Тринити: Колыбель крематория

✺————— Глава 11: Не подходи ко мне, ты не Чонгук —————✺

♬ twelve foot ninja - coming for you ♬

      Прошло...       Чонгук задумался.       Он всё ещё не прикасался к подаренному дневнику: каждая возникшая в голове мысль, которую он мог выразить на бумаге, казалась ему слишком никчёмной. Кляксой слабоумия. Но почему он всё ещё боялся вести дневник? Если он его испортит, то купит новый – так утешил его Чимин. Он больше не жил с родителями, и уже никто не мог вторгнуться в его личное пространство. О пропаже Юнги ему хотелось писать и писать, хотелось посвятить ему целую книгу, даже если она состояла бы всего из одной фразы – «Пожалуйста, найдись». Он не хотел верить, что Юнги оставил его, как и Сокджина и их общую мечту о лаборатории и подчинении человечества. Юнги просто пропал. Он исчез вместе с документами из школы, вместе с музыкой на фортепиано, вместе с поцелуями, вместе с обещаниями «Я обязательно что-нибудь придумаю», вместе со старыми вагонами на рельсах, вместе с фенечкой с лягушками. Вселенная украла его, не хотела отдавать обратно в мир Чонгука, она прожевала его, спрятала за щекой.       Так сколько же прошло времени с его исчезновения?       Чонгук больше не был токсикоманом. Он прислушался к словам Юнги (который обязательно ещё найдётся) и больше не увлекался ацетоном. Он перешёл на средства из аптек, а иногда мог разделить с Чимином и Тэхёном марки. Марки пришлись ему по вкусу. О матери и отчиме он больше ничего не слышал, и им всем было выгодно, что Чонгук решил самостоятельно уйти, а каждая невольная вспышка воспоминаний из прошлого ударяла в солнечное сплетение. Так просто ему не получится забыть обо всём. По крайней мере, пока он не найдёт Юнги, тогда они могли бы начать с ним новую главу.       Чимину и Тэхёну Чонгук всё ещё не рассказал о существовании Мин Юнги, хотя они и постоянно выпрашивали у него информацию о том, куда они постоянно катались с Сокджином. Он не рассказал, чьё имя терзало его сердце, но они всё видели и чувствовали, пытались помочь, подбодрить. Они отвлекали его по ночам, когда устраивали вечер рисования или чтения книги из рук в руки, когда утаскивали с собой в постель и успокаивали объятиями. Они выручали его так, как могли, и Чонгука ломало от признательности. Он никак не мог отблагодарить их за то, что они сделали для него. Если бы не они, то что было бы с ним? Юнги исчез бы, Чонгуку некуда было бы идти, и он покончил бы с собой. Он не справился бы с моральной болью, не справился бы с душевной трагедией, не справился бы с давлением родителей, не справился бы с их побоями, не справился бы с собой. А под конец всех «не справился бы» повесился бы в шкафу или сбросился бы со своего излюбленного заброшенного здания.       В один из вечеров Чонгук будто снова научился дышать. Сообщение от Сокджина как открытый нос после насморка, как очищенные уши после ушной пробки, как глоток свежего воздуха после комнаты в огне, как ноги на льду после раскаленной добела железной обуви, как руки после освобождения от ремня. Сокджин сказал, что кто-то из его знакомых недавно виделся с Юнги. Радовало одно – он живой. Ещё через день Сокджин сказал, что Юнги можно найти в одном из баров. Рок-баров, ну конечно, как можно было не догадаться? Юнги любил рок и алкоголь, можно было бы и соединить два этих факта. Проблема одна: город большой, а Чонгук маленький. Очередной всплеск признательности прошёлся языком пламени между лопаток, так сильно он был благодарен Сокджину и так сильно был восхищён его связями, которые, как паутина, тянулись по всему городу.       И Чонгук снова побежал на поиски, зная, что Юнги нашёлся и что они обязательно скоро встретятся.       Момент их воссоединения не заставил себя долго ждать. Через сообщения из всех каналов Сокджина они выяснили, в каких уже барах бывал Юнги, а какие обходил стороной, и они вместе объехали каждый из них.       — Я нашёл тебя, — облегчение на выдохе.       Чонгук не поверил своим глазам, когда увидел знакомый силуэт возле барной стойки.       Юнги не вздрогнул от знакомого голоса. Не сжался, не испугался, не почувствовал прилив нежности или сожаления. Он продолжал сидеть на барном стуле к Чонгуку спиной, а потом, застыв на секунду, опрокинул в себя содержимое стопки. Прижал к носу ладонь, вдохнул. Зима. А на нём всё ещё не зимняя куртка. Та самая кожанка, а под ней худи, футболка и майка. Юнги снова завёл разговор с барменом, делая вид, что не замечал Чонгука; он хотел спросить, можно ли к ним устроиться, если ему скоро будет восемнадцать, и какая тут текучесть кадров. За баром работал его товарищ, который по старой дружбе наливал ему выпить. Кажется, однажды Юнги и ему как-то сумел помочь, но что же было конкретно? Сам Юнги тоже не мог вспомнить.

