чонгук ненавидел звонки, но с Юнги хотелось говорить часами, точнее, просто слушать его, потому что Чонгук всё ещё оставался странным и немногословным парнем, но это, кажется, идеально подходило для Юнги, которому всегда было что рассказать. У него были тысячи историй, которые он, возможно, уже рассказал десяткам людей, Чонгук понимал, что это, наверное, было правдой, но он тоже хотел быть частью его слушателей. Он знал, что Юнги душа компании, и возле него постоянно находились люди, но Чонгук не мог приблизиться к нему, потому что опасался и потому что чувствовал, что не достоин его. Это выбивало на слёзы. И когда в ванне думал о Юнги, когда волна мурашек пролетала от паха до головы, он всегда плакал. Он тварь. Он низость. Он ничтожество. И Юнги не мог бы быть с кем-то вроде Чонгука. Он рыдал и знал. Он знал это. Юнги делал ему больно, а Чонгук всё продолжал мечтать о нём.       О дружбе с Юнги Чонгук не рассказывал ни Тэхёну, ни Чимину, ни Сокджину. Когда он отказывал им во встрече из-за Юнги, то чувствовал себя скверно, но они не обижались и говорили, что, когда Чонгук захочет и будет готов, тогда он и расскажет им истинную причину. Почему-то он не хотел раскрывать им свой секрет. Юнги для него был чем-то сакральным, чем-то личным, чем-то, что он не хотел отрывать от себя. Возможно, Юнги стал его тринадцатой парой рёбер. Вросся, и организм принял его, не пытался отторгнуть или выплюнуть на асфальт.       — Ты когда-нибудь пробовал ложиться под поезд? — поинтересовался Юнги у Чонгука, когда они забрели к железной дороге.       — В смысле? — Чонгук, подавившись питьевым йогуртом, опешил: он не думал, что Юнги так открыто мог заговорить о суициде. Он совсем не был похож на такого человека, который хотел бы покончить с собой.       — О, нет, я не в этом плане, — рассмеялся Юнги, когда посмотрел на выражение недоумения на лице подростка. — Просто лечь вдоль, а не поперёк. Хм, знаешь, забавно. Чтобы покончить с собой под поездом, нужно лечь поперёк, а чтобы перерезать себе вены и покончить с собой, нужно резать вдоль.       — Нет, а ты?       До Юнги Чонгук редко забредал на железные дороги, его больше интересовали заброшенные здания и нелюдимые места. Там он чувствовал себя в комфортном одиночестве и мог побыть наедине с собой, и даже мысли о доме отступали на задний план: он становился исследователем и в заброшенных зданиях искал следы присутствия людей из прошлого.       — Пробовал.       — И как?       — Крышесносно. Это невозможно описать словами, нужно самому попробовать. Эмоции зашкаливают в такой момент. Я хотел бы разок попробовать лечь лицом вверх, но пока не набрался решимости.       — А зачем?       — Не знаю. Адреналин. Хочется иногда поближе подобраться к смерти и посмотреть, что там – за порогом. Это экстрим. И вполне доступный.       В этот раз Юнги отвёл Чонгука в место, где он иногда собирался со своими друзьями. Там они разводили костёр и употребляли до самого утра. Чонгук согласился, когда Юнги предложил пожарить на костре картошку. Чонгук обжёг себе все пальцы, но остался доволен: ещё никогда он не занимался в жизни чем-то подобным, и Юнги открывал ему жизнь с другой стороны. С ним не хотелось расставаться. Тогда он впервые понял то, о чём говорил Юнги, когда сказал, что именно благодаря желанию поцеловать человека он понимал, что влюбился в него. Чонгук сглотнул слюну, взглянув на губы Юнги. Они пили пиво и разговаривали обо всём подряд. Точнее, Юнги рассказывал, а Чонгук либо мычал, либо задавал короткие, но достаточно объёмные по смыслу и логике вопросы.       — А у меня получится?       — Уверен, что да. Хочешь попробовать сейчас?       Чонгук пропустил уже три поезда, но всё ещё не решался. Рядом с ним стоял Юнги, но не торопил, он старался подбодрить его и похлопывал по спине.       — Не переживай. Я показываю тебе проверенное место. Здесь глубокое место. Тут рельсы находятся высоко относительно шпал. И ляг обязательно головой навстречу поезду. Поток воздуха – штука страшная. И застегнись.       Невзначай он дотрагивался до ладони Чонгука, чтобы привлечь его внимание и указать на подходящий поезд. На пятом поезде Чонгук всё же решился: он встал на рельсы и посмотрел вперёд. Машинист сигналил, потому что был уверен, что это очередной самоубийца, и у него не было даже шанса вовремя затормозить. Свист разрывал уши Чонгука, когда он нашёл себя лежащим под мчащим поездом. Поезд ревел и вопил всем своим железом, Чонгук лежал плотно прижавшись к земле, он прикрыл голову ладонями и боялся, что сейчас какая-нибудь выступающая деталь зацепит его и пронесёт по всем рельсам. Не совсем о такой смерти он мечтал. Казалось, поезд летел бесконечно. Ветер залетел под кофту Чонгука и заморозил его спину. Пахло влажной почвой и костром. Пахло железом от поезда, камнями, топливом и смазкой для рельсов. Постепенно Чонгук начал расслабляться, в мыслях, конечно, телом он был всё ещё напряжён, но он наконец-то ощутил то, о чём сказал Юнги: это было что-то непередаваемое. Энергия захлестнула его, она проникала в его вены под ритмичное движение колёс. Кажется, это был грузовой поезд. Под телом земля вибрировала, а уши заложило, сердце смертельно ухало в грудной клетке.       Чонгук понял, что можно двигаться, только тогда, когда к нему подбежал Юнги и, схватив за плечи, дёрнул вверх. Он громко смеялся и тормошил его в стороны, говоря о том, что им повезло, что состав не остановился, сказал, что, скорее всего, машинист увидел, что Чонгук лёг вниз, и решил не нарушать график. Он испытывал и пережитый страх того, что поезд зацепит его и убьёт, и выброс адреналина, и дикую любовь к Юнги, настолько сильную, что он хотел наброситься его и расцеловать, но его хватило только на то, чтобы улыбнуться в ответ и загрести Юнги в медвежьи объятия. Юнги умилился: Чонгук обнимал его, как ребёнок, они были одинакового роста, но всё равно Чонгук чуть приподнялся на носках и закинул руки на плечи Юнги, сцепив их кольцом на шее и прижавшись всем телом, его нос уткнулся в ключицы, и так тепло от этого стало, что не хотелось выпускать. Юнги, обнимая Чонгука за талию, начал медленно сдвигать их в сторону, подальше от рельс. Он тяжко дышал, наверное, от переизбытка эмоций, и Юнги его понимал. Плюшевый Чонгук.       — Давай-ка лучше сойдём с путей.       Они вернулись к своему месту, и Чонгука продолжало трясти, хоть он и сидел вплотную к костру. Юнги дал ему свою ветровку, а сам остался сидеть в водолазке и свитере поверх.       — И что, каково было?       — Улётно!       — Я рад за тебя. Это круто, но я стараюсь редко таким заниматься. Удачей пользоваться лишний раз не хочу. Всё же однажды это может привести к печальному концу. Да? О чём ты думал, пока лежал?       — О доме.       — Вот как. Почему?       Чонгук снова проигнорировал вопрос. Не хотел на него отвечать. Он думал о доме не потому, что боялся умереть и не попрощаться, а потому, что страх перед семьёй был сильнее движущегося поезда. Поезд ему буквально душу наружу вывернул, но он всё ещё не хотел возвращаться домой. Юнги гордился им?       — Нам в школе задали выучить стихотворение. И у меня опять будет низкий балл.       — Почему? Ты не выучил его? — Юнги пошевелил угли в костре. Кажется, Чонгуку было уже теплее. Он больше не дрожал.       — Я боюсь.       — Отвечать перед всем классом? Что за стихотворение ты выучил?       — Тарковский.       — Тар… кто? Какой-то иностранец? А почему не наших поэтов?       Чонгук дёрнул плечами, нашёл свою палку и пихнул её в костёр. Она загорелась.       — Ты его выучил?       — Да.       — Можешь потренироваться на мне. Я не буду тебя перебивать или смущать.

