Тринити: Колыбель крематория

✺————— Глава 10: Я узнал как пользоваться ножом —————✺

♬ korn - twist ♬

[Юнги]: «ты так и не планируешь отвечать на мои сообщения и принимать звонки, кацо??» «учти что я знаю где ты живёшь» «Ты думаешь я недостаточно уверен, чтобы ворваться в дом?» «я узнал как пользоваться ножом» «оборона ножом» «мой складной ножик не так уж и прост как я раньше думал» «эти суки поплатятся за то что они причинили тебе боль» «я пытался найти тебя в школе» «все говорили что ты не появлялся на занятиях третий день» «блять» «чонгук я и вправду боюсь за тебя» «почему ты не понимаешь меня?» «у меня сердце болит за тебя.» «ты не представляешь, насколько мне тошно без тебя» «от мысли, что они вытворяли с тобой» «я очень сильно скучаю по тебе» «я переживаю за тебя, я не могу уснуть без тебя» «дышать без тебя не могу» «дышать» «не могу» «разучился без тебя» «если ты не будешь отвечать мне я всё равно» «ворвусь в ваш дом и мне похуй вообще что мне грозит за это» «я объебался мои друзья подкинули мне меф» «а челюсть ездит как при экстази» «и такой прилив сил что я еду прям щаз к тебе».       Трещина на разбитом экране телефона делила сообщения на две части, а Чонгук, сжавшийся на кровати и обхвативший себя руками, безостановочно рыдал, и волны боли накатывали на него снова и снова от каждого прочитанного СМС. Что же ему делать? Как поступить? Если Юнги придёт, то ему конец. Он ведь и вправду может зарезать кого-нибудь в таком состоянии. Если бы Юнги увидел его тело ещё в тот день, когда пробрался к нему в спальню, то именно так и поступил бы. Чонгук боится представить, что тогда было бы. Господи. Чонгук не мог позволить, чтобы из-за него в этом мире ещё кто-либо страдал. Юнги не заслужил такого. Чонгук в принципе ненавидел, когда люди страдали, но если он становился причиной чужой боли, то его разрывало, как землю от снаряда. Он колотил промокшую подушку, раздирал корочки на коже, глядя в экран. СМС размывались.       На первом этаже раздался смех матери.       Шумело радио. Они танцевали.       Как же сильно он ненавидел всё вокруг себя.       Как же сильно хотел умереть прямо в эту секунду.       Но перед этим забрать их с собой в ад.       Только своей смертью он принесёт несчастье Юнги.       Юнги не должен пострадать. Чонгук сможет спасти его, если убьёт себя.       Ему и следует так поступить, иначе он ворвётся, и всё будет очень плохо.       Он должен умереть. Должен умереть. Должен умереть. Должен умереть.       Зря он с ним заговорил тогда в трамвае. Чувствовал, что ничем хорошим не кончится. Надо было прислушаться к своей интуиции. А из-за собственного эгоизма теперь страдал втройне. Обиднее за Юнги, который ни в чём не был виноват. Юнги только любил его, защищал и оберегал, а что получил взамен? Уродливого Чонгука, который не мог постоять за себя, который скрывал от него правду, который стеснялся, который даже не мог переспать с ним, хотя они оба этого хотела. Урод. Мразь. Он мразззззззззззззззззззь. [Юнги]: «через пол часа я буду у тебя и чтобы ты уже был с сумкой наготове ясно?????»       Смех на первом этаже становился всё громче и громче. Раздался шлепок и поцелуй. Чонгук заверещал в подушку, накрыв руками уши, и так сильно пожелал умереть, что почти что оглох. Он слышал, как толкалась кровь в венах. Слышал ухающее сердце в груди. Тело пульсировало от падения с кровати. Покорёженный отчаянием рассудок влачился за первозданным желанием, которое родилось вместе с Чонгуком в тот проклятый день: самоуничтожение. Чонгук поднялся на дрожащих ногах, слёзы размазали картинку перед глазами, он разбил стеклянную дверцу книжного шкафчика ножкой стула, выхватил осколок. Он должен был что-то предпринять! Юнги обязательно что-нибудь придумал бы! И Чонгук должен! Чонгук должен уже решиться наконец!       Менее чем через полчаса Юнги был возле его дома. Они не догадывались, но их мысли сплетались над их головами невидимыми потоками, потоки шуршали, перешёптывались, искрились, как на контактах трамвая, заплетались в узлы и вспыхивали. Они тосковали, они хотели умереть, но при этом не хотели расставаться. Никто не знал, что их ожидало после смерти, и им нужно было просто вытерпеть. Терпеть. Терпеть. Терпеть. Только на мысли о том, что нужно это вытерпеть, Юнги продолжал ходить. Он был совершенно в разбитом состоянии. И куртка нараспашку, и шнурки на кроссовках развязаны, и пот на лбу, и нож в кармане, и злость в сердце. Он колотил дверь и жал на звонок. От его уверенно сжатого кулака трясся весь дом и трещали стёкла в окнах, злость Юнги рокотала, он требовал немедленно выйти к нему.       Первым его встретил отчим Чонгука, складной ножик в руке горел, затем Юнги услышал женские вскрики, затем – отчаянную мольбу Чонгука, затем – полицейскую сирену. Он запомнил острую боль в скрученных руках, перечисленные статьи из УК ЮК, предупреждение полицейского о том, что он имел право на адвоката, громкие рыдания Чонгука и его кулаки по стеклу окна машины. Ножа в руке больше не было, но пальцы окаменели полускрюченными. Кажется, он видел, как отчим схватил Чонгука за волосы, поднял его с травы и потащил в дом, словно мясник затаскивал свинью в убойный пункт. Юнги дёргался на задних сидениях и что-то говорил. Но что он говорил?! Он что-то кричал. Почему его не слышали? Почему полицейский не видел этого ужасного обращения с его малышом?!

