Тринити: Колыбель крематория

✺————— Глава 5: С подобным детством становятся убийцами —————✺

♬ 柳葉魚 - it's not my home ♬

      «приходи сегодня в наше логово»       Юнги называл старый школьный заброшенный музыкальный класс их с Чонгуком логовом. Юнги часто оставляли после занятий или заставляли отрабатывать в нём своё наказание: он регулярно опаздывал, спорил с преподавателями или нарушал стандарты униформы. Его отправляли туда, чтобы он наводил порядок, но на самом деле Юнги не делал там ничего, кроме сна, игры на фортепиано или прослушивания музыки на плеере. С этим классом он был уже знаком давно, он очистил его от большого количества пыли и паутины, навёл небольшой порядок, просто расставив мебель по разным сторонам, чтобы было больше места, и отмыл от грязи старые маты, чтобы можно было на них лежать. Помещение было довольно просторным, здесь была пара окон без занавесок, много книг и учебников, много старых стульев, но самая главная ценность, словно сокровище Третьего Рейха, было фортепиано, стоявшее возле самой стены. На нём никто уже давно не играл, оно было расстроено, и его необходимо было настроить. Почему-то из преподавателей никто за него не брался.       Юнги приятно удивился, когда, впервые попав в бывший музыкальный класс, снял покрывало и увидел старенькое фортепиано. Было видно, что ему как минимум уже лет десять, но при этом оно было ухоженным. Он увидел марку фортепиано и тревожно сглотнул. Young Chang – фортепиано, которое стояло у них в доме и на котором Юнги учился играть вместе с мамой. Какой-то влиятельный человек подарил ей его, когда она выступала на сцене, и это было их секретом – до самой смерти папа Юнги так и не знал, откуда оно точно у них взялось, просто решил поверить своей жене, что ей его подарили после победы в конкурсе лучших пианисток. Юнги на память попробовал сыграть какой-нибудь отрывок из произведения. Первое, что он вспомнил, были ноты «Болезни куклы» Чайковского. Почему-то эта песня часто проигрывалась в его голове, когда он вспоминал уроки с мамой, и когда ему было грустно, он играл именно её, это было их общим сигналом, тогда мама подходила к нему, обнимала и спрашивала: «Ты играешь её, потому что тебе плохо?» Таким образом Юнги мог привлечь её внимание. Сейчас он был один вместе с расстроенным фортепиано, которое издавало дребезжащие, будто скребущиеся, двоящиеся, троящиеся и неровные, неприятные звуки.       Смог бы он его настроить? Качественно его никто этому не обучал, зато его мама умела настраивать фортепиано даже тогда, когда за стеной пели и кричали, обычно она занималась этим раз в год, если не возникало других проблем. Мама говорила, что фортепиано могло расстроиться из-за нагрузки, со временем струны вытягивались, корпус деформировался, и в итоге терялся строй, ремонтом деки, заменой колков она не занималась, но знала, что к чему. Ещё она говорила, что на фортепиано влияла влажность воздуха, дека всегда находилась под очень большим напряжением, весной и летом деревянная дека вбирала в себя влагу, а в сухие периоды года фортепиано начинало рассыхаться.       — Зимой можно настроить инструмент в камертон, а уже летом общий строй будет выше, — так она объясняла.       Прошло пару дней, и теперь Юнги казалось, что он справился – фортепиано звучало неплохо. Хотя играть «Болезнь куклы» на расстроенном фортепиано было более атмосферно, чем на настроенном. Иногда Юнги пугала его тяга к фортепиано, он боялся наследия своей матери, но ничего не мог поделать: ему хотелось играть, ему нравилось ощущать под пальцами гладкие клавиши. Резко он вспомнил тот отрывок из детства, когда его мать истерично била по клавишам с криками: «ЭТО. НЕ ТА. НОТА». Почему эта нота была не той? Позже Юнги передвинул его к другой стене, поближе к окну, потому что ему нравилось прерываться, сидя за инструментом, задумываться и глядеть в окно. Этот музыкальный класс был отдельно стоящим от школы помещением, и чтобы пробраться в него, надо было попасть на школьный задний двор и пройти по узкой протоптанной тропинке. Здесь он был отречён от мира, и здесь он думал о том, что мир – это пустота, и не имело смысла, какой иллюзией её заполнять. Он хотел заглянуть за грань, взглянуть за пределы пустоты, хоть это и угрожало безопасности его сознания.       Иногда Юнги намеренно находил себе проблемы, чтобы он мог беспрепятственно попадать в класс для отбывания наказания, преподаватели даже не пытались услышать его оправдания. Если происходило происшествие, в котором был замешан Юнги, то именно он и был всегда виновным. После того, как его родители сгорели дома заживо, а он выжил, не только школьники, но и весь преподавательский состав косо на него смотрели. В районе, в котором жил Юнги, все знали о случившемся и начинали сплетничать вслух, когда видели Юнги с зажигалкой в руках.       — Здесь никого нет? — уточнил Чонгук, когда впервые попал сюда. Класс напоминал ему милую берлогу или избушку, как из сказки «Маша и Медведи»: Вдруг видит Машенька – избушка стоит, с виду аккуратная, дворик рядом чисто прибран, на окошках – ставенки, возле лавочки – цветы разные, голубые и красные. Зашла девочка в избушку, а там нет никого.       — Ага. Сюда только меня в основном посылают. Так что приходи сюда, когда захочешь, у меня есть запасной ключ.       — Как? — Чонгук искренне удивился, увидев, как Юнги достал из кармана связку ключей, там было три одинаковых ключа, и один из них он отдал Чонгуку.       — Я втихую поменял замок, несколько дубликатов себе оставил, а другой дубликат пропихнул в ключницу в учительской. Никто там и не заметил.       Чонгуку было приятно, что у них с Юнги появилось «своё» место, о котором многие даже и не подозревали. Когда Чонгук не хотел возвращаться домой сразу после школы, он шёл сюда и находил здесь Юнги. Они даже не писали друг другу СМС, если Чонгук не приходил сюда, то всё было нормально, ведь Юнги тоже нужно было время, чтобы побыть одному. Он никогда не навязывался, когда узнавал, что Чонгук снова уходил на свои заброшки. Чонгук тоже искал спокойствия и находил его в разрушенных и заброшенных местах, и скорее всего, эти места напоминали ему самого себя – к нему тоже никто не приходил.       Добираться сюда было проще, чем преодолевать весь путь до вагона Юнги, изредка они собирались здесь и в основном читали, спали или играли. Чонгук всегда носил с собой маленькую игровую приставку и иногда слишком увлекался, но он всегда отвлекался на Юнги, который играл на своём фортепиано. Он играл для себя, вспоминал выученное и забытое, он сидел сгорбившись на стуле, и его пальцы порхали над клавишами. Когда он заканчивал, то просто остывал, замерев в одной позе, и думал над чем-то. По крайней мере для Чонгука со стороны это выглядело так, словно он над чем-то размышлял. Возможно, это было не так, и он просто погружался в глубины своего сознания, словно кит, дрейфующий по волнам.       Взять парня, который в детстве страдал от астеноневроза, который в подростковом возрасте потерял родителей в пожаре, который в старшей школе употреблял вещества и находил отклик в работах Шопенгауэра – и можно получить парня, который видел жизнь, как страшный сон, от которого он никак не мог очнуться. Можно получить Мин Юнги. Именно таким он был, и именно так Чонгук ответил бы, если бы его хоть кто-нибудь об этом спросил и если бы у него хватило храбрости заговорить. Чонгук редко находил Юнги за книгами, но иногда он читал что-то такое, что Чонгуку было сложно понять. Ему казалось, что для того, чтобы осилить такое произведение, надо было иметь несколько высших образований.       — Тебе кажется. Просто берёшь и начинаешь читать потихоньку. Конечно, если дать томик Шопенгауэра или Камю какому-нибудь человеку, не обременённому жизненными тяготами, ему будет тяжело проникнуться. Но ты не такой, Чонгук. Ты не из них. Ты лучше.       Чонгук был уверен, что Юнги просто врал и ему, и самому себе, он хотел верить в это. Он считал, что Юнги был сложением и умножением множества работ всяких философов, и это наслаивалось на его жизненный опыт. Юнги говорил, что он не видел в человеческом мире устройства целостности и что не было смысла рационализировать человеческое существование, это было абсурдно.       — У меня то же самое, Чонгук. Мне никогда не были интересны такие книги, просто однажды в каких-то абзацах я нашёл то, что было близко мне, то, что оправдывало, и то, что объясняло. Открывало глаза. Это формируется внутри тебя, как самодостаточные убеждения, которые имеют под собой суровый жизненный опыт, а кто-то умнее нас объединяет их в предложения и книги. Хотя, возможно, я делаю ошибку. Хочется уменьшить уровень сознания, не знать всего этого.       Чонгуку нравилось слушать Юнги, даже если он не всегда понимал, о чём шла речь в разговоре, всё равно по большей части Чонгук молчал, потому что, возможно, был так запрограммирован, поэтому он столкнулся с Юнги, который предпочитал больше разговаривать, чем слушать. В нём было много всего, и он не хотел переполняться «бредовыми», как он называл, размышлениями. Он оправдывал себя словами, что человек – ошибка эволюции, а сознание – это трагедия. В каком-то эссе «Последняя Мессия» Юнги прочитал о четырёх способах уменьшения уровня сознания: изоляция, анкеровка, отвлечение и сублимация. Как-то Юнги, вставая из-за фортепиано, сказал так:       — В итоге я выбрал анкеровку.       Чонгук, удивлённый, приподнялся на матах и убрал в сторону мангу.       — Ты спросил меня, как вообще можно уменьшить уровень сознания. Это фиксация. Ты ведь понимаешь, что мы вдвоём с тобой используем этот способ?       Чонгук помотал головой, он не знал, что такое анкеровка.       — Это… — начал пояснять Юнги, достал зажигалку из внутреннего кармана школьного пиджака и поджёг её, чтобы посмотреть на пламя. — Если многие выбирают в качестве фиксации бога, семью, другие какие-то идеалы, то мы с тобой выбрали другие возможности. По крайней мере у нас есть повод просыпаться по утрам.       Чонгук, возможно, не был согласен с Юнги, потому что он и сам не знал, почему продолжал просыпаться, а всё ещё не покончил с собой. Он не хотел быть свидетелем жизни, не хотел быть подопытным в страданиях. Но у Юнги этот повод был? Наверное, это была всё та же иллюзия.       Чонгук часто видел, как спал Юнги на матрасах. Обычно он лежал в позе со скрещенными руками на груди, будто он готов был обороняться или был чем-то недоволен. Он не говорил во сне, и лицо его выглядело совершенно спокойным. Со временем Чонгук набирался решимости и с каждым разом подбирался к Юнги поближе, и он был уже на такой отметке, когда мог сесть на пол прямо перед Юнги и вблизи разглядывать его. Юнги, конечно, об этом не знал и не подозревал, если он понемногу начинал выплывать из сна, то у него начинало оживать лицо, Чонгук ловил этот момент, отталкивался от насиженного места и перемещался в другой угол, делал вид, что читал или играл.       — Ты тут? Давно здесь зависаешь? — первым делом спрашивал Юнги, когда открывал глаза и замечал крошечную тень в углу. Этой тенью всегда был Чонгук. Теперь он был тенью Юнги, шёл за ним, словно сопровождал его.       — Не помню, — и показывал мангу, говоря этим самым, что так сильно зачитался, что даже не обратил внимания на время.       Чонгуку иногда хотелось упасть на матрасы к Юнги, прибиться к нему, как корабль к берегу, и, слушая равномерное глубокое дыхание, уснуть на его вытянутой руке. Ему было бы гораздо теплее в солнечных объятиях Юнги. Матрасы лежали прямо под окнами, и когда солнце слепило сквозь облака, оно проливало золото на лицо Юнги, но он никогда из-за этого не просыпался, его в принципе было тяжело разбудить, но Чонгук всё равно старался вести себя тихо.       Когда Юнги просыпался, то он либо снова пытался вернуться в сон, либо начинал чем-нибудь заниматься: разговаривал с Чонгуком, изредка пролистывал книги из школьной библиотеки, играл на фортепиано, бессмысленно глядел в потолок или переписывался с кем-то по СМС.       — Почему ты всегда сидишь на полу? Там ведь есть стулья, — делал Юнги замечания Чонгуку, когда, просыпаясь, снова почему-то находил его сидящим или лежащим именно на полу. Это было странное поведение, а полы были грязными, этот класс никому был не нужен.       — Просто.       — Может, ты хочешь прилечь на матрас?       Чонгук, обернувшись к Юнги, неуверенно кивнул головой.       — Запрыгивай, я пододвинусь и не буду тебе мешать.       Юнги спал на нескольких матрасах, сложенных в стопку, но никто из них не предложил разделить их пополам, им просто было комфортно рядом друг с другом. Поэтому Чонгук потом просто падал на соседнюю сторону матраса с мангой в руках и принимался читать её, но никак не мог сосредоточиться на картинках и тексте – возле него, развернувшись спиной, постоянно спал Юнги и совсем не был против того, что рядом с ним кто-то лежал.       Очень часто, если Юнги не мог спать, читать, переписываться или играть на фортепиано, то он слушал музыку, впихнув сломанные наушники в уши. Чонгук издалека не мог расслышать, что у него там играло, и однажды Юнги поймал его заинтересованный взгляд и ответил:       — Это Оззи. Ты ведь знаешь Оззи.       Чонгук кивнул. Конечно, он знал британского короля рок-музыки, больше того, он точно знал, что это был «Crazy Train». Чонгук предпочитал слушать тяжёлую музыку, бывало время, когда он отвлекался на рэп или хип-хоп, но это были редкие моменты. В каком-то смысле тяжёлая музыка помогала ему контролировать себя, она держала его в узде и выражала его эмоции и мысли, которые были настолько тяжёлые, что едва не проваливались под земную кору. Появлялась небольшая уверенность, не в завтрашнем дне, а в том, что он сможет подавить в себе злость и обиду на весь мир. Именно это он хотел объяснить Юнги, который однажды взял у Чонгука наушники, которые были на максимальной громкости, и сразу же отдёрнул их от своего уха, как только поднёс поближе. Но Чонгук просто сказал: «Мне нравится». Если Чонгук – это сочетание гроулинга, хэви-метала, блэк-метала, нью-метала и атмосферик-блэк-метала, то Юнги – это рок в любом виде, и почему-то он не любил классическую музыку, хотя и играл её постоянно на фортепиано. В чём же дело? Юнги сказал, что это всё из-за мамы. Но как она была связана? Юнги сказал, что ещё не готов об этом говорить. Чонгук почувствовал себя задетым, он хотел, чтобы Юнги полностью открылся и доверился ему. Но кому он был нужен таким?       Юнги предложил Чонгуку послушать музыку вместе с ним и дал ему работающий наушник, а второй наушник, дребезжащий и трескающий, вставил в своё ухо и сделал вид, что его всё устраивало. С Чонгуком хотелось делиться только всем самым лучшим, и вот он ухмыльнулся.