♬ nirvana - i hate myself and want to die ♬

      Если продолжать делать вид, что никакого Чонгука здесь не было, то он испарится, как наваждение? Да как он вообще смог бы найти его? Как это возможно? Бар – это то место, в которое ни за что не зашёл бы Чонгук, это было самым надёжным укрытием. Если Юнги задал бы этот вопрос вслух, то Чонгук ответил бы, что даже не замечал всех этих людей вокруг, поэтому и не боялся их, ведь Юнги был важнее всех его комплексов.       — Юнги, господи, где ты был всё это время? — Чонгук подумал, что Юнги не услышал его из-за музыке в баре, и подошёл ближе. Удар арматурой. От него пахло тем же одеколоном. Выстрел в голову. Он носил фенечку с лягушкой на запястье, она была немного заляпана грязью, но её ещё можно отстирать. — Я всё это время искал тебя, думал, где же ты, куда пропал, почему не отвечал на звонки?       Чтобы не упасть от переизбытка чувств, Чонгук схватился за лакированную поверхность (вспотевшие пальцы соскальзывали) и, накренившись, как стул со сломанной ножкой, притулился к барной стойке. Он не хотел садиться и вести с Юнги диалог здесь, он хотел забрать его с собой, забрать в их дом и оставить его там навсегда. Зачем им задерживаться здесь? В этом не было никакого смысла.       — Мне в школе сказали, что ты забрал документы. Я...       Юнги всё ещё не смотрел на него, но и не пил и не разговаривал с барменом – парень, оценив ситуацию, отошёл на другую сторону своего рабочего пространства, – а ещё он молчал, словно Чонгука и вправду не существовало. Можно предположить, что это его галлюцинации. Он слишком много выпил и употребил, поэтому то, что волновало его сердце и разум, воплотилось в реальности в виде голограммы. Он ведь пытался забыть Чонгука, возвёл блокаду вокруг своего сознания, так почему его мозг выступал против него?       —... пошёл на железную дорогу, хотел пробраться туда, но там всё снесли, а вагоны исчезли. Где ты сейчас живёшь, Юнги? — разговаривать становилось всё сложнее и сложнее, подбородок дрожал, слёзы подступали, и обида раздирала горло, грудь сводило судорогой. Он хотел, чтобы их «Я», отделённое от их «Мы», снова превратилось в «Я обязательно что-нибудь придумаю». — В школе о тебе никто не говорит, будто бы ты и не учился там совсем. Мне, знаешь, мне Сокджин помог. Ким Сокджин.       На его имени Юнги немного ожил и вжал в плечи шею, наверное, под скелетом зашевелилась виноватая душа. Это точно ненастоящий Чонгук. Настоящий Чонгук никак не мог знать Ким Сокджина или обратиться к нему за помощью, это точно галлюцинации, видимо, Юнги уже настолько сильно истосковался по Чонгуку – вот и результат.       — Он поднял все свои связи, мы искали тебя везде, где только могли. И вот недавно появился человек, который видел тебя, он подсказал нам, — Чонгук ломал свои пальцы, борясь с тремором. — И вот я здесь. Я думал, ты уже совсем пропал. Почти отчаялся. Поехали... поехали к нам домой? Они примут тебя. Наш дом примет тебя.       Приехали. Теперь галлюцинация звала его за собой неизвестно куда. Тоска и мечты о Чонгуке приобрели именно такой финал. Отличный ход, Мин Юнги. Стоило Чонгуку прикоснуться к нему, как Юнги наконец-то вышел из своего оцепенения. Он дёрнулся, как при ожоге, спрыгнул со стула, стул пошатнулся, но не упал, а хотелось бы, чтобы все в баре оглянулись и увидели Чонгука. Это не могло бы быть массовой галлюцинацией. Волосы у него были взъерошенные и покрашенные в серый, с отросшими корнями, хотя это уже был не серый, а какой-то грязный, непонятный цвет. Он проколол себе левое ухо три раза, под глазом был почти сошедший синяк. А лицо, перекошенное от злобы, выражало ещё и обиду на что-то. Юнги пошатнулся, стоя на ногах, и зацепил пальцами руки лямки набитого рюкзака, стоявшего возле ног, попытался поднять, но это было не в его силах. Он хотел бы оставить его, но не смог. Вот бы и со мной так, подумал Чонгук.       — Почему ты не отвечаешь?       — Это не ты, — спустя долгое молчание сипло ответил Юнги и помотал головой; расфокусированный взгляд, он не понимал, на какое из трёх отражений Чонгука должен был смотреть, и прикрыл один глаз ладонью – стало проще.

♬ disturbed - decadence ♬

      — Что? Это... это я, Чонгук, твой... помнишь? — Чонгук оттолкнулся от барной стойки, музыка ненадолго умолка, а затем бар наполнила новая рок-песня.       — Ты слишком разговорчивый и многословный, а ещё в глаза смотришь. Не верю. — Юнги прислушался к песне и в такт задвигал головой, крутя шеей, и это выглядело как-то неестественно, будто он кукла на шарнирах.       — Пойдём отсюда. Пожалуйста.       — Отъебись, не подходи ко мне, ты не Чонгук, — пригрозил Юнги и начал отбиваться, когда Чонгук попытался схватить его за рукав кожаной куртки.       В помещении было мало людей, но они смотрели на пьяного Юнги и Чонгука, а Юнги было безразлично абсолютно всё, кроме рюкзака. Он постепенно принимал тот факт, что это была не галлюцинация, а реальный Чонгук. Но как это было возможно? Что с ним стало?       Низкий уровень освещения и необычная подсветка в полу придавали образу Чонгука какой-то недосягаемости, будто он всё ещё оставался воплощением фантазий Юнги. Пот стекал между лопаток, люди разговаривали между собой, смеялись, шутили и чокались, воздух был немного влажным, на стенах висели плакаты, фотографии и автографы рок-групп. Здесь бывали даже какие-то мировые знаменитости, Юнги отвлёкся на этот факт, чтобы не сойти с ума. За соседним столиком сидело пять байкеров в кожаных куртках, и они странно косились на них двоих, словно были готовы атаковать в любой момент. Чонгук ничего этого не замечал, он видел только тёмный размыленный фон и Юнги в самом центре своей вселенной. Юнги продолжал слабо отбивать ритм ногой.       И что же делать?       Чонгук, поняв, что один он не справится, быстро отправил сообщение Сокджину и попросил его приехать. Несмотря на загруженный день и дела, которые Сокджин разгребал поздним вечером, он был на месте через двадцать минут. Обычно под амфетамином он выглядел более бодрым, от трезвого Сокджина он отличался походкой, опрятностью, одеждой, манерой держаться, скоростью речи и мышления и открытостью. Его уровень наркотического опьянения можно было разглядеть даже через то, насколько широко было раскрыто его пальто или насколько неаккуратно уложены были его волосы. В бар зашёл трезвый Сокджин, и это Чонгук понял сразу. Красиво зачёсанные каштановые волосы, пальто, застёгнутое на все три пуговицы, до блеска отлакированные ботинки, сверкающие запонки, приподнятый подбородок и холодный, уверенный взгляд. Всё было при нём. В такие моменты Чонгук понимал, что в нём нашёл для себя Чимин. До его приезда Чонгук пытался раз за разом пойти на контакт с Юнги, но потом понял, что лучше не делать это лишний раз и не провоцировать его, хотя он недоумевал, потому что поведение Юнги вызывало вопросы.       Сокджин столкнулся с Юнги, когда тот, вытирая запястьем рот, вышел из уборной (с рюкзаком за спиной). И Юнги остолбенел, когда увидел его. Спустя столько времени. Не предполагал увидеть его сейчас – как и вообще когда-либо в будущем – и даже не знал, что сказать. Сокджин сильно вырос с их последней встречи, возмужал, стал красивее, проницательнее. Юнги немного сжался в плечах, потому что понимал, что Сокджин без лишних слов и разговоров узнал обо всём, чем тот занимался и чем грешил. У Сокджина всегда был талант в предвидении, этот чёртов третий глаз на лбу. От него ничего нельзя было скрыть. И Юнги понял, что ему не удастся сбежать. Конечно. Теперь всё понятно. Именно благодаря Сокджину Чонгук и нашёл его здесь, сам он ни за что не справился бы. По выражению лица Сокджина не было ясно, рад он их встрече или нет.       Они отвезли его на Ахёндон. То самое место, о котором с теплом отзывался Чонгук, то место, где его ждали и любили, где заменяли ему семью, где дарили уют и спокойствие. Вот почему он так часто рвался сюда и грустил, когда ему приходилось выбирать между встречей с Юнги и встречей со своей второй семьёй. И Юнги знал, что в этом месте он мог расслабиться и остаться здесь на какое-то время, сделать перекур. У него не было привычки привязываться к местам: он постоянно мигрировал. Юнги пропал с радаров Чонгука, и всё это время он кочевал от одной квартиры к другой, у него почти не было денег, потому что иногда не было возможности попасть на подработку, и друзья кормили его, давали дозы в долг, а потом он уходил к другим друзьям.