♬ blade and bath - bloody sink ♬

      Юнги бился в дверь, пытаясь вырваться, чтобы хотя бы он смог спасти Чонгука, если никому это не было интересно. Он должен его защищать, должен! Он не может позволить ему пострадать! Протяжный писк в голове, подступающая тошнота, трясущиеся колени и дёргающаяся челюсть. Полицейский приказал ему прекратить, но Юнги тоже его не слышал, ведь он пропустил его крики мимо ушей о том, что Чонгука сейчас убьют. Плечо болело, и Юнги услышал треск стекла, но он не останавливался. Пусть хоть ушиб заработает, хоть перелом, хоть ему руку ампутируют, наплевать! Привкус адреналина на губах, возможно, это была кровь из прикушенной щеки, но это придавало сил. Машина рванула, и Юнги точно слышал, как вопль Чонгука заполнил всю улицу. Картина перед глазами, как крупная мужская рука схватила за волосы и потянула вверх. И Юнги не удивился, если из-за его спины вынырнула бы вторая рука с топором. Всё замерло, ветер остановился, планета больше не крутилась, солнце затухло, раздалась последняя вспышка, спровоцированная истошным криком Чонгука. Его голова кружилась, мир перевернулся с земли на небо, челюсть не переставала ездить, домик Чонгука с застывшей сценой продолжал удаляться, Юнги просил выпустить его. Затем он помнил угрозы полицейскому, помнил рывок на перекрёстке, помнил прыжок через турникет, помнил спасительный поезд. Но не помнил, что же дальше случилось с Чонгуком.