♬ многоточие - кто не бахался ♬

      — Хочу прокол.       — М?       Это был день, когда Юнги всё же согласился на то, чтобы Чонгук познакомился с его друзьями, с которыми он всегда употреблял или устраивал вечеринки. Конечно, вечеринки – это было слишком громко сказано, что-то на уровне встречи в клубе книголюбителей, только вместо книг – вещества, а вместо обсуждений – бессмысленные взгляды в потолок, редкий и неестественный тремор в конечностях и невменяемые распри обо всём подряд. И, конечно, именно Чонгук хотел знать, с кем водился Юнги, но боялся новых знакомств и неизвестных людей, потому что всё это в совокупности вызывало у него большую тревожность, словно голыми пятками по битому льду. Юнги не был уверен, стоило ли ему приводить сюда Чонгука: он совершенно никуда не отходил от него, отказывался знакомиться, абсолютно всегда шёл за ним по пятам, ни с кем не общался, не здоровался и не жал руку. Вставал Юнги, за ним следом вставал Чонгук, где стоял Юнги, там и был Чонгук, за его спиной, у него под боком, он всегда был рядом и выглядывал из-за его плеча, чтобы посмотреть на людей или на квартиру. Он шёл за ним даже до туалета и дожидался его у стены, стараясь не привлекать чужое внимание. Он смотрел на Юнги, когда тот употреблял или заворачивал для кого-нибудь косяк, ему было интересно всё, что делал Юнги, и старался запомнить его жесты и слова. Юнги, заметив, что Чонгук постоянно следовал за ним, ухмыльнулся. Словно он был собакой-поводырём у слепого.       На Чонгука смотрели так, словно он был евреем в баре, набитом рейховскими палачами. К Юнги подходили и спрашивали: кто это, кого он привёл, почему этот мальчик такой молчаливый и почему он постоянно смотрел в пол? На эти вопросы Юнги отвечал скрюченным выражением лица в духе «Почему ты несёшь это тупое дерьмо?» Они были на квартире у Джинри, которая пригласила к себе ещё человек десять, и они все поместились у неё в четырёхкомнатной квартире, которая досталась ей до того, как она ушла из спорта. Джинри любила хвастаться своими достижениями и крайне не любила, когда ей задавали вопросы о том, почему она забросила занятия. Иногда Чонгук смотрел на неё исподтишка: она выглядела очень ярко, была красивой и хорошо общалась с Юнги, который мог спокойно позволять ей трогать себя. На квартире был ещё один лучший друг Юнги: Такамаса, который тоже пробовал познакомиться с Чонгуком, но не получил от него никакой реакции. Он спросил у Юнги: «Это всё потому, что я японец?» А Джинри ответила ему, что Такамаса любит делать из всех людей расистов, потому что привык считать себя жертвой. В квартире было жарко, но Чонгук даже не думал о том, чтобы закатать хотя бы рукава. Здесь пахло травой, алкоголем, потом, сладкими духами и чем-то ещё, что Чонгук не мог определить. Совершенно все комнаты были набиты дымом от косяков и кальянов, везде стоял алкоголь, стаканы были разбросаны, но всем было на это наплевать. На столах валялся стафф, словно он был общим, словно он был для всех, кто находился здесь, даже для Чонгука, который за это не платил.       — Так. Вот давай подумаем, да? — это заговорил Такасама глубоким голосом, выбивая из себя наружу клубы дыма от косяка. — Суточная потребность человека в калориях? Какая норма?       — Эм, ну, хрен знает, — это ответил Юнги, посмотрев на Такамасу с таким взглядом, будто он понимал, что сейчас он снова начнёт нести какой-нибудь бред. — Ну, может быть... полторы тысячи? Две?       Чонгук пытался внимательно слушать, иногда ему мешали чужие голоса в комнате, а иногда ему мешали чёрная майка в обтяжку и серые спортивные штаны на Юнги. Открытые руки и ключицы, тело Юнги казалось Чонгуку привлекательным, и он не мог избавиться от навязчивой мысли подойти и просунуть ладонь ему под майку, прикоснуться к груди и сжать её, а потом скользнуть к пояснице. Он очень хотел его потрогать под одеждой и хотел, чтобы Юнги сделал для него то же самое, хотя ему эта мысль была непонятна. С чего это?       — Ага. Так. А в одном баллоне бензина... будет дохрена калорий, чтобы перекрыть суточную потребность человека. Эм, и... бля. — Лицо Такамасы выглядело напряжённым, было ясно, что он очень упорно что-то подсчитывал. — Чтобы перекрыть суточную норму на срок от... двенадцати до двадцати тысяч дней! Улёт!       — В годах это сколько?       — Ну... лет... Эм, дай подумать. Тридцать пять... пятьдесят?       — И к чему ты это?       — Получается, что если я выпью целый баллон с бензином, то мне не придётся есть до конца жизни! Понял?       — Блять, ну... строго говоря, ты абсолютно прав. — Юнги говорил с удивлённо деланным выражением лица, словно открытие Такамасы имело какой-то вес. Юнги стоял в позе домохозяйки, разбитой известием об изменах мужа. Рука согнута и отведена в сторону, локоть упирался в бок, между пальцев косяк. В принципе, Такамаса говорил и более ужасные и дурацкие вещи, чем сейчас, и хорошо, что при Чонгуке он не вёл себя, как полный мудак.       И вот, когда Джинри попыталась снова заговорить с Чонгуком и показала ему свой микродермал и горизонтальный пирсинг языка, Юнги отогнал её и попросил не тревожить их.       — Я просто пытаюсь быть доброй с твоим другом, Юнги, у тебя в друзьях либо фрики, либо наркоши, а этот похож ни на того, ни на другого. Он педик? — и она едко и звонко рассмеялась, уходя на кухню за виски. На ней были топик с тонкими бретельками и мини-юбка. Она не носила бюстгальтер, и Чонгук смутился, когда увидел женские соски сквозь ткань.       — Не обращай на неё внимания, она дура. Трезвая она нормальная обычно.       И тогда Чонгук сказал:       — Хочу прокол.       — М?       — Прокол.       — Что? Почему? На тебя это не похоже.       Но по взгляду Чонгука, направленного на Джинри, он всё понял. Она выглядела вызывающе, но красиво, отталкивающе, но пленительно, шокирующе, но соблазнительно. Она знала, как правильно самовыражаться, и было ясно, что именно такой тип людей одновременно притягивал и пугал таких, как Чонгук, и, возможно, он хотел бы видеть в себе её отражение. Но стоило ли? У неё была своя квартира уже в восемнадцать лет и красный Форд Мустанг Фастбэк, как в фильме «Форсаж: Японский дрифт», но при этом депрессия от отсутствия перспектив в будущем. Её родители были чиновниками, но скрывали свою дочь из-за её деструктивного образа жизни. Чонгуку не требовался такой пример для подражания.       — Бровь.       — Проколоть бровь? — иногда Юнги чувствовал себя переводчиком с языка Чонгука на человеческий. Он говорил отрывками и отдельными словами, словно он был машиной, в которой постоянно не хватало энергии для выполнения полноценной команды, и однажды Юнги понял, что благодаря этому он мог стать особенным в жизни Чонгука. — Ну… неплохое решение. Когда ты станешь совершеннолетним, думаю, у тебя получится.       — А сейчас? — Чонгук принял от Юнги скрученный им же косяк и задумался: а как его курить? Он никогда раньше не употреблял что-то серьёзное.       — Требуется согласие родителей. Да и к тому же, возможно, это просто мимолётный порыв. У тебя очень красивое лицо, Чонгук, подумай немного, может, тебя всё устраивает в себе?       Но Юнги знал, что это было совершенно не так. Чонгук всячески игнорировал комплименты в свою сторону и даже не мог расслышать добрые слова о себе, в его голове просто стояла заслонка, а за заслонкой – фильтр из самоненависти. Они были в этом синонимичны – в ненависти и нелюбви к себе.       — А ещё переносицу. Щёки. Губу.       — Воу, куда тебя так резко понесло? Это точно тот Чонгук, который пару недель назад боялся зайти в продуктовый посреди дня? — Юнги мягко рассмеялся, делая затяжку. От одного только вдоха он ощущал, как ему становилось легче, он уже представлял, как его мышцы и челюсти расслаблялись, прекрасно понимая, что это было всего лишь самовнушением, хотя Такамаса называл это эффектом плацебо. Глупый Такамаса.       — Просто. — Чонгук дёрнул плечами, словно в его словах и вправду не было чего-то удивительного. Что было плохого в том, что подросток его возраста хотел что-то изменить в себе, даже если таким радикальным способом? Он что, надеялся, что люди станут больше замечать его?       — Почему ты не куришь?       — Я не знаю.       — А, чёрт, — Юнги шлёпнул себя ладонью по лбу и достал зажигалку, поджёг и дал Чонгуку несколько советов.       Они впервые курили вместе или просто употребляли, они изредка, но обсуждали вещества, которые употребляли вчера, сегодня или ещё когда-либо, но делали это где-то в одиночестве. Чонгук всегда употреблял либо у Сокджина на квартире, либо где-то на своей заброшке, чтобы никто его там не поймал и не увидел. Крайне редко он делал это у себя дома, но если ему было совсем плохо, если он мечтал умереть и почти дотягивался до ножа, то тогда ему приходилось оказывать себе первую помощь, поправляясь какими-нибудь сиропами. Юнги же часто употреблял либо у себя в вагоне, либо на квартирах у друзей, но никогда он не принимал вещества из чужих рук: только своё, только у проверенных дилеров. И, кажется, давать Чонгуку курить косяк было не совсем хорошей идеей, как минимум потому, что Чонгук в принципе не курил. Он закашлял, несмотря на рекомендации Юнги, и сказал, что это что-то непонятное.       Чонгук разглядывал тихо и осторожно всех присутствующих людей, ему было интересно быть просто наблюдателем и не вмешиваться в чужие сценки и спектакли. Юнги считал, что это было сильной стороной Чонгука: он быстро анализировал и людей, и ситуации, поэтому мог молниеносно отреагировать на происходящее и успеть обдумать свои шаги. Если бы сейчас что-то взорвалось в квартире, то Чонгук точно знал бы, куда бежать, что делать и как не впадать в панику. И в зомби-апокалипсисе он точно выживет. Чонгук понял, что здесь было только два близких друга Юнги: это Такамаса и Джинри, которые постоянно ругались друг с другом. Их имена он слышал здесь чаще остальных. И ещё это всё потому, что только им Юнги позволял себя трогать и обнимать. Остальных он здесь просто называл своими товарищами.       Юнги, беспричинно щёлкая своей зажигалкой, о чём-то завёл разговор с Такамасой, Чонгук не мог расслышать, но, кажется, они обсуждали совмещённый приём алкоголя с кетамином. Юнги тогда добавил, что он читал какое-то британское исследование, в котором выяснили, что разовая доза кетамина может помочь в борьбе с алкоголизмом, и в ответ на это Такамаса сказал: «Но какой ценой». Он удивлялся Юнги и его обширному кругозору, как-то он умел находить время и для саморазвития, и для саморазрушения, хотя одно без другого и не могло происходить. Юнги всегда знал, о чём поговорить, и собирал вокруг себя много людей, которые слушали его, не перебивали и смеялись вместе с ним, но никогда над ним – и это полная противоположность того, с чем сталкивался Чонгук в школе. Его никто не слушал, он никому не был интересен, никто не спрашивал его мнения, даже если оно у него и было, но если ему задавал вопрос преподаватель, то Чонгук терялся и получал выговор. Он завидовал Юнги, а ещё людям, с которыми тот делился своим вниманием. Внезапно Чонгуку захотелось уйти. Прямо сейчас. Немедленно. Когда Чонгук повернулся, чтобы незаметно пройти на выход и ускользнуть, он столкнулся с Джинри, которая всё это время наблюдала за ним с широкой ярко-красной улыбкой. Её длинные чёрные волосы забавно двигались, когда она крутила головой, и они напоминали Чонгуку деревянные шторы, которые вешали в проходе в квартире. Он дёрнулся от неожиданности, когда она облизнулась, сверкнув своим пирсингом, и прижалась плечом к его плечу. Они стояли у стены.       — Ты всегда такой молчаливый, мальчик? — Она напоминала лисицу. И было непонятно: то ли за этим хитрым лисьим прищуром таились подлость и лицемерие, то ли редкое радушие. Она пила виски со льдом и при этом курила косяк Юнги.       Чонгук ничего не отвечал: он зыркнул на Юнги, безмолвно взывая к нему, но он был поглощён спором. Он опустил взгляд к полу, его руки были сложены за спиной, и он сдерживался, чтобы не содрать с себя кожу. От неё пахло сладкими духами. Его тревожило общение с девушками, потому что он не знал, как правильно с ними общаться, и она была ненормально открытой и дерзкой, что вводило в ещё больший ступор. Почему она пыталась заговорить с ним?       — Не бойся, я тебя не съем. Так ты друг Юнги? — Джинри снова попыталась заговорить с ним, но, не получив ответа, попробовала иначе: — Я тоже его друг. Он хороший человек. Ты, наверное, тоже?       