♬ the сaretaker - rosy retrospection ♬

      Когда Чонгук нашёл его, Юнги ночевал на своей последней квартире, куда его могли бы пустить бесплатно. Дальше он пошёл бы по тому же списку. А это означало, что ему пришлось бы возвращать деньги и отдавать одолженные дозы. А у него не было ни того, ни другого. И в баре он уже размышлял о том, что было бы неплохо начать жизнь в новой стране. К примеру, в Австрии или Венгрии. Ни о каком Китае речи не могло быть, о Японии – тем более. Может быть, Юнги удалось бы стать чистым, если бы его больше к себе никто не пустил, поэтому он даже не знал, к лучшему или худшему была их встреча с Сокджином.       Первый шаг в их дом. Здесь пахло деревом, старой мебелью, воздухом с улицы, потной обувью, едой и чем-то неуловимым, но безумно знакомым. Чем-то, чего давно не ощущал Юнги, очередная «тоска по неизвестному», и от этого выступали слёзы на глазах. Он припоминал что-то от родного дома… Не мог ли его родной дом пахнуть точно так же? Он стянул кроссовки, неловко и неуверенно, как ребёнок, делающий первые шаги, прошёл вперёд, наблюдая за тем, как Сокджин, не сняв лакированных ботинок, обходил дом и включал везде свет, затем он заглянул в дальнюю комнату, кого-то позвал. А Чонгук всё это время стоял за спиной, опасаясь, что Юнги снова исчезнет и оставит его одного. Больше такого он не мог допустить. Больше он Юнги никогда не ослушается.       — Чонгук, я сейчас снова поеду на работу, у меня там проблемы с накладными и списанием основных средств, — Сокджин, втянув щёки, оглядывал дом, он просунул руки в карманы, а затем посмотрел на Юнги. — Познакомь этих двух чудиков с ним, ладно? Освободите ему одну комнату. Я приеду... хрен знает, когда приеду, поэтому не ждите меня. Приготовьте что-нибудь и покормите этого.       Когда Сокджин ушёл, гремя ключами, в коридор, прижавшись друг к другу, вышли Тэхён и Чимин. Они сверкали лукавыми улыбками, переглядывались, перешёптывались, подходили всё ближе. Юнги сразу понял, кто есть кто. Он ни разу не встречался с ними один на один, но о каждом по-отдельности был наслышан. Об их похождениях, об их употреблении, об их крупных проделках в школе, о которых говорили абсолютно все. Он никогда не стремился обзавестись с ними дружбой, потому что они были ему неинтересны. Чонгук всё ещё стоял за спиной и молчал, он ожидал их реакции.       — Это тот самый, Чонгук? — проворковал Чимин и, хихикая, подтолкнул Тэхёна в спину.       — Да, Чонгук, тот самый, на которого ты дрочил?       — Тот самый, из-за которого ты убивался?       — Тот самый, о котором ты шептал в постели?       — Тот самый, в чью честь ты употребил первую марку?       — Тот самый, который не отдолбил тебя в задницу и бросил, как потаскуху?       Они снова переглянулись и, щипая друг друга, загоготали. Всё ясно, понял Чонгук, они под чем-то. Их застали до того, как они начали раздеваться. Наверное, Сокджин знал, что он привезёт Юнги сюда, поэтому и предупредил их.       — Это Юнги, — заговорил Чонгук и, закрыв за Сокджином дверь, снял верхнюю одежду, прошёл на кухню и поставил чайник, делая вид, будто ничего не происходило, а у самого руки дрожали, и он начал греть их под тёплой водой в раковине. За окном шёл снег. Горел фонарь.       — Я – Иосиф Бродский, — Чимин протянул руку, а второй прикрыл свою улыбку.       — А я – Иосиф Сталин, — следом руку протянул Тэхён.       Юнги скривился на их приветствия и не пожал ни одну из подставленных ладоней.       — Тогда я Иосиф Вейдемейер по правилам вашей тупорылой игры?       — Слушай, а ты не кыргыз случайно? — спросил Тэхён.       — Нет, — огрызнулся Юнги и уже громче спросил Чонгука: — Это чё за сраные Чип и Дейл?       — Может, казах? Нет? Странно, очень похож. На кыргыза, говорю, похож, пень ты старый.       — Старый?       — Добро пожаловать в нашу семью!       И с воплями Тэхён накинулся на Юнги, обнял его за талию, а Чимин обхватил его голову, поцеловал в лоб, в обе щёки и в губы. Не коронация, но обряд посвящения. Чонгук наблюдал за происходящим со стороны, но не вторгался. Юнги и вправду нашёлся.