✺————— Ты – главная ошибка всей моей жизни —————✺

      «Дорогой дневник...»       Чонгук хотел обратиться хоть к кому-нибудь, направить свою боль хоть куда-нибудь. Хотел быть услышанным и понятым так, как это необходимо.       Ещё в первые месяцы знакомства Чимин подарил ему блокнот, чтобы Чонгук вёл его как дневник, сказал, что это очень полезная вещь и рассказал обо всех правилах. Он считал, что для Чонгука, страдающего от комплексов и проблем с общением, это станет терапией: сначала он научится открыто разговаривать с дневником и анализировать своё поведение, прочитывая старые записи, а потом наладит контакт и с людьми. Чонгук очень обрадовался первому подарку, но так и не смог к нему притронуться, не сделал ни одной записи (на внутренней стороне обложки карандашом обозначена только дата вручения), потому что боялся испортить его.       Когда Чонгук уходил из дома, первым делом он взял свой набор для плетения. Следом в рюкзак и спортивную сумку отправились часть повседневной и школьной одежды, нижнее бельё, зарядные устройства, мобильный, документы, значки и брелки из нижнего ящика стола, наушники, совместные снимки со своей настоящей, любимой семьёй, комиксы, учебники, наушники. Оглянулся.       Дневник.       Жужжание молнии.       Тяжесть в правой руке и за спиной.       Разве так поступают, когда любят?       Тяжесть в сердце.       Подвешенные на сердце гири.       С каждым воспоминанием становилось всё тяжелее.       Чонгук, выбив из лёгких тяжкий вздох, уткнулся лбом в дверь спальни.       Почему она просто не сделала аборт?       Почему не убила его?       Почему?       Почему?       Почему?       Почему их эгоизм породил столько боли? Почему они были настолько самовлюблёнными, что посчитали, что имели право порождать его и пускать в этот мир?       Да за что всё это?       Зачем терпеть?       Господи, просто за что?       Сил никаких нет.        Разве так поступают, когда любят?       — Тебя здесь видеть никто не желает.       — Ты – главная ошибка всей моей жизни.       — Никогда не возвращайся сюда.       Чонгук выдохнул, вытер высохшие остатки слёз на щеках, открыл дверь забора, постучался в дверь – пять сильных ударов, – и на мгновение ему показалось, что всё самое страшное уже позади. Этот кошмар пронёсся у него за спиной, как гигантский поезд. Он спасён. Ад остался в прежней жизни, а теперь у него начиналась новая жизнь. Без Юнги? Но как? Ему осталось только проглотить и переварить. Но Чонгук не знал, получится ли у него. Он так сильно любил его. Он смог выбраться наружу только благодаря Юнги, которого теперь не было рядом с ним, и Чонгук не видел смысла в такой жизни. Без Юнги его не было.       Сокджин видел в человеческих страданиях и муках определённый смысл, и его теория боли гласила, что из заготовок она выплавляла настоящего человека. Стального. С выдержкой. Сильного. Атланта с небом на плечах. Только Сокджин пока не говорил, что делать с налётом остатков непоглощённой боли, его ответ был такой: «Каждый с этим справляется по-разному, и ты должен найти свой способ». Мысли о прошлом могли уйти, но тело Чонгука – памятник, шрамы на нём – эпитафия. Чтобы избавиться о мыслях о прошлом, следовало избавиться от своего тела.       Его встретили на пороге дома с солнечными объятиями и пообещали, что теперь все вместе они будут счастливы до конца своих дней. Только Сокджин стоял позади со скрещёнными руками и как будто бы снова что-то предчувствовал. Он как будто бы знал, чем закончится вся их история. Знал. Это читалось в его взгляде. И концовка была не самой лучшей, если не трагичной.       Чимин говорил, что через годы Чонгук всё забудет. Он хотел экстренно всё забыть, хотел вырвать из памяти огромный кусок, хотел, чтобы Юнги не появлялся в его жизни вообще никогда. И Чонгук понял, что ему снова придётся терпеть и выживать на мысли: «Всё скоро закончится».       Ремарк говорил, что время – оно не лечит.       Тэхён говорил, что из-за боли человек становится жестоким к самому себе, близким и окружающему миру, потому что боль в конечном итоге может перерасти в ненависть и желание отомстить. И он говорил, что ни в коем случае нельзя дать поглотить себя этой ненависти.       Маяковский говорил: «Не переживай – переживешь».       Сокджин процитировал: «Северный ветер создал викингов».       Достоевский говорил: «Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца».       И Чонгук, не зная, кого слушать, хотел просто проснуться, как после страшного сна. И он всё ещё страшно сильно любил Юнги. Глаза на мокром месте, но ни Сокджин, ни Чимин, ни Тэхён не знали этому точную причину. Когда они спросили, как же Чонгук решился, то он окончательно разрыдался и сказал, что так просто случилось.       Когда Чонгук снова появился на занятиях, первым делом он отправился на поиски Юнги.       Теперь уже Юнги не отвечал ему на сообщения и звонки, а тайный проход на железную дорогу был обнесён новым забором. Когда Чонгук пришёл на их старое место, то с ужасом заметил отсутствие старых поездов и составов. С того ужасного происшествия прошло две недели. Сердце затрещало, как под многотонной наковальней.

♬ blade and bath - fly away from this world ♬

      — Он отчислился.       Правда, которую он выпросил у заместителя директора, пригвоздила Чонгука к стене. Но он всё равно не мог поверить. Этого просто не могло быть. Ему потребовалось целых пять минут, чтобы осознать услышанное, затем его выставили за дверь, и он, обессиленный, скатился по стене, пытаясь наладить дыхание. Пальцы комкали школьные брюки (с отверстием от иголок на коленях), окружающий мир перестал звучать и начал звенеть в ушах. Ему стало дурно, лоб был горячим, дышать становилось труднее, и Чонгук рванул, оттягивая по пути галстук, в их логово, в заброшенный музыкальный кабинет. В школе ещё шли занятия, и в коридорах не было людей.       Он наделся увидеть в самом центре за старым, полуразвалившимся фортепиано сгорбленного Юнги. Надеялся услышать, как он в очередной раз играл что-то из классики или пытался подобрать ноты к какой-нибудь новой песне. Сердце свербело. Кабинет был пуст. Фортепиано накрыто чёрным покрывалом. Матрасы, на которых они вместе спали в обнимку, стояли у стены. И ощущения, словно никакой их совместной истории не существовало. Это были выдумки одинокого Чонгука. Но видео на телефоне были подтверждением реальности. Кадры с замыленным эффектом, солнечные столбы, пыль в вихре, одобрительные комментарии за кадром, громкое смущение Юнги, но вместе с тем непрекращающаяся игра.       Юнги здесь не было. И он не появлялся здесь очень давно.       А ещё это покрывало на фортепиано, которое как бы говорило: «Он сюда больше никогда не вернётся».       Чонгук не мог понять, почему всё это произошло, но учителя больше ничего ему не рассказывали, одноклассники из его класса разводили руками, после сорока пропущенных телефон больше не был доступен. В своём болезненном отчаянии Чонгук даже позабыл о своих страхах перед людьми.