♬ das alte jahr vergangen ist, bwv 614 - Леонид Ройзман ♬

      Чонгук молчал, раздумывая над предложением Юнги, он не мог перебороть себя, но этот случай с поездом придал ему уверенности. Юнги уже подумал, что Чонгук снова решил не обращать внимания на его слова, но затем раздался голос: тихий, спокойный, притягательный, гипнотизирующий и доводящий до мурашек:       — И это снилось мне. И это снится мне. И это мне ещё когда-нибудь приснится. И повторится всё. — Чонгук смотрел на потемневшее небо. Дневное время постепенно сокращалось. Кажется, скоро ему придётся идти домой. Но он так не желал вспоминать об этом. Сейчас существовал только этот момент, когда Юнги, освещаемый костром, внимательно слушал его. — И всё довоплотится. И вам приснится всё, что видел я во сне. Там, в стороне от нас, от мира в стороне волна идёт вослед волне… о берег биться. А на волне звезда, и человек, и птица, и явь, и сны, и смерть – волна вослед волне. — Глаза всё ещё блуждали по небу, и он не собирался отрывать от него взгляд ни на секунду. Он направлял свои слова вверх, словно разговаривал с богом. — Не надо мне числа: я был, и есмь, и буду. Жизнь – чудо из чудес, и на колени чуду один, как сирота, я сам себя кладу. Один среди зеркал – в ограде отражений морей и городов, лучащихся в чаду. И мать в слезах берёт ребёнка на колени.       У Юнги сжалось сердце. Он слушал и даже не двигался. Голос Чонгука сковал его с самой первой секунды. Как можно быть настолько выразительным? Он словно проживал каждую строчку и полностью осознавал смысл слов. Юнги молчал, ждал, пока первым заговорит Чонгук, а он был полностью увлечён небом, что-то видел там, ему нужно было переждать. За один раз он никогда столько не произносил, и, наверное, он сейчас как перегретый мотор. Юнги прижал пальцы правой руки ко лбу и упёрся локтем в колено. Он хотел попросить Чонгука снова повторить стихотворение. Он сделал совершенно правильный выбор, и как только Юнги мог задать этот тупой вопрос?       Чонгук вернулся в реальность и опустил взгляд на костёр. Их тени прыгали на стенах гаража, как над костром на Ивана Купала. Юнги смотрел вперёд, на железную дорогу, на то место, где недавно лежал Чонгук. Он решился гораздо быстрее, чем сделал это впервые Юнги, когда он проспорил своим друзьям, и тогда он лёг не потому, что в нём разгорелось это желание, а потому, что нужно было сдержать обещание. Но Чонгук даже не задавался вопросами о том, зачем именно ему нужно ложиться под поезд и что он от этого получит. Стоило ему только предложить, и он согласился без лишних уговоров. Если бы Юнги предложил ему спрыгнуть тогда с моста, то Чонгук, возможно, не отказался бы. Такое почему-то не пугало, а, наоборот, заинтересовывало. В нём нет большого стремления к жизни, поэтому он открыт к подобным вещам, Чонгук ограничен только своей некоторой социофобией, думал Юнги, наверное, это даже к лучшему, иначе в нём при такой семье могли прорасти корни психопата. Но Юнги утрировал, да, у Чонгука слишком большое и доброе сердце, с ним ничего подобного бы никогда не произошло.       — Я плохо справился?       Юнги отвлёкся от железной дороги и жалобно выгнул брови.       — Ни в коем случае, Чонгук. Если ты расскажешь его перед всем классом, они потеряют дар речи. И я хотел бы там присутствовать.       — Думаешь?       — Почему ты выбрал именно его? Как ты нашёл?       — Не знаю. Это русский поэт. Тут о жизни.       — Извини, я немного упустил суть, потому что слушал только твой голос. — Мурашки до сих пор не исчезли. Костёр щёлкал.       — Это монолог. О жизни. Снилось. Снится. Приснится.       — От прошлого к будущему. Всё в движении, да?       — Да. Жизнь переменчива, потому что всегда движется, но и циклична: всё повторяется. Те же люди делают те же ошибки, что и много лет назад. «И повторится всё». Жизнь – это море, а волны – это поколения людей: одна волна сменяет другую. — Чонгук ненадолго замолчал, огляделся, потому что ему послышалось, как кто-то начал приближаться, а затем проехал поезд, он переждал и продолжил: — И в конце жизнь – это чудо. И здесь есть мотив одиночества.       — Каждый человек понимает жизнь по-своему. Это чудесный выбор, Чонгук. Обязательно выступи с ним. Обязательно, Чонгук.       Он покраснел и кивнул. Поцеловать хотелось всё сильнее.