✺————— Я – источник несчастья Чонгука —————✺

      Чонгук окончательно полюбил аптечные средства, особенно те, которые продавались без рецепта, а если по рецепту, то тогда за помощью он обращался к Сокджину, который до конца не понимал его и предлагал свой товар, но всё же не отказывал и доставал то, что требовалось. Сокджин слишком сильно переживал из-за них и заботился, он готов был обеспечивать их всех троих, но у него было только одно условие: Чимин, Тэхён и Чонгук должны были закончить школу. В каком-то смысле он заменял им их родителей. Очень давно Сокджин уже предложил Чимину и Тэхёну переехать к нему: он знал о том, что творилось у них в семьях, и знал, что там они и нашли бы свой конец. Он их любил, редко отказывал и старался контролировать их как мог.       — Мне Джин рассказывал о том, как вы подружились, — Чонгуку была интересна эта тема, ему хотелось узнать Юнги получше.       — Ну, совсем обычная история. Два школьника подружились на фоне общего хобби, — Юнги чистил картошку ножом над мусорным ведром, а Чонгук промывал её и нарезал в кастрюлю. — Но я вот совсем не ожидал, если честно, что ты всё это время дружил с ним, хотя ты в принципе почти ничего не рассказывал о своих друзьях, — задумчиво произнёс Юнги, остановился, запястьем протёр лоб, не вынимая из ладони ножа. — Откуда ты его вообще знаешь? Он ведь давно выпустился. В каком-то смысле я могу понять вашу дружбу с Чимином и Тэхёном, хотя они и кажутся мне теми ещё говнюками, но вот Сокджин? — он снова начал чистить картофель, его пальцы уже болели, но он продолжал, осталось немного.       — Однажды мы помогли ему, случайно так сложилось... он в то время начал снова варить.       — М? Погоди, так у него есть своя лаборатория?       — На втором этаже.       — А, чёрт, понятно теперь, что за запах такой, я туда ещё не успел зайти. Чёрт, это круто… — Юнги, погрузившись в воспоминания, выглядел грустным. Сожалел ли он?       — И он предложил нам в качестве благодарности скидку на свой товар. Безлимитную.       — Это на него похоже. Как и то, что его кто-то должен спасти из какого-то дерьма.       Чонгук вспомнил слова Сокджина: «Это, понимаешь, не только моя история, и если Юнги тебе не рассказал, то я тем более не имею право». Он хотел бы расспросить Юнги о том, что произошло в тот период, когда он дружил с Сокджином, но почему-то оттягивал этот момент, наверное, надеялся, что однажды Юнги сам решится открыть эту часть своей жизни. Чонгук вздохнул и добавил:       — Но Чимину он давал свой товар бесплатно. Ну, почти.       — Почему?       — Они как-то… они сошлись, не знаю. Чимин просто поставил нас перед фактом, что он спит с Джином. Я не выяснял у него подробностей. И благодаря Чимину мы уже с Тэхёном поближе подружились с ним. Он нам понравился. Они с Чимином решили съехаться, ну, у Чимина мать… не самая образцовая.       — Как будто твоя лучше.       — Да. Потом уже к ним переехал Тэхён, почти. Он иногда заезжает на квартиру к отцу, не знаю, зачем, а потом и я. Теперь и ты.       — Ага, полноценная семья. Джин в роли отца, Чимин в роли матери, а мы трое все приёмные. Круто.       Чонгук улыбнулся.       — А что там за помощь вы ему такую оказали?       — Он чуть от передозировки не умер. Его друзья вынесли его из клуба на улицу, а там мы втроём проходили. Тэхён и Чимин быстро среагировали. А я растерялся.       — Предозировка? А вот это на него уже не похоже. Он очень аккуратный парень, знает всё о веществах. Может, его подставить хотели эти друзья или...       — Попытка самоубийства? — быстро догадался Чонгук.       — Ты ведь знаешь, что было у него в прошлом?       — Причина, по которой он до смерти боится собачьих клеток и своего брата, хотя он в тюрьме?       — Он вам рассказал, да? Потому что он при мне молчал до последнего, когда мы с ним подружились.       — Это ужасно, — Чонгука передёрнуло, когда он вспомнил найденную Чимином статью в газете в архивах библиотеки о страшном инциденте в доме семьи Ким.       — Ты переживаешь?       — О чём?       — Ну... — Юнги задумался и ненадолго остановился. — О том, что не смог ему никак помочь.       — Нет. У меня не было опыта, мне его неоткуда было получить.       — Я всё никак не привыкну, что ты теперь такой разговорчивый, — признался Юнги. — Ты раньше максимум мог произнести одно односложное предложение. А теперь меня чуть ли не целыми абзацами кроешь.       — Они мне очень сильно помогают.       — Но не я, да?       — Ты не прав… Если бы не ты, меня бы здесь не было. Ты не представляешь, как много сделал для меня именно ты.       Юнги ухмыльнулся, ему было приятно, но неловко слышать эти слова, будто он на них напросился, но он знал, что Чонгук не стал бы намеренно врать ему, просто искал момент и повод, чтобы выразить свою признательность вслух. Они закончили чистить картошку, Юнги отмывал свои руки в раковине в ванной и разминал скрюченные пальцы, когда он вернулся на кухню, кастрюля с картофелем уже стояла на плите, а Чонгук рылся в холодильнике; он достал говядину, вскрыл упаковку и начал промывать мясо под водой. Так странно было видеть Чонгука при таком повседневном занятии, это было так буднично, он не мог поверить, что они жили с Чонгуком вместе, хоть и с несколькими сожителями. Юнги подошёл к нему со спины и обнял за талию, положил голову ему на плечо, и они так замерли на несколько минут.       — Ты же останешься? — вдруг спросил Чонгук шёпотом.       — А ты хочешь?       — Очень. Я без тебя никуда не хочу. Если ты уйдёшь, я уйду с тобой.       — Хорошо. Останусь.       — Без тебя я едва с ума не сошёл. И извини за тот день. Я испугался.       — Хах, знал бы ты, как испугался за тебя я, когда этот говноед взял тебя за волосы. Было больно? Они избили тебя? — Юнги подошёл к холодильнику и достал оттуда овощи. Отлично. Они вместе готовили, как самая настоящая, здоровая парочка. Никаких трагедий, никакой жизни в вагоне, никакого насилия.       — Это всё позади. Я не хочу это вспоминать, но и молчать не могу. Извини.       — Знаешь, мне в тот день повезло, думаю. Представь, если бы я и вправду заколол эту свинью? Он такой урод, просто кошмар. Мать твоя не лучше. Ты, наверное, весь в отца пошёл. В родного.       — Мама говорила, что я копия папы. Наверное, поэтому она меня так и ненавидела.       — У неё не было ни одной причины бить моего Кролика, — возразил Юнги и начал очищать лук, а потом приступил к нарезке, но чтобы глаза не слезились, он промыл его кипятком в раковине.       — Тебя отвезли в участок?       — Неа. На мне не было наручников, я просто сломал ногой ручку двери и выпрыгнул, когда этот чепушила затормозил.       — Ох, извини.       — Ну, это было... даже не знаю, необычный опыт. Будет что вспомнить.       — Ты не хочешь разве этого забыть?       — Да я толком почти ничего и не запомнил, если честно. Мне самое главное, что ты сбежал оттуда. Главное, что тебе было куда идти. Я тогда решил, что ты будешь ненавидеть меня за этот поступок, даже не предполагал, что ты всё же уйдёшь. Дурацкая была идея.       Чонгук стоял рядом и нарезал говядину крупными кусками.       — Спасибо, Юнги. Ты меняешь мою жизнь.       Юнги ухмыльнулся. Он постоянно спасал кому-то жизнь, возможно, сейчас вселенная наконец-то захотела отблагодарить его?       — А какое мнение у тебя о Чимине и Тэхёне?       — Они реально два придурка. Особенно Тэхён меня раздражает, извини, это твои друзья, но я однажды, клянусь, не сдержусь и либо поругаюсь с ним, либо ебало ему набью.       — Но почему? — Чонгук выгнул брови и переложил говядину в глубокую металлическую тарелку. Когда Юнги закончил с луком, он стряхнул его в сковороду с маслом, включил и добавил паприку и ещё какие-то специи, какие нашёл в коробке.       — Он постоянно какую-то хуйню несёт, а ещё смеётся над тобой. Я просто сдерживаюсь потому, что я в чужом доме, и потому, что это твои друзья. Но блять, он меня реально выводит. Ещё этот хвост его конский, как баба прямо.       — Не обижайся... он хороший человек.       — У тебя все хорошие.       — А Чимин?       — Не знаю. Мутный персонаж. Я пока не могу понять, что у него в башке творится. А ещё меня бесит, что он постоянно в ванне торчит и музыку для нытиков слушает. Любит он пиздострадания, не иначе. Но определённо он меня бесит меньше Тэхёна.       — Так ты больше не вернёшься в школу?       — Нет.       — Вообще никак? Даже в другую?       — В эту парашу точно не вернусь, даже не вздумай меня уговаривать. Это окончательное решение. У меня нет будущего, но есть возможность зарабатывать деньги для нас с тобой. А ты учись, понял? Хорошенько учись.       — Я писал Такамасе. Он сказал, что не знал, где ты. Ты никому не сказал?       — Нет.       — Почему?       — Он хоть и отличный друг, но случайно мог проболтаться. Да и я не хотел грузить его своими проблемами, нахрен они ему сдались?       — И даже Джинри не рассказал.       — Ты ходил к ней?       — Да. С Джином.       — Вот как. Я надеюсь, ты больше не будешь с ней общаться никогда.       — Почему?       Но Юнги не ответил.