✺—————⊰✫⊱—————✺

      — Что с тобой в последнее время? — спокойно поинтересовался Сокджин с сигаретой между губ. В восемь часов утра он закончил варить кристаллы (у него вышло чуть меньше килограмма) и сейчас был почти без сил. Они были в гостиной, которую не до конца успели обустроить, Сокджин, уложившись на диване, закинул ноги на подставленную табуретку и пустил дым в потолок.       Чонгук открыл форточку и, не зная, куда себя деть, остался стоять посреди гостиной. Стены без обоев, маленький деревянный кофейный столик, турецкий ковёр, деревянный пол, окна с потрескавшимся стеклом (Сокджин никак не найдёт силы, чтобы поменять его), фотографии в рамках на стене, большой и толстый чёрный телевизор с вытянутыми антеннами, шкаф с книгами, музыкальный центр, кальян. Теперь Чонгук будет видеть это каждый день, а не пару раз в месяц. Как же ему здесь комфортно. Ему больше не придётся слышать и видеть маму и отчима, не придётся терпеть их характер и побои. Всё закончилось. Слава богу. Слава богу. Он прикрыл лицо ладонями и выдохнул. Слава богу. Он готов был заплакать. Слава богу, что всё это позади. Он ощущал себя жертвой маньяка, которая спустя десять лет смогла вырваться из заточения и увидела белый свет. Не мог во всё это поверить. Вот только тоска по Юнги никуда не делась.       — Не знаю.       — Врёшь же, — подметил Сокджин и, оторвав свою голову от спинки дивана, посмотрел на Чонгука – прямо и строго. — Подай пепельницу, пожалуйста.       То, что Сокджин называл пепельницей, было всего лишь блюдцем с отколовшейся каёмкой. Он стряхнул пепел, затянулся и посмотрел на Чонгука со своим привычным предсказательным прищуром. Блюдце было грязным от пепла и затушенных об него сигарет. Почему он не хотел покупать нормальную пепельницу?       — Ты в принципе врать не умеешь.       — Умею.       — Но не мне. Я всегда чувствую ложь. Ты можешь надурить Чимина или Тэхёна, можешь обвести вокруг пальцев учителей, каких-нибудь дур или одноклассников. Со мной такое не прокатит. Выкладывай.       — Я человека потерял.       — Вот как? Объявление пробовал развешивать? — он постучал сигаретой по стенке блюдца.       — Нет...       — Значит, ушёл. А ушёл почему? Потому что с ним плохо обращались. Потому что кто-то сделал ему больно. Если потерял его ты, следовательно, и боль твоей работы. Ты знаешь ответ.       — Какой?       — Ты знаешь, что не ты его потерял, а он ушёл от тебя. Намеренно. Видимо, не хочет тебя видеть и знать. Что ты сделал?       — Не послушал его, когда он был прав.       Сокджин, задумавшись, вздохнул, вдавил бычок сигареты в пепельницу (блюдце), почесал в районе груди, поправил каштановые волосы и задумался, поглядев в потолок. Острый кадык. Открытые глаза, как два открытых люка. Чонгук умный мальчик, и Сокджину было обидно, что он слишком рано повзрослел. Параллельно он размышлял о заказе на мескалин, метамфетамин и мефедрон. Чонгук иногда казался ему странным существом, но, несмотря на это, любил его, считал почти что своим сыном и хотел помочь ему хотя бы советом, на большее он не способен, потому что Чонгук никогда не рассказывал о своих проблемах, поэтому их нынешний диалог в гостиной – очень напряжённый и душещипательный процесс.       — Может быть, ему нужно время, чтобы пережить то, что произошло между вами? Он вспыльчивый, да?       — Да.       — И наверняка он натворил делов в таком состоянии.       — Он напал на моего отчима с ножом и забрал документы из школы.       На этих словах глаза Сокджина расширились, и он перестал чесать грудь.       — Напал с ножом, что-то интересное, — он хмыкнул. — Даже Чимин во время своих вспышек агрессии или под альфой таким не промышляет. Сложный человек тебе попался. Почему ты вообще его выбрал, а? Как сдружились? Вы с ним случайно не дрались? Ты ему дорогу не переходил?       — Нет! — вскрикнул Чонгук, потому что Юнги никогда не сделал бы ему больно. В комнате, в которой употребляли Чимин и Тэхён, раздавались хохот и визги. Утреннее солнце стрельнуло в глаза, как снайпер, и Чонгук повернулся к нему спиной.       — А кто это?       — Он учился в моей школе, а познакомились в трамвае. Он сказал, что где-то видел меня, и я подумал, что он из твоей компании. Поэтому... ну...       — Из моей? Почему? — искренне удивился Сокджин, он закрыл глаза и потёр их через веки.       — Ну... просто люди из твоей компании часто видели нас с Чимином и Тэхёном у тебя. Вот и...       — А как его зовут?       — Мин Юнги.       — Мин Юнги? Что?..       Лицо Сокджина застыло в прежней эмоции, а затем вытянулось, брови нахмурились, глаза распахнулись, как ставни. Сокджин ровно уселся на диване, спустил ноги на пол, уперевшись локтями в колени, и глядел то на Чонгука, то на мебель в гостиной.       —Ты его знаешь?       — Есть такое. Теперь мне всё ясно, — он ухмыльнулся и, покачав головой, припомнил что-то из своего прошлого. И Чонгуку показалось, что эти воспоминания были кисло-сладкими. — Почему ты про него не рассказывал? Давно вы общаетесь?       — Давно, наверное. Я стеснялся. Что тебе ясно? Ты знаешь, где он может быть? — Чонгук ожил и подошёл к Сокджину, взглянул ему в глаза, опустился на соседнее место на диване.       — М... не думаю. Я с ним давно не общался. Очень, очень давно. Очень. — Задумчивый взгляд, уперевшийся в стену.       — Так откуда ты его знаешь? — Чонгук выглядел так, будто был готов накинуть куртку и в эту же секунду выбежать на его поиски при первой же подсказке.       — Мы раньше с ним тоже учились в вашей же школе. Думаю, вы с ним достаточно хорошо знакомы, и какие-то подробности из моей истории не покажутся тебе большим откровением. Он ведь наверняка уже сказал тебе о смерти своих родителей, да?       — Сгорели.       — Точно. Он давно употребляет, это, уверен, ты тоже знаешь. Не скажу, что детство у него тяжёлое, но было из-за чего переживать. Я в то время находился уже в выпускном классе, меня как раз в тот момент взяла под своё крыло одна точка, в которой я начал барыжить, и иногда я подбрасывал что-то новое Юнги, чтобы протестировать, остатки отдавал ему с большой скидкой. Потом уже я присоединился к их лаборатории. И ему эта тема так сильно понравилась, что он предложил набраться клиентов и основать где-нибудь свою лабораторию. Ох, он так красиво об этом говорил, мне казалось, что собственная лаба была чем-то больше, чем обычная мечта. Путь ко всему. Путь к закрытому миру, который нам, как первопроходцам, предстоит открыть. Он ещё тогда перечитал ту книгу «Реквием по мечте», — Сокджин сощурился, пытаясь припомнить, — правильно говорю же, да?