Чонгук отреагировал на её слова поджатыми губами и выгнутыми бровями, взгляд прочёсывал ворс напольного ковра. А потом он аккуратно кивнул.       — О, ты живой! — и она громко рассмеялась, её смех напоминал смех злобных героинь из фильмов, что-то стервозное, истеричное и надменное. Она прикрывала свою улыбку ладонью. — Может, ты немой, а? Кивни головой, если это так!       Чонгук помотал головой и отодвинулся от девушки, когда она выдохнула дым ему в лицо. Джинри поправила топик на груди и провела ладонью по лбу: температура в квартире оставалась такой же, но никто не открывал окно, потому что это могло привлечь чужое внимание. Все подозрительные запахи уходили в вентиляцию, поэтому в квартире использовались вентилятор или кондиционер.       — Юнги никогда не говорил о тебе, вы, видимо, недавно познакомились. Мы с ним забавно познакомились, представляешь?! Познакомились с ним на одном рейве. Он с какими-то взрослыми парнями тусил, безбилетник! Он с моей подругой переспал! Вот сучка, мне в принципе похрен на него, но чёрт, он мне даже не сказал, что я красивая, чтобы я не обижалась, когда он приволок эту всю потрёпанную дуру из туалета. У неё юбка на заднице была задрана! Обидно, да? — она рассмеялась и пихнула Чонгука в плечо, рука у неё была очень сильная. — Но прикол в том, что я с Юнги всё ещё дружу, а вот она так и поскакала по чужим хуям, так что, по сути, я выиграла. Он вообще тощий какой-то. А ты выглядишь чуть более крепким, да? Сколько ты весишь? — Джинри попыталась ощупать бицепсы Чонгука и его грудь, и он, истошно крича в своей голове, отшатнулся от неё, ударился затылком об полку, сразу же накрыл его ладонью и зашипел. — Ты не бойся, девочка Джинри тебя не обидит! Мы не одногодки?       Чонгук замотал головой. Уйти хотелось всё больше. Все окна были закрыты, а путь к двери – перекрыт. Юнги с остальными вышел на балкон, и здесь остались Чонгук, задавленный вниманием Джинри, и ещё одна странная парочка, и они то ли целовались, сидя на диване, то ли случайно уснули на лице друг друга. Он нервно трогал свои щёки и чесал их, поджимал губы и всячески отворачивался, чтобы не видеть Джинри. Не знал, как общаться с ней и как реагировать на её выходки.       — Выпей со мной виски, а? Стой, погоди, — она зажала между губ самокрутку, наклонилась к журнальному столику, не стесняясь своей юбки, зацепила бутылку и стакан. — На, выпей, ты ведь не хочешь обидеть хозяйку этой квартиры? Ну держи стакан, негодник! Он ведь сейчас разобьётся!

♬ playa phonk - phonky town ♬

      Чонгук в замешательстве обхватывал стакан двумя ладонями. Вся его идея познакомиться с друзьями Юнги и увидеть, в каких условиях они жили, казалась сущим адом. Это было отвратительно, он не чувствовал себя здесь комфортно. Музыка здесь была ужасная, играл фонк, который Чонгук ненавидел, потому что он вызывал в нём больше негатива и злости, чем успокаивал его нервную систему. Ему было жизненно необходимо взять самые большие наушники, приварить их к себе и на максимальную громкость включить Slipknot. Он должен был наворачивать круги сейчас на беговой дорожке вокруг спортивного поля, уткнувшись взглядом в асфальт и запихнув кулаки поглубже (он не занимался бегом, а просто ходил там часами, решая внутренние конфликты до захода солнца). Он должен был сейчас играть в приставку в гонки. Но он терпел чужую компания, непонятую девушку, которая донимала его, и ужасную обстановку, которая выворачивала его так, словно он пролетел все девять кругов ада. Чонгук был на грани того, чтобы грубо оттолкнуть подругу Юнги и выбить дверь. Ещё немного, ещё чуть-чуть! Она что-то продолжала говорить, не обращая внимания на то, что на её слова никак не реагировали, а потом накрыла ладонь Чонгука и подтолкнула стакан к его рту.       — ПЕЙ! — она истерично рассмеялась, когда Чонгук ударился зубами о стенки стакана и подавился виски, это был самый крепкий алкоголь, который он когда-либо пил. Он начал плеваться и вытирать губы рукавом. — Ты просто не прочувствовал!       Чонгук и не хотел. Лишь на секунду Юнги посмотрел на него, потому что переживал, что оставил его одного, но когда увидел рядом с ним Джинри, то успокоился: она была совсем безобидной, если узнать её получше. И если она понравилась Чонгуку так сильно, что он захотел себе пирсинг, то можно было подумать, что общение с ней ему не повредило бы. Юнги подмигнул Чонгуку и вернулся к разговору. Рядом с ним стоял парень, который был настолько истощён веществами, что выглядел так, словно ему осталось жить всего месяц. Он не был онкобольным, но ему оставались считанные дни, только это не имело смысла. Так вот с кем общался Юнги. И вот Джинри заставила Чонгука полностью выпить стакан с виски, он не понимал, почему всё ещё продолжал пить и находиться здесь, но, возможно, где-то глубоко внутри себя Чонгуку нравилось, что кто-то обращал на него внимание и пытался заговорить с ним. Раньше он думал, что одного Юнги в его жизни и так слишком много, но вот он общался с какой-то девушкой, которая говорила с ним несмотря на то, что Чонгук почти не отвечал и реагировал так, словно вступил в контакт с инопланетным существом. Ему было уже сложно стоять на ногах, высокий градус виски заставлял его ощущать, что стена под его ладонями и спиной двигалась, как тектонические плиты. Шум в ушах больше не был таким громким, а ощущения от недокуренного косяка – который, сжалившись, выкурил Юнги за Чонгуком, словно мама доедала за своим ребёнком – прибавляли ощущение «мягкости» в мышцах. Он ощущал себя более расслабленно и уже даже мог смотреть на Джинри, только не в глаза, а хотя бы на её рот.       — Мы с тобой нигде не могли раньше встречаться? Нет? Ну да, я бы тебя запомнила. Мне нравятся такие тихушники, в тихом омуте черти водятся, в тебе есть какое-нибудь безумие? Я вот как-то раз занималась сексом на кладбище. Только не на чьей-то могиле, так, в сторонке. Но жуть же, согласись!       Чонгук был с ней согласен. Иногда он хотел бросить себе какой-нибудь вызов, но не мог даже решиться на одну хотя бы такую мысль.       — Давай отойдём в сторону? Меня бесят эти наркоши, которые пялятся на нас!