♬ the neighbourhood - prey ♬

      И было непривычно наблюдать Юнги в их доме. Чонгук не сказал бы, что он не вписывался в интерьер или их небольшую семью, но чувствовалось, словно дом как-то отторгал его – как не проглатываемый комок в горле. Возможно, это чувствовал не только Чонгук. Юнги появлялся здесь только для того, чтобы поспать и поесть, остальную часть времени он проводил на подработках (завод ему пришлось оставить, потому что он не был готов ехать настолько далеко даже под «скоростью»), употреблял он на квартире со своими друзьями, которым смог вернуть долг через Сокджина, а встречался со своей прежней компанией в заброшенных парках или на крышах зданий. Когда Чонгук просил Юнги взять его с собой, то получал строгий отказ каждый раз, и природа его решений не была ясна. Что-то из рода презрения? Стыда перед друзьями? Чонгук знал, что он недостаточно хорош для Юнги, и в конечном итоге свыкся, перестал навязываться, но ждал его возле дверей. Но как же сильно он ревновал его, когда думал о том, что Юнги мог снова видеться с Джинри. Хоть Юнги и утверждал, что между ними ничего не было, но интуиция подсказывала обратное, тогда возникал вопрос: а зачем утаивать это, если можно сказать правду? Почему он не говорил ему как было?       Юнги мог не возвращаться сутками, и тогда Сокджин выкинул старый табурет у входа и купил компактное, но удобное кресло, чтобы Чонгуку было удобно, понимал, что его не отговорить. Чимин же жутко злился, спорил с Чонгуком, пытался привести его в себя, приводил огромное количество аргументов, но с ним было бесполезно сражаться. Любил он сильно, так сильно, что ему было безразлично чужое мнение. Чимин десятки раз обсуждал эту ситуацию с Тэхёном, а тот и не знал, что ответить. С Юнги он был мало как знаком (им не удалось наладить друг с другом контакт, они не ругались и не дрались, но в беседах на двоих ощущали себя, как два положительных полюса магнита. У них не было ничего общего, у них абсолютно разные характеры). Сначала Тэхён пытался судить объективно, потом с точки зрения незнакомца, субъективно и с точки зрения друга Чонгука, но всё закончилось совместно употреблённой дозой с Чимином.       — Нет, это ненормально, — прокомментировал Чимин, выглядывая из спальни в коридор. Чонгук, уперевшись локтем в подлокотник и сложив на подставленную ладонь голову, дремал в кресле. — У Чонгука низкая самооценка, мы все в курсе, но как можно настолько унижаться перед человеком? А Юнги? Почему он продолжает вытирать об него ноги? Я их пару раз видел вместе, ну, в смысле, чтобы они там целовались или обнимались. Обычно, если мы все дома, они сидят в разных комнатах. Я разговаривал с ним однажды, и он признался, что они с Юнги ещё ни разу не занимались сексом, представляешь?       — Ни разу?! — искренне ужаснулся Тэхён, он выглянул в коридор следом за Чимином и сделал фото на телефон. — Тогда Чонгук реально придурок, а Юнги просто козёл. А с нами он отказался шпёхаться, мы б ему такой гейский фейерверк замутили.       — У меня такое ощущение, что он просто использует его, чтобы было где жить и получать бесплатный стафф от Джина, не думаешь? — Чимин тихо прикрыл дверь, включил вентилятор, снял безразмерную майку и подставился под прохладные потоки воздуха. На нём были обтягивающие боксеры, из-под них выставлялись порезы. — Бля, Чонгук всё ещё девственник, говорит, что хочет переспать только с этой крысой. И реально нам ведь не даёт. Чё за парень, а…       — И я про то, — Тэхён безразлично дёрнул плечами, а затем полез за своим набором для инъекций, сел на пол, прижался спиной к стене, заправил, поставился.       Всё это время, пока Тэхён приходил в себя, Чимин спасался от жары под вентилятором и думал о том, как им стоило поступить с Юнги.       Если они насильно выгонят его, то Чонгук не простит их и наверняка сбежит следом за ним. Поэтому такой вариант сразу же отправляется в шредер. Он слишком преданный человек и не переживёт предательства, потому что сам на такое не способен, и складывалось ощущения, что без Юнги Чонгук уже не представлял своей жизни, эмоционально он всё ещё был близок с Чимином и Тэхёном, но всё же чувствовалось, что предпочтение он больше отдавал именно Юнги.       Вести просветительные беседы с Чонгуком Чимин уже устал, всё равно что толочь воду в ступе. Если действовать на Чонгука бесполезно, то необходимо направить усилия на Юнги. Сначала поговорить с ним серьёзно, спросить, что происходит между ними и выяснить хотя бы что-то, и если ничего не выйдет... Чимин пацифист, он ненавидит применять силу, не умеет, но под альфой он себя не всегда контролирует, поэтому если употребит перед разговором с Юнги, то сможет без завываний совести побить его. Может быть, хотя бы это заставит Юнги задуматься об эффекте последствий?       — Ты реально дерьмово дерёшься, когда трезвый, — заторможенная речь Тэхёна, бессмысленно катающиеся в глазницах глаза – отменный приход, Чимин облизнулся, он тоже так хотел, но игл остерегался. — Но под шерстью тебя даже Джин побаивается. Поэтому это может и пройти, ну, этот твой... — он развёл руками, пытаясь в воздухе смять, как из пластилина, форму слова, которое он пытался подобрать. — Блять, я забыл... о чём мы говорили? — он забывал моргать, это казалось Чимину жутким, и он не смотрел на него, перевёл взгляд на потолок.       — Не нравится мне этот Юнги. Он какой-то надменный. Ты заметил? Когда мы здороваемся, я всегда делаю это первым. Если я промолчу, то и он промолчит в ответ. Это же некрасиво, да? Как будто я ему здесь жить мешаю. Не он драил этот дом и приводил его в божеский вид. Я имею право здесь находиться, Джин всегда говорил мне, что я здесь хозяин. Ещё Юнги злится, когда я сижу в ванной, он говорит, что, якобы, невозможно валяться в воде несколько часов подряд и типа я мешаю остальным. Нет, это реально так? — Чимин мимолётно глянул на Тэхёна, чтобы найти в его взгляде поддержку. А взгляд неясный, как утренний туман на ромашковом поле, и нечеловеческий; зрачки подрагивали, глаза закатывались время от времени, словно они могли в любую секунды оторваться и закатиться обратно в череп. — Я ведь просто лежу и никого не напрягаю, не кричу, на заливаю стены и пол кровью. Я ведь даже всё вычищаю после себя! Ты хоть раз находил пятна после меня? Где ты найдёшь того, кто под приходом прибираться будет? Ещё он заебал слушать свой тяжёлый металл. Нет, я с уважением отношусь ко всей музыке, но невозможно же слушать одно и то же сутками напролёт, Чонгук так вообще это делает максимально тихо, он как мышка, пи-пи-пи, я ему иногда даже говорю, чтобы сделал погромче, потому что такой музыкой нужно уметь наслаждаться, а он всё отмахивается или наушники надевает. А когда мы трахаемся с тобой, то Юнги обязательно постучит по стене. Мы что, какие-то крысы? Собаки под окном, которые должны разбежаться по первому его крику? Короче, он меня заебал. Нужно с ним что-то делать.       — А почему руки такие разные?       — Потому что они должны быть зеркальными, объёбыш, нет, я с ним реально поговорю с глазу на глаз, когда будет возможность. Меня это заебало. Особенно то, что он постоянно бухает. Он не убирается за собой, ботинки разбрасывает, посуду не моет, на ободок, сука, ссыт, а стиральную машинку может не разбирать целыми сутками! И мне похрен, что он на подработке заёбывается, уважение никто не отменял!       — Мне кажется, было бы удобнее, если у нас были бы паучьи лапки вместо рук...       — Это да. Думаешь, я прав, да? Отлично, если ты тоже так считаешь, то я реально перетру с ним! Ты со мной? Ага, вижу. Ладно, похуй.