♬ blade and bath - happiness ♬

      Чонгук помотал головой и дёрнул плечами – впервые слышал.       — Не суть, — Сокджин достал новую сигарету, — меня родители в деньгах не особо ограничивали, брат и отец, приёмный отец, точнее, уже в те годы начинали постепенно меня втягивать в суть дел нашей сети ресторанов, и я был уверен, что на заработанные с семейного бизнеса деньги я открою свою подпольную лабораторию и что мы будем варить отменный стафф там с Юнги. Мы подомнём под себя полицию, наладим логистические цепочки с разными городами и странами, разрастёмся. Так мы думали. Ни о каких дорогих тачках и пулемётах мы не мечтали. Не знаю, эта цель не заключалась в достатке. Мы видели что-то иное, чем вещь, ограниченную человеческой жадностью. Может быть, мы нуждались в чувстве власти? — он снова закурил и выдохнул дым, который медленно растворялся под потолком. Хохот в комнате заменился редкими стонами. — То ощущение, когда ты руководишь жизнью человека, когда человек зависим от тебя. — За окном раздавался шум проезжающих машин, ругань двух мужчин-соседей и лай собаки, бегущей за мопедом. У машины были проблемы с выхлопной трубой, у двух мужчин проблемы с долгами, а у собаки – со здоровьем. — Куда пойдёшь ты – туда поползут и они. Мы были бы как Моисей. А они – вечные рабы своей зависимости. Патриоты наркотической эйфории. Наркотики всегда сильнее человека и его воли. А волю легко сломить, ты это знаешь. Мы не хотели ломать жизни людям, мы хотели, чтобы они видели в нас свой смысл. Похоже на шизофренический бред, да? Типа, я – Бог! Я – начало всего! Я – взрыв! Не знаю, мы тогда здорово повеселились.       Ненадолго Сокджин умолк, словно глубоко погрузился в воспоминания из прошлого, но на нём сказались длительное варение кристаллов и внезапно обострившийся невроз на фоне большого количества покупателей, низкого товарооборота в ресторане, который он помог открыть пару месяцев назад, и повседневных проблем, которые он не мог банально вспомнить из-за всего произошедшего. Наверняка это что-то важное, а из-за того, что Сокджин не мог вспомнить, тревога наступала сильнее. Стоило чем-нибудь сбросить своё напряжение. Но Чимин был занят. Кстати, да, и сам Чимин каждый вечер жаловался, что Сокджин уделял ему недостаточно внимания – ещё одна проблема. Но как это можно было позволить при такой загруженности? Может, ему вообще от сна тогда отказаться?!