♬ механический пёс - ты и я ♬

      Чонгук слепо следовал за Джинри, которая схватила его за вырез водолазки, потому что уже поняла, что ему не нравилось, когда к нему прикасались. Они зашли в какую-то комнату, кажется, это была спальня, и Чонгук даже увидел кровать, когда Джинри щёлкнула переключателем прикроватного светильника. Здесь был полумрак и бардак. Её одежда валялась даже на полу, а её платяной шкаф выглядел так, словно это было тело выпотрошенного человека. Здесь было много пустых банок и бутылок из-под пива и энергетиков, на стене висело огромное количество медалей, а на полках стояли кубки и фотографии в рамках, на которых была Джинри. На комоде Чонгук увидел набор со шприцами и жгут, в углу возле кровати он нашёл миску с кошачьим кормом, но кошки в доме не было. Вообще ни одного животного. Чонгук хотел спросить об этом, но боялся даже открывать рот. Он был смущён валяющимся на полу нижним женским бельём, но из вежливости отвёл взгляд. Какой кошмар. Что он тут делал? Её квартира выглядела ещё прилично, дорого, но надолго ли? Джинри всё это время продолжала говорить о чём-то своём, а потом упала на кровать и пьяно рассмеялась.       — Ты стоишь там, как полный болван! Болванчик с дёргающейся головой, как на панели машины! Придурок малолетний, хватит стесняться! Ты никогда не общался с девчонками?!       Чонгук чувствовал себя виноватым, и ему было досадно, что у людей складывалось такое мнение о нём, но он ничего не мог с этим поделать. Если бы только родители любили его, то его жизнь сложилась бы иначе, но в ней не было бы Юнги. И с такой потерей Чонгук не мог справиться, поэтому он больше не страдал от того, что он был нелюбимым ребёнком в семье, ведь вселенная расплатилась с ним знакомством с Юнги. Это была очень хорошая оплата. Чонгук, чтобы не смущать Джинри, отошёл от двери и уселся на стул за её дамским столиком. Что-то примерно такое же Чонгук когда-то давно видел в спальне своей матери много лет назад. Он уже давно не был в их комнате, потому что они не разрешали ему туда заходить, но Чонгук помнил, как пару раз видел свою маму сидящей за таким вот белоснежным столиком. Она красилась, собираясь на работу, и что-то напевала под нос. Кажется, ещё тогда они не избивали его, возможно, только задумывались над этим. Чонгук тяжко вздохнул и уронил голову вниз, глядя себе под ноги.       — А ты уже с кем-то встречаешься? — вдруг задала вполне трезвый вопрос совершенно невменяемая Джинри. Она приподнялась на локтях на постели и посмотрела на Чонгука так, словно что-то хотела ему предъявить. Чонгук же совсем не смотрел на неё, потому что его смущала её юбка и то, как она уверенно ощущала себя в ней, несмотря на длину. На её ногах были носки. — Эй, я тебя спрашиваю, придурок! Ты вообще понимаешь, почему тебя спрашивают, встречаешься ли ты с кем-то?! Потому что ты понравился, понял? Ты мне понравился! Зубастый! Просто так такие вопросы не задают. Если нравишься, то тебя спрашивают. Но я вообще упёртая, твоя девочка для меня не преграда, усёк? Так у тебя есть кто-то?       Чонгук, опомнившись, замотал головой. Он не понимал, почему она продолжала разговаривать с ним и увела в другую комнату. А их Юнги не потеряет? Когда его уже отпустят отсюда?       — М. Звучит интересно! Знаешь, меня уже заебали эти сраные плейбои и парни, которые думают только о своей внешности и дрочат на свои отражения! Меня бесят эти торчки, потому что я знаю, что они точно изменят или кинут меня! Представляешь?       Джинри постоянно говорила слово «Представляешь», будто хотела убедиться, что Чонгук точно имел понятие о том, что она говорила. Но как он мог иметь какой-то подобный опыт? Поэтому он просто дёрнул плечами, чтобы она снова не назвала его придурком. Джинри и вправду была сильной, хоть и выглядела худой и хрупкой, у неё была стальная хватка – именно такая требовалась в спорте, потому что за победу ей нужно было хвататься двумя руками, словно она была на палубе в дикий шторм. Она опрокинула Чонгука на кровать и села на него, поправив юбку. Чонгук в ужасе раскрыл глаза и попытался спихнуть её с себя. Это уже ненормально! Почему она давила на него? Что она хотела? А если она сейчас побьёт его? Ему стоило позвать Юнги? Мог ли кто-нибудь прийти ему на помощь? Вот на её лице снова появилась лисья ухмылка, она крепко зажимала его бока своими коленями, и Чонгук скрючился от боли, потому что ссадины ещё не зажили после последнего столкновения с отчимом. Он запыхтел и начал извиваться, и от этого его кофта задралась.       — Брось! Я что, не выгляжу такой привлекательной, чтобы трахнуть меня здесь?! — возмутилась она и громко захихикала, а потом дёрнула головой, перебрасывая длинные волосы на правую сторону.       «ЧТО СДЕЛАТЬ?!»       Чонгук продолжал бороться за свою жизнь, убирая раз за разом с себя её руки, эта комната и сама Джинри пугали его. Он жалобно стонал и думал о том, как же ему стоило повести себя. Это какой-то ужас, над ним опять смеялись, над ним издевались, она намеренно завела его сюда, и их снимала скрытая камера. Господи. О чём она говорила? Что он должен был сделать? Она сидела так, что её паховая зона соприкасалась с его зоной, и это заставляло Чонгука истерично дышать, ему это совершенно не нравилось. Это было отвратительно! Особенно эта Джинри, которая неизвестно чего пыталась добиться. Ему не нравилось, когда девушки касались его. Он боялся поднять руку на неё, боялся причинять кому-то вред! Но почему все раз за разом пытались сделать ему больно?! Унизить его! Джинри нащупала ремень на джинсах Чонгука – расстегнула, нашла молнию – расстегнула, дотронулась до нижнего белья – потянула.       — НЕТ! — наконец, найдя в себе силы, крикнул Чонгук и оттолкнул от себя девушку, скидывая её на другую сторону. Он отпрыгнул и сделал несколько шагов назад. Выглядел он так, словно несколько часов бегал по лесу ночью от маньяка. Взъерошенные волосы, напуганный взгляд, бледное лицо и паника, застрявшая в горле.       — Какой ты странный. Ты всё же педик? А Юнги знает это? Вот блин. Ты, кажись, реально не хочешь со мной трахаться. А так хочется. Почему парни, которые мне нравятся, совершенно меня не замечают, а? Придурок. Не молчи, ты можешь хоть что-то сказать? Ты видишь, что я страдаю? Я для родителей ничто, хотя у меня столько достижений! Ты видишь все эти награды?! Они им не сдались вообще! — Джинри встала на кровати и сорвала все медали, кинув их на пол, следом полетели кубки и фотографии.       Чонгук сглотнул слюну и застегнул ремень. Он глубоко и часто дышал, оглядывая комнату: если она снова пристанет к нему, то он должен чем-то защититься. Чонгук всё ещё не хотел причинять ей вред, но стоило как-то отгородиться от неё. Но, кажется, она была несчастлива. Родители тоже не любили её, и Чонгук прекрасно понимал Джинри. Он слушал её о том, как она с самой школы занималась танцами, пением, спортом и рисованием, потому что родители хотели себе идеальную образцовую дочку, о которой не стыдно говорить в своих речах или упоминать в гостях у друзей. Они хотели от неё невозможного, и когда она ошибалась, они её наказывали. В какой-то момент она начала ошибаться всё чаще, и родители больше не могли её терпеть: отгородились и общались с ней только из нужды. Джинри не понимала, что она сделала не так, но и Чонгук не мог ответить ей: не только потому, что был напуган и не умел общаться с людьми, но и потому, что сам ещё не нашёл ответ. Когда она расплакалась, Чонгук, растерянный, достал платок из заднего кармана джинсов (он всегда носил его, потому что как-то раз мама сказала ему, что она влюбилась в его родного отца после того, как он увидел её, плачущую, и немедленно отдал ей платок из своего нагрудного кармана, какой носили все настоящие джентльмены) и отдал девушке. Ему казалось, что он должен был как-то утешить её. Но просто стоял рядом с ней и выслушивал. Что же он мог предпринять?       — А ты? А? А ты что постоянно молчишь, придурок? — хлюпая носом, спросила Джинри, она взглянула на Чонгука снизу вверх и хлопнула его по руке, как бы осуждая и призывая. — Тебя хоть родители любят? Хотя ты не похож на такого ребёнка!       Вместо слов Чонгук, колеблясь, приподнял кофту, показывая взгляду Джинри все свои следы родительской любви. Она виновато поджала губы и замолчала, перестав даже плакать. Вот оно что, подумал Чонгук, людей можно было заставить перестать плакать, если поделиться с ними своей болью. Это действовало. И однажды это могло ему помочь ещё раз.       — Тебя что, в концлагере растили? — недоумевая, спросила Джинри. Она потёрла платком нос и приблизилась к Чонгуку, глядя на его тело. — Это же пизданутые родители у тебя какие-то. Они тоже не любят тебя? — Чонгук кивнул. — Блин, теперь я не знаю, что мне сказать! Ну вот, я ещё и как подруга хреновая! — Джинри снова завыла в платок, а Чонгук, сконфузившись, полностью снял с себя кофту и повернулся к ней спиной, потому что там шрамы были страшнее. — Да хватит, я щас весь дом затоплю!       Чонгук не понимал, что он делал не так, ведь несколько минут назад она перестала плакать, когда он показал ей свою боль, но сейчас она рыдала в два раза сильнее и не перестала даже тогда, когда Чонгук присел на корточки и положил её ладонь поверх своих шрамов на спине. Она водила по шероховатой коже и плакала, пряча лицо в платке. Джинри продолжала приговаривать: «Бедный Чонгук! Бедная Джинри!» И эти слова, кажется, объединяли их, это было как заклинание, она впитывала в себя боль Чонгука и, пропустив через фильтры женской сердобольности, выжимала её из себя наружу, как грязную воду из половой тряпки. И она отлично её выжимала, своими спортивными руками, через полчаса она, наконец-то, успокоилась, а следом за ней душевный баланс нашёл и Чонгук. Кажется, ей просто нужно было выплакаться, Чонгук и сам так делал, когда понимал, что больше не мог держать всё в себе. Она пихнула его аккуратно в бок, нахмурилась с такой детской обидой, а потом резко улыбнулась и спросила: «Ну что ты?»       — У тебя очень доброе сердце, — хлюпнув носом, выразила свою мысль Джинри. — С подобным детством становятся убийцами либо такими хорошими мальчиками, как ты. Вон, у тебя даже платок для девочки нашёлся. Ты как ангелочек. — Она рассмеялась, и теперь её смех звучал совершенно естественно, мягко и мелодично. Может, на неё так трава повлияла? Чонгук и сам чувствовал себя более раскрепощённо. Обычно с незнакомыми людьми можно было больше не притворяться, а быть самим собой. — Может, попробуем ещё раз, а? Мы с тобой так похожи.       Джинри обняла его и поцеловала в шею, руками снова расстёгивая ремень и молнию, Чонгук ощущал, как в его груди дробило сердце рёбра, словно киркой камень. Все его мышцы окаменели. Её рука была у него под нижним бельём и трогала его тёплый член. Она шептала ему на ухо какие-то слова, вроде, она говорила о том, что у них могло что-то получиться, что их двоих не любили родители и что только они могли понять друг друга, а Чонгук словно впал в оцепенение, он всегда так реагировал, когда родители поднимали на него руку. Джинри льнула к нему и двигала рукой по стволу, целуя в щеку, глубоко дышала и медленно снимала с себя свободной рукой трусики. От него очень приятно пахло, потому что у трезвых людей нет такого специфического запаха, как у людей, которые регулярно употребляли. И она безостановочно нюхала его, как букет цветов. От него пахло трезвостью, от него пахло здоровым парнем, у которого не пропадёт эрекция в процессе. Джинри всё ещё не понимала, откуда этот Чонгук неожиданно взялся у неё на квартире и почему Юнги раньше не знакомил их? Она бы уже давно сделала Чонгука своим, потому что он выглядел, как парень, который определённо позволил бы сделать с собой что-то такое. Она чувствовала, что сейчас могло всё получиться, но сам Чонгук выглядел так, будто ему было плохо, будто его мучала головная боль. Какой приятный, милый мальчик.       