♬ hurt - house carpenter ♬

      Перед сном Чимин в голове выстраивал диалоги с Юнги, продумывал исход нескольких событий, пытался предугадать настроение, репетировал тон, с которым будет говорить с ним, и отрабатывал удары, если ему и вправду придётся применить силу. Чимин употреблял альфу не так часто, а если и употреблял, то Юнги, как назло, не оказывался дома. Постоянно он мучал Чонгука своим отсутствием, заставлял его ревновать, Чимин как друг не мог на это смотреть, он всегда старался помогать людям, даже когда от него этого не ожидали, он по-другому и не мог.       Чимин уже готов был пойти в атаку в любой момент, но потом Юнги прекратил появляться дома. Испарился. И это исчезновение довело Чонгука до истерики, необузданной и болезненной для них всех. Все его вещи были оставлены в комнате так, будто он готов был вернуться после смены и сразу же лечь спать (как правило, это домашняя одежда на не заправленной постели, вода на тумбочке, заведённый будильник и какое-нибудь аптечное вещество по совету Чонгука, если вдруг не удастся уснуть). Всё было разложено, а Юнги не появлялся дома третьи сутки. Чонгук сильно нервничал и по двадцать раз на дню забегал в его спальню в надежде найти на кровати Юнги, который просто сказал бы, что его задержали на подработке. Чонгук поверил ему и не задумался бы, что его обманывали и что на самом деле Юнги просто был на очередном марафоне со своими друзьями. Чонгук порывался прогуливать школу, чтобы дожидаться Юнги дома, но Сокджин снова напомнил о своих условиях, и ничего не оставалось, кроме как послушаться его. Сокджин сказал, что бесполезно удерживать и раз за разом искать человека, который хотел бы потеряться, он всегда найдёт способ сбежать снова. Наступит час – и он вернётся сам, если ему всё это дорого, и тогда Чонгук точно будет знать, любят его или нет.       Снова ночи, наполненные слезами, теперь Чонгук жил в одной комнате с Сокджином, потому что так захотел именно Сокджин, но часто он сам ночевал не дома из-за работы, поэтому Чонгук просто терпел одиночество, не решаясь поделиться своей болью с Чимином и Тэхёном. Он не мог их нагружать, считал это невежливым и некрасивым, ведь он умел тихо плакать, поэтому наверняка они не догадывались, да? А Чимин считал, что его держали за дурака, когда Чонгук говорил, что с ним всё хорошо, а у самого глаза опухшие и нос с губами покрасневшие. Они ходили в школу вместе, но постоянно таскали за собой Чонгука, боясь оставить его одного – Сокджин предположил, что он попытается улизнуть.       От этого Чимину не было ни лучше, ни хуже. Что-то между. Такое надоедливое и нерешённое «между». Он хотел довести дело до конца – в духе перфекционизма – и сделать так, чтобы Чонгук не мучался от итога их профилактической беседы, но Юнги исчез, и говорить было не с кем. Хотя что стена, что Юнги – всё одно и то же, хоть с ведром мусорным разговаривай, эффект такой же будет. Чонгук снова вернулся в своё состояние сомнамбулы и никого не пускал к себе в комнату, бесполезно было как-то попытаться повлиять на него: его не переубедить, если он во что-то сильно верил. Но Юнги отсутствовал дома, и его отсутствие раздражало Чимина больше, чем надоедливое присутствие.       На самом деле, он не только переживал за Чонгука и комфорт в своём доме, но и тихо ревновал Сокджина, потому что они снова начали общаться и обсуждать прежние мечты о лаборатории. Сокджин продолжал говорить, что Юнги сам найдётся, и уходил на работу, а у Чимина не хватало совести просить его о помощи, потому что они втроём уже в большом долгу перед ним. Позже Чимин вызвался помочь Чонгуку: они заново прошлись по всем барам, в которых бывал Юнги, показали фотографии, оставили контакты для связи, отправили рассылку по всем друзьям Чимина, попытались связаться с товарищами Юнги и даже общались с некоторыми дилерами, которые могли знать в лицо своих некоторых постоянных покупателей. Бесполезно. И даже к Джинри и Такамасе Чонгук уже не обращался, понимая, что это было бы бесполезной тратой времени. Хоть объявления о пропаже развешивай.       И потом Юнги снова вернулся.       Он не проронил ни слова в своё оправдание, прошёл в спальню тихой тенью, не снимая ботинок и верхней одежды. Он обозначил своё присутствие тяжким стоном из-за стены и скрипом кровати. Чонгук снова плакал и пытался поговорить с ним, и у него ничего не вышло – он разговаривал с безвольным телом, подкошенным каким-то веществом. Они все употребляли, но не причиняли друг другу вред, тогда почему Юнги был таким неаккуратным? Чонгук пихал ему в грудь сто строчек, а в ответ получал мутный взгляд и вид того, как тело Юнги терпело отхода. Проснулся Юнги через двое суток и снова ни с кем не разговаривал, первым действием, которое он сделал после пробуждения, был не приём душа или умывание – это была просто бутылка остывшего Hite, которая закатилась под кровать ещё до его пропажи. Он только вслух говорил о том, насколько отвратительно себя чувствовал, и принимал успокоительные и ел бананы. Чонгук для него в этот период словно перестал существовать. Помехи в ушах, белый шум на фоне; Чонгук рыдал и не понимал, почему он поступал так с ним, но не переставал говорить с ним, надеялся добиться ответа хотя бы на один вопрос.       Разве так поступают, когда любят?       Невозможно. Когда Юнги пропадал, Чонгук страдал, когда Юнги возвращался, Чонгук ломался внутри – с треском костей, с лязгом сердца, со скрипом невосстановленного рассудка. Это был замкнутый круг, и Чонгук постоянно боялся, что вот-вот Юнги снова куда-то уйдёт и больше никогда к нему уже не вернётся.       Тогда Чимин понял, что беседы с ним не возымеют эффекта. Вот тогда он в коридоре и встретил Юнги, пьяного и немощного, взглянул на него, и сквозь позвоночник, как разряд тока, прошла какая-то вспышка агрессии (наверное, не выветрившиеся остатки альфы) и злости, и к кулакам прилило желанием отомстить за Чонгука. Чимин видел гораздо больше, чем следовало, возможно, он сможет стать наследником Сокджина, потому что в этом доме у него повсюду были глаза. Не раздумывая, Чимин набросился на Юнги, завалил на пол и начал осыпать ударами, кричал на него, оскорблял, обвинял, указывал на несправедливость. Он мял его бока, лицо, ноги, руки – всё, до чего дотягивался в своём состоянии, а через время понял, что и это не имело эффекта. Ни беседы, ни кулаки, будто он в пустоту кричал, и она даже эхом не отзывалась. Юнги лежал под ним послушной массой, такой поролоновой, ватной, плюшевой и совсем не мясной – как разлитая по полу вода. Он покорно принимал все удары и даже не пытался бороться или защищаться. Тогда Чимин, восстанавливая дыхание, всё понял.       Наверное, Юнги был рад наказанию и справедливости в обжигающих кулаках. Через праведный гнев Чимина он искал искупление. Был бы рад, если бы на месте Чимина был Чонгук, но Юнги знал, что тот никогда не поступил бы так, и от этого становилось больнее вдвойне. Юнги использовал Чимина, и когда он это понял, то сразу же остановился, не собирался помогать ему.       — Ты, придурок, калечишь его жизнь. Ты сраный эгоист, и если ты первым заговорил с Чонгуком, если первым предложил встречаться, то вся ответственность лежит на тебе. Ты старше его! — Чимин дунул на чёлку, встал на ноги, поправил одежду и погладил костяшки. Юнги лежал между его расставленных ног и глядел в потолок. Раскинутые руки. Чимин снова разозлился от его бессмысленного взгляда. Наверняка у него в голове играла очередная песня дурацких Раммштайнов, он никогда не слушал и был себе на уме, он всегда искал для себя выгоду. Чонгук называл это режимом выживания, а Чимин предпочитал называть вещи своими именами – Юнги был для него крысой. — Ты заставляешь Чонгука страдать. Ты не имеешь права влиять на чужую жизнь таким образом. Кем ты себя возомнил? Ты обычный торчковый кусок дерьма, который беспокоится только о себе и собственном комфорте. И наверняка ты продал бы своё слово за дозу на утро. Видел я таких, вам цена – грош. Доверишься, а тебя кинут. Полюбишь, а тебя обманут. Спасёшь, а тебя толкнут под машину. Имей совесть, уйди отсюда, пока не стало слишком поздно. Видел бы ты Чонгука, пока ты где-то пропадал. Ты не видишь, во что ты его превращаешь? Ты пьёшь – он страдает, ты пропадаешь – он страдает. Ты хоть по-другому с ним как-то можешь обращаться? Ты, видимо, и собаку к батарее привяжешь, пропадёшь на неделю и еду не оставишь, воды не нальёшь. Я понял, что ты за человек! Бессердечный! Бедный Чонгук, бедный Чонгук! Мы ещё дети. Если хочешь с ним расстаться, то расстанься по-человечески и свали навсегда, мы будем ухаживать за ним!