♬ the Caretaker - rosy retrospection ♬

      — А дальше? — Чонгук вырвал его из размышлений, как рукой рыбу из пруда. Сокджин смотрел на него, потупившись, и выглядел, как старик с Альцгеймером.       — А, ну да. Я школу заканчивал же, потом мне передали под руководство самый маленький ресторан, чтобы мне было проще начинать. Я никуда потом поступать не стал, ты и сам знаешь, что я сейчас нигде не учусь. Юнги тогда подрабатывал уже, вроде, он накопил немного денег для начала. Он очень сильно старался, но вообще, знаешь, — Сокджин рассмеялся, — его накопления были такими крошечными по сравнению с тем, что собирался вкладывать я. Но мне понравился его пыл. А потом... — на этом Сокджин просто дёрнул плечами и упёрся подбородком в подставленные раскрытые ладони. Словно он очень сильно сожалел о произошедшем.       Чонгук всё это время сидел рядом, внимательно слушая его историю и не позволяя отвлекаться себе на мысли или тревогу по поводу Юнги, и он ждал окончания. Сокджин не всегда умел грамотно рассказывать истории, потому что в процессе он мог углубиться в ненужные подробности – особенно под веществами – или мысленно припомнить что-то из другого ответвления. Но Сокджин умел заинтриговывать, поэтому Чонгук злился, когда тот сбивался с мысли или просил разрешения продолжить в следующий раз. Однажды Сокджин напился и вырубился сразу же после слов: «Короче, подхожу я как-то в футбольном баре к проститутке-трансвеститу...» И уже трезвым он не мог вспомнить ни тот момент, когда хотел это рассказать, ни сам инцидент.       — А дальше? — прикрикнул Чонгук. Он повышал голос, потому что Сокджин со стороны и вправду походил на полоумного старика с проблемным слухом.       — Так всё. Я не могу тебе всё рассказать. Это, понимаешь, не только моя история, и если Юнги тебе не рассказал, то я тем более не имею право. Он просто спас мне жизнь, буквально. Это было очень опасно, но Юнги парень отчаянный. Ему нечего всё равно было терять уже в том возрасте. А что будет с ним в будущем? Об этом я часто думал, когда он исчез. Да, он тоже исчез. Я пытался его найти, но... не знаю, не получилось. У нашей с тобой истории одна и та же концовка: Юнги просто бросил всё и сбежал. Я его не осуждаю, мне в принципе похрен было на ту лабу, потому что у нас в то время бизнес в гору пошёл, барыжничать и варить было тяжеловато. Я свернул всё это дело, потом ты и сам помнишь, после встречи с вами решил вернуться к варке. Вот и всё. Так что, на самом деле, это в стиле Юнги. Мне только обидно, что я так и не смог его нормально поблагодарить, если бы не он, я бы тут не сидел. Он взял на себя гигантскую ношу, и без него было тяжело, признаюсь. Если бы он не пропал, то... Я как-то не ожидал снова услышать о нём. Я больше предполагал узнать о его смерти от передозировки по своим связям.       Чонгук скривился от признания Сокджина: о смерти Юнги ему было слышать неприятно. Но он ничего не произносил, потому что полученная информация эмоционально давила на него. И Чонгук всё ещё не мог свыкнуться с внезапным исчезновением Юнги. У Чонгука раньше не было тех, кого он мог потерять, поэтому утратить связь с самым важным в его жизни человеком было в тысячи раз больнее. Он попытался сравнить боль от ремня с болью от утраты Юнги, и тогда голова загудела, а пол стал ватным. Его пошатнуло, он упёрся рукой в спинку дивана, Сокджин не смотрел на него, и слава богу.       — Но если тебе потребуется помощь в поисках и возвращении Юнги, обращайся ко мне, я в гигантском долгу перед ним.       Зачем Юнги влюблял в себя, зачем признавался, зачем ласкал, зачем целовал, зачем обещал, зачем оберегал, зачем заботился, зачем думал о нём? К чему были все эти «Я обязательно что-нибудь придумаю»? К чему были душевыворачивающие разговоры на железной дороге и в кровати? Чонгук знал, что Юнги умел любить так, что готов был играть на гитаре в полночь под окнами дома часами напролёт, что готов был поделиться с Чонгуком самым последним в своём вагоне, что готов был ему отдать заготовленную себе же на утро дозу, что готов был отодвинуть за свою спину и принять удар. А Чонгук хотел бы сжечь весь город, чтобы найти вновь сбежавшего Юнги.       Почему он убегал? Почему оставлял всё позади себя? Почему всё бросал? Почему сжигал мосты? Разве ему не за что было зацепиться? Разве ему не о чем жалеть? Разве ему не по чему скучать? Как человек, тоскующий по «неизвестному», мог так просто бросить Чонгука одного? На него это совсем не похоже. Это неправда. Это неправильно. Это противоестественно. Как его найти? Чонгук ушёл из родительского дома, чтобы навсегда остаться с Юнги, но что-то пошло не так, и это «что-то» мешало жить. Он ведь и вправду любил Юнги, любил так сильно, что не хватало слов. Чонгук нуждался в Юнги, который объяснил бы, как теперь ему жить, он был его путеводителем, его картой.       Сначала «Мы», а потом «Я» по отдельности на разных концах города.       А сейчас – морок.       Теперь, когда рядом Юнги не было, Чонгук ощущал сквозняк в грудной клетке: Юнги был его тринадцатой парой рёбер, и теперь там была пустота. Стало холодно. Он продрог.