Они нападали на него с обвинениями в самые неожиданные моменты, хотя бывало и такое, что Чонгук предугадывал то, когда они могли сорваться на нём. К примеру, это могло случиться прямо на пороге дома, как только он сообщал, что вернулся со школы. Причин было много, и они были всегда: плохие отметки в школе, неубранный дом, немытая посуда, оставленный мусор под раковиной, неправильный тон при разговоре с отчимом, приставки и компьютер, в которые постоянно играл Чонгук, жалобы от соседей, что кто-то снова увидел его на пляже или возле заброшенных зданий. Очень много причин. Но если бы его родители только узнали, что он употреблял запрещённые вещества, то Чонгук даже не представлял, что они могли бы сделать с ним; даже учитывая то, сколько изощрённых издевательств пережил Чонгук, это всё равно было за гранью его фантазии. Они даже не давали ему шанса возразить: просто ставили его перед фактом, что сегодня они его очень серьёзно накажут. Либо даже не предупреждали. И так даже было лучше. Чонгук не хотел ждать наказания, когда они отправляли его в свою комнату и говорили, что сейчас отчим поднимется к нему. Тогда Чонгук смиренно говорил: «Да» и неторопливо поднимался по лестнице на второй этаж, словно всходил на плаху. Он слышал тяжёлые шаги палача, когда отчим шёл к нему в комнату, эти шаги были самой страшной вещью для Чонгука во время ожидания своего наказания. Вот отчим заходил в комнату, закрывал за собой дверь и выпрямлялся во весь рост над маленьким Чонгуком, сидевшим на своей кровати.       Чонгук чувствовал, как у него кружилась голова, как на карусели, он будто терял сознание и учащённо дышал, всё было в дымке слабости, он накрыл левой ладонью лоб. Ощущения, словно он стоял на краю утёса под сильным ветром. Чонгук боялся высоты, но продолжал ходить по заброшенным зданиям, высота была их единственным минусом.       Из комнаты Джинри Чонгук вышел потрёпанный, дезориентированный и растерянный. Господи, что же… почему это произошло? Он оставил позади себя открытую дверь в спальню Джинри, которая лежала на кровати. В этот момент в квартиру вернулся Юнги с друзьями, с которыми он выходил на балкон. Кажется, они купили ещё несколько доз, потому что планировали продолжить. Чонгук часто моргал, глядя в пол, его немного штормило, и он нашёл опору в стене, прижавшись к ней руками и боком: хотел слиться с ней и выглядеть незаметно. Только Юнги всегда его замечал, и он, встревоженный, подошёл к нему, накрыл ладонью плечо и обратился к нему.

♬ aests - fight! ♬

      — Нормально, — ответил Чонгук и отвернул голову от Юнги, уперевшись лбом в стену.       — Это что, помада? — с возмущением прошепелявил Юнги, проведя большим пальцем по трапециевидной мышце и стирая остатки красной помады. — Ты… — он не знал, как реагировать. Но Чонгук выглядел нездоровым, и он был не таким человеком, который искал сексуального удовлетворения с неизвестными девушками. Юнги сказал друзьям, что скоро присоединится, и продолжил молчать, никак не комментируя. Ему нужно было оценить внешнее состояние Чонгука.       — Я хочу уйти, — резко вырвал из себя признание Чонгук. У него стоял шум в голове и было… было очень странное ощущение в глазах, в самой коже, в мышцах. Они зудели, будто изнутри их прокалывали миллионы крошечных иголочек. Чонгук подошёл к выходу, натянул свои кроссовки и почесал глаза.       — Да… хорошо. Подожди, накинь пока свою куртку, а я свою оставил в гостиной. Предупрежу их, что я пошёл проводить тебя.       Юнги вышел из гостиной, натягивая чужую куртку, потому что не смог найти свою, но Чонгука здесь не было.       — Чонгук! Чонгук, ты где? — Юнги тревожно обошёл все комнаты, но его нигде не было. Он постучался в спальню Джинри, но она спала, укутавшись в одеяло, под ногами Юнги валялся топик, а со стены были сорваны все медали, кубки, лёжа на полу, блестели под светом лампочки. Пальцы потянулись к шее и почесали её. И тогда Юнги резко выскочил из квартиры.       Чонгук не мог так быстро сбежать, прошло только буквально полторы минуты, за которые Юнги успел отбиться от своих разочарованных друзей, найти наконец-то свою куртку, выдернуть её из-под 75 килограммов мяса и вернуться в прихожую. Даже если Чонгук сбежал по лестнице, то ему пришлось бы бежать через все пять этажей. Но сколько Юнги потратил времени, чтобы попробовать найти Чонгука на квартире? Что ж, он обошёл все комнаты довольно быстро. Что же с ним происходило? Почему он так реагировал? Что ему могла такого сделать Джинри? Всё же не стоило его оставлять вместе с ней, даже если она упрашивала Юнги об этом. Но что плохого в том, что подросток его возраста общается с девчонкой наедине? Разве не все они об этом мечтали?       — Чонгук! Чонгук! — кричал Юнги на весь двор. Даже не мог предположить, куда ему следовало бежать. Он отправился до ближайшей автобусной остановки, названивая Чонгуку на мобильный.       «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».       Было уже очень поздно, и Юнги позабыл о том, что Чонгук сильно привязан ко времени, что любое отклонения от графика вызывало в нём нервозность. Только в этот раз он, казалось, ушёл не потому, что боялся не прийти вовремя, а потому, что с ним что-то случилось. Вот чёрт! И он ведь курил его самокрутку, а если это с неё его так накрыло? Что сейчас должен был делать Юнги?! Не было ни уходящих, ни прибывающих автобусов. Здесь изредка проезжали машины и ни одного такси. А если Юнги поедет к его дому? Но что он скажет? Постучится к ним и спросит, не вернулся ли их сын? Он отправил несколько десятков сообщений Чонгуку и, ещё час ходя по району, вернулся на квартиру озадаченный и разочарованный. В таком состоянии употреблять было нельзя, и Юнги взялся за виски.       Всё же не стоило его звать с собой.