♬ iamx - sorrow ♬

      Он долго смотрел на Юнги, ожидал от него хотя бы какого-нибудь ответа или реакции, надеялся, что Юнги всё поймёт и тут же уйдёт отсюда или хотя бы разозлится. План Чимина не имел значения, потому что эмоции были главнее, они были импульсивными. Это была живая игра. Но вот в чём была проблема: Юнги в общении с ними был совершенно неэмоциональным человеком, он свои эмоции и мысли топил в глубине себя. Для Чимина Юнги был таким человеком, которым было сложно манипулировать, гораздо проще манипулировать эмоциями, но вот трезвый интеллект не обманешь, не проведёшь. На Юнги было бесполезно воздействовать, он и сам мог обвести вокруг пальцев, а этого никто даже вовремя и не поймёт. И вот снова:       Ноль.       Смысла ноль.       Эмоций ноль.       Реакции ноль.       Переживаний ноль.       От такой наглости Чимин потерял дар речи, напоследок пнул тело по боку, развернулся, направился в комнату Тэхёна, чтобы обсудить это с ним, как вдруг, когда он повернул дверную ручку, Юнги заговорил:       — Ты прав.       Голос сиплый, не его будто, украденный, запыленный, шершавый, грубый, как наждачка.       Чимин, заинтересованный, обернулся.       — Я приношу ему только боль и разочарование, и от этой мысли мне становится так паршиво. Я ведь люблю его, — Юнги ухмыльнулся, глядя в потолок. — Он за всю свою жизнь не знал настоящей любви и ласки. Родители его били и ненавидели, а я вечно оставляю его одного и довожу до истерики. Я хочу оставить его, но только отдаляюсь, а потом сразу понимаю, что не могу без него. Это... это... я ведь пытался потеряться, но Чонгук сам меня нашёл и приволок сюда. Я слишком зависим от него, чтобы оставить его насовсем. Не могу я так, совсем не могу. Он очень сильный малый, на его месте я уже давно бы сдался. Махнул бы рукой на такого, как я, или сделал бы с собой что-то похуже. Вы и вправду лучшее, что у него есть. В твоих словах есть правда, — он прокашлялся, но так и не сумел вернуть себе свой голос. Чимин хотел подать ему воды, чтобы было легче говорить, но потом одумался: он здесь не для того, чтобы помогать Юнги, а для того, чтобы спасти Чонгука. Состраданию не было места. — Я – источник несчастья Чонгука. Но я не предал бы его. Ни за что. Я защищал бы его до самого последнего. Поэтому если я являюсь угрозой для него, то я должен устранить её. Я уйду. Я всё никак не мог набраться для этого сил, не представляю жизни без Чонгука. Только пообещай мне, что поможете ему справиться с этим всем. Ладно?       Впервые за свой монолог Юнги взглянул на Чимина. Он смотрел на перевёрнутого Чимина, державшего дверную ручку. И этот взгляд больше не был бессмысленным. Слишком трезвый, осознающий, понимающий, с ненавистью к самому себе и любовью к Чонгуку. Через свой взгляд он старался донести до Чимина искренность своих намерений. Чонгук определённо заслуживал счастья после того, что он пережил, и Юнги не являлся ни корнем, ни окончанием, ни основой его «счастья». В голове он прокрутил момент, когда впервые увидел его, и тот эпизод в трамвае. Его покрасневшие пальцы, булавка в джинсах, косичка мулине, каштановые волны на лице, отчаяние в глазах, страх перед обществом, скатывающееся по лицу солнце, зелень в окне, протянутая фенечка с лягушкой. Сердце защемило и закрошилось. По длительному молчанию Чимин снова всё понял. Он тяжко вздохнул, пропихнул ноющие кулаки в карманы домашних штанов, чуть ближе подошёл к осознавшему Юнги. Нужно было приложить лёд.       И тогда зашёл Чонгук, который вернулся после прогулки по заброшенным участкам, в одном из них он поцарапал себе ногу, и ему нужен был пластырь. Сначала взгляд упал на Чимина.       — Что происходит? — он устал плакать, сил больше не было, он только немного удивился, увидев Юнги на полу. — Ему стало плохо? — и Чонгук перестал обращаться лично к Юнги, потому что он больше не отвечал ему (но за что? Почему?).       — Нет, он просто всё понял, — Чимин втянул щёки, вытянул губы трубочкой и, притулившись к стене, наблюдал за ними двумя.       — Ты о чём?       — Чонгук, — Юнги назвал его имя настолько нежно, насколько позволял осипший голос, даже если интонацией и тоном не мог выразить соболезнование по поводу своего присутствия в его жизни, то глаза говорили за него. Он поднялся, отошёл на несколько шагов, отвёл взгляд к полу. А Чонгук теперь смотрел на него, прямо ему в глаза. Они словно поменялись ролями. — Извини меня за всё. Я и вправду хотел тогда, чтобы было как лучше.       — О чём ты говоришь? За что тебе извиняться? — Чонгук нетерпеливо подобрался к нему, но Юнги снова сделал несколько шагов назад. Чонгук – шаг вперёд, Юнги – шаг назад, Чонгук – шаг вперёд, Юнги – шаг назад, Чонгук – шаг вперёд, Юнги – стена.       — Я всегда стремился защищать тебя с того момента, когда встретил тебя. Я ведь никогда не знал тебя, никогда не видел на каких-то фестивалях или в компании Сокджина. Я просто однажды наткнулся на тебя в школе. В коридоре увидел, влюбился. Но не знал, как с тобой познакомиться, ты никогда не был один. Я следил за тобой, присматривал. Видел, что тебя обижали, и оберегал. — У него заслезились глаза, он понимал, что этот диалог – финал. И от выбора Чонгука зависело, что будет с ними дальше. И их отношения сейчас как шахматная доска. Поэтому Юнги хотел высказать всё, что скопилось на душе, вывалить на него свою правду, как грязное бельё из мешка в барабанный бак. — Знаешь, почему я ушёл из школы? Я не забрал документы, нет, как я мог оставить тебя там одного? Меня позвали в директорский кабинет, они всё узнали, хотели отстранить от занятий и позвонить моему дяде, и тогда я сорвался. Сказал, что они двуличные свиньи, что они знали, что происходило в твоей семье и ничего с этим не делали. Знаешь, я даже ударил директора степлером, и рыбок его... помнишь рыбок его? В этом аквариуме с пуленепробиваемым стеклом, помнишь? — Чонгук неосознанно кивнул головой, как заклинившая игрушка. — Я так разозлился, что одну рыбку его... — Юнги рассмеялся, а затем его лицо резко стало хмурым, как грозовая туча. — Так что в ту школу я больше никогда не вернусь. Я не хотел тебя оставлять там, но и не мог промолчать. Им нет дела до тех, кто там учится.       А знаешь, почему я исчез? Я не смог смириться с тем, что не уберёг тебя, что не смог убедить тебя уйти от них, и та ночь меня окончательно вывела из равновесия. Я реально думал, что подвёл тебя, что ты ненавидишь меня и презираешь за то, что я напал на твою семью. Как можно было такое терпеть? — тихий, жалобный голос. Брови выгнуты. — Как? В тот самый момент, когда меня скрутили, когда этот ублюдок ударил меня ногой по голове, я разозлился на тебя, да, честно. Разозлился так сильно, что чуть не обозвал тебя очень обидными словами. Как можно было жить в таких условиях и мириться с их поведением? А на следующий день всё улеглось, я просто оценивал твою жизнь объективно – и зря. Субъективная сторона мне недоступна, но я ведь мог хотя бы попытаться, да?