♬ гио пика - где ты ♬

      И тогда Чонгук стал искать Юнги. Вооружённый подсказками Сокджина (где они раньше собирались, контакты общих употребляющих знакомых, тайные места), он обходил каждую отмеченную на карте точку, обзванивал каждый контакт. Децибелы тревоги подбрасывали его от надежды к отчаянию каждый раз, когда он не находил или не слышал нужной информации. Двое людей, до которых он пытался дозвониться, умерли от передозировки, и становилось страшно. Чонгук даже написал Такамасе, но удивился, когда узнал, что и сам Такамаса был обсекуражен его пропажей. Контактов Джинри у него не было, но он помнил, где находилась её квартира, ему удалось уговорить Сокджина отвезти его туда, и к ней на квартиру он поднялся вместе с ним, потому что всё ещё опасался её. Но больше он боялся увидеть там Юнги или узнать информацию о нём именно от Джинри. Сначала она долго не открывала дверь, но потом зашумел дверной замок, дверь со скрипом открылась, и Джинри выглядела... нормально. Достаточно нормально для человека, который употреблял что-то ежедневно. Ничего опасного.       — Привет, Крольчонок, а я по тебе соскучилась уже.       — Привет. Где Юнги?       — Ого-о-о-о, я впервые слышу твой голос! Дай тётя Джинри обнимет тебя! — и она потянулась к Чонгуку, но Сокджин, стоявший у него за спиной, вышел вперёд и строго посмотрел на неё. В своём чёрном пальто и чёрных перчатках он внушал не страх, а желание слушаться его. Джинри нелепо уставилась на него. — Что?       — Задали вопрос. Где Юнги?       — А ты что, его новый друг-торчок? Чонгука я знаю, тебя не знаю. С ним буду говорить, с тобой нет. — Она звучала очень убедительно и даже схватилась за ручку двери, чтобы закрыть её, но Сокджин помешал своей ногой. Раздался грохот. Красные острые ногти.       — Не знаешь меня? Хм, а я вот припоминаю тебя. Тот вечер... давний вечер, когда ты бежала по дороге за Юнги и кричала. Это же ты была?       — Не понимаю, о чём ты говоришь, — Джинри выглядела агрессивной. А Чонгук удивлённо смотрел на Сокджина, откуда он её знал? Может, ещё с тех времён, когда он дружил с Юнги?       — Прикидывайся и дальше дурой, твоё дело, но Юнги наш общий друг. И он пропал. Возможно, у него неприятности, тебе разве совсем наплевать на него?       Чонгук знал, что Джинри было не наплевать на него, потому что он всё ещё был искренне убеждён в том, что между ними что-то было. И её выдавал взгляд, блестящие глаза, удивлённо округлённые. Оказалось, что и сама Джинри не могла дозвониться до Юнги, она постоянно писала ему, но не получала ответ.       — И что, вообще нет зацепок? Он ведь часто пропадал так?       — Никогда.       Обидно. И только из-за Чонгука он исчез. Провалился под землю.       — А тогда ты говорила, что он пропадал постоянно.       — Иди нахрен, я тебя не помню, придурок, ты что-то навыдумывал себе.       — Ясно. Спасибо.       — Чонгук, заходи ко мне как-нибудь, ладно? Мы с тобой давно не виделись.       — Извини за беспокойство, — Чонгук поклонился и убежал вслед за Сокджином, напоминая испуганного кролика.       — Господи, и с такими Юнги контактирует? — недоумевал Сокджин, когда они с Чонгуком подошли к машине, он взглянул вверх и увидел, как та девушка смотрела на них с балкона.       — Это подруга Юнги... они просто дружат, — удручённо ответил Чонгук и со вздохом сел на переднее пассажирское кресло.       — Они разве не встречались?       — Я не знаю.       Но догадывался.       А теперь слова Сокджина уплотнили эти догадки.       — Хм, а для меня они выглядели так, будто между ними что-то было.       Иногда Чонгук прогуливал школу, и Сокджин не отчитывал его за это. Юнги определённо менял его, потому что Чонгук нарушал свои принципы и перескакивал через страхи, как через легкоатлетические барьеры. Хоть Чонгук и не признался, но было ясно, что либо он был влюблён в Юнги, либо у них были отношения. Из-за обычных друзей так не тряслись. Когда Сокджин был свободен, он помогал Чонгуку в поисках и возил его на машине. В такие дни он обычно вспоминал что-то из периода, когда дружил с Юнги, и пытался отвлечь Чонгука, иногда у него это получалось – тот отзывался смехом, – и появлялась непоколебимая вера в то, что они обязательно найдут Юнги. Откопают его под сугробами, выволокут за ноги из квартиры с торчками, вытащат из мусорных баков, но найдут.       А может быть, Чонгук просто больше не был нужен Юнги?       Да и вся прошлая жизнь ему больше не нужна. Он уже вырос из неё, как в детстве из одежды, она ему была мала, надоела и приелась, поэтому решил начать новую. Снова найдёт себе друзей и какой-нибудь другой вагон. Чонгук почти ничего не знал о нём, кроме каких-то случайных фактов.       Но в это было сложно поверить. Если Чонгук не был нужен ни своим родителям, ни самому себе, ни Юнги, то хоть кто-нибудь в нём мог нуждаться? Пожалуйста?       «Когда убьют – тогда и звоните».       Чонгук спал в отдельной комнате, которую ему выделили в доме, когда он приехал сюда. В их доме было два этажа, но они всегда пользовались только первым, потому что в нём было достаточно комнат, а второй этаж Сокджин выделил для своей мини-лаборатории, в которой варил вещества за деньги или просто по вдохновению. Чонгуку предстояло ещё всё обустроить здесь, но он не мог этого сделать без Юнги, у него не было на это настроения. Он тосковал.        Чимин редко находился в своей комнате и часто заваливался то к Тэхёну, то к Чонгуку, то к Сокджину. Тэхён, если ночевал в этом доме, обычно проводил время в гостиной за приставкой или в спальне за рисованием, а когда употреблял, то валялся на своей кровати и разглядывал потолок. Когда белый и чистый потолок ему надоел (потому что Тэхён завидовал: хотел бы быть таким же чистым), он забрался на башню из стульев и стамеской дал начало небольшой трещине, которая со временем осыпалась и стала длиннее. И тогда в его эмоциональном состоянии начался штиль.

♬ whispersinyahead - snow ♬

      Под веществами этой трещиной он готов был любоваться часами напролёт, чем и занимался; он видел в трещине философию. Но не всегда он любил рассматривать потолок, иногда его могла подхватить волна вдохновения, и он до самого утра рисовал что-то нереальное и такое восхитительное, а когда трезвел, то часто разочаровывался и уничтожал работы. Поэтому если Чимин подоспевал до того, как Тэхён сойдёт с ума из-за своего художественного таракана в голове, то он обязательно прихватывал его работы и прятал их где-нибудь у себя в комнате. Если под дозой Тэхён не рисовал, не играл в приставку и не разглядывал потолок, то его можно было найти вместе с Чимином. У них была традиция, к которой они редко обращались: вместе употребляли, а потом долго занимались сексом, подправляя себя бутиратом или попперсом. Их хватало на целые марафоны. Если бы в Олимпиаде была категория наркопотребительского марафона, то они были бы золотыми олимпийцами.       Сокджин занимал самую последнюю комнату в конце коридора, потому что любил, когда ветер обдувал угол дома, и Чимин искренне восхитился его сообразительностью, ведь под веществами бывало невыносимо жарко. Однако Сокджин не всегда появлялся дома, он мог остаться ночевать в своём кабинете в ресторане, мог от бессилия снять номер в ближайшем отеле, мог завалиться в свою квартиру, и когда он не появлялся, Чимин всегда скулил и ныл от тоски, а потом обращался за помощью к Тэхёну или Чонгуку, но никогда не оставался один, не выносил долгого одиночество ни в каком виде, однако выделял немного времени для самого себя – когда страдал в ванной и истязал себя. Чонгук ближе познакомился с их обыденной жизнью и позавидовал тому, что раньше не начал жить с ними, его жизнь уже давно наладилась бы, всё было бы лучше. Он не потерял бы Юнги. Они были его настоящей семьёй. Почему он не послушался его тогда? Всё могло бы быть иначе.       Перед сном Чонгук постоянно думал о Юнги, проматывал в голове их разговоры, пересматривал видео на телефоне или фотографии, которые он делал тайком, перечитывал их переписки и снова пытался позвонить ему (всё ещё недоступен). Потом он закрывал глаза и плакал, и только после этого ему удавалось заснуть. Никому из его новой семьи не удавалось заменить Юнги и его руки, лёжа в кровати в темноте, Чонгук рисовал его в воображении: он лежал рядом и водил пальцами у него по груди. Чтобы представлять его было проще, Чонгук лепил из одеяла силуэт. Как было бы хорошо, если бы одеяло ожило, если бы на его месте оказался Юнги. Чонгук так сильно корил себя. Тело больше не болело, потому что никто его больше не избивал, пока что ныло только сердце. Больше всему ему были ненавистны воспоминания о том дне, когда он в последний раз видел Юнги. Тот полицейский очень грубо вжал его лицом в траву и затолкал в машину. Чонгуку было наплевать на то, что отчим снова должен был избить его буквально через несколько минут, Чонгук всё равно не чувствовал боли, потому что был поглощён картиной Юнги в полицейской машине. Хоть на улице и стояла глубокая ночь, но он точно видел его очерченное болезненной горечью лицо через стекло, в разочарованных глаза читался обращённый к Чонгуку вопрос: «Почему ты так поступаешь со мной? Я ведь хотел спасти тебя».       Они все друг в друге нуждались. Юнги был необходим Чонгуку.