♬ ondi vil - scars ♬

      — Нет, Юнги, нет, что ты... — шептал Чонгук и мял края чёрного свитшота, не решался подходить к Юнги, чувствовал.       — Но мне всё равно было жутко обидно, что ты не послушал меня и не ушёл. Это во мне говорит эгоизм. Мне было наплевать на твоё мнение, я просто хотел спасти тебя любой ценой. Но я не смог. Я хотел тебе написать или позвонить, но каждый раз желание подавлялось мыслью «Он ещё не готов», «Я не уверен в своих словах», «Я жутко устал», «Как-нибудь в следующий раз». И это откладывание увеличивалось на один день, в конечном итоге мне просто стало стыдно с тобой связываться, думал, ты меня не простишь. Да и я, возможно, не готов был прощать тебя из-за собственной же обиды. Потом ты снова появился, мне было так дерьмово. Так стыдно перед тобой. Но ты искал меня, господи, Чонгук...       Сиплый голос задрожал в преддверии слёз, Юнги резко упал на колени, как подстреленный, прикрыл лоб ладонью – спрятался от взгляда Чонгука – и зарыдал, надломлено и с чувством большого груза. Стало немного легче, но боль никуда не ушла. Кончики бровей Чонгука поползли вверх, он ведь не знал, что именно испытывал Юнги всё это время, он был уверен, что больше не нужен ему.       — Как же я виноват перед тобой, как виноват, — сквозь слёзы повторял Юнги, у него начали сильно дрожать пальцы, настолько сильно, он что больше не мог контролировать их, и они, скрюченные, как ветви, царапали щёки и лоб. Кожа горела от слёз и ногтей.       — Юнги, нет, не надо, пожалуйста, не говори таких слов, — Чонгук опустился на колени, обнял Юнги за талию и, прижавшись к нему, уткнулся в шею. Своим телом он чувствовал, как дрожал Юнги, как грудь разрывалась от рыданий, с какой силой пальцы раздирали лицо. — Если бы не ты, то я давно был бы уже мёртв, как ты этого не понимаешь? Ты меня спас. Ты – моя опора, и если ты пропадёшь, то я не знаю, как буду жить без тебя. Ты всегда оберегаешь, советуешь, выбираешь за меня, внушаешь уверенность, избавляешь от комплексов. Именно ты отучил меня от токсикомании, показал, как можно пробираться на фестивали без билетов, показал боевые приёмы и как можно давать правильно отпор, научил ложиться под поезд, и это придало мне много уверенности. Только благодаря тебе я понял, что так жить нельзя, но как именно нужно жить – я тоже не знал, потому что ты пропал. Ты первый в моей жизни, кто сказал, что я самый красивый человек на свете. Ты научил меня держаться в обществе. Ты постоянно устраивал мне какие-то испытания и задания, чтобы я был более общительным и менее закрытым. Поцелуи – это здорово, но именно с тобой я впервые испытал то чувство, когда тебя действительно боятся потерять.       Чонгук оторвал пальцы Юнги от покрасневшего лица, на щеках проступали слабые красные борозды, как следы от шин.       — Ты – моя семья, Юнги, пожалуйста. Пожалуйста, не говори таких слов.       И тогда Юнги стало действительно легче. Невидимая рука развязала совесть весом в тонну, плечи расправились, позвонки встали на свои места, кости срослись – Чонгук обнимал всё крепче в надежде поглотить, слиться, утешить, принести очередную жертву, потому что любил. Он хотел стать с ним одним целым.       В стороне зашевелился Чимин – он всё это время наблюдал за ними, не проронив ни слова, – он тихо зашёл в спальню к Тэхёну, а затем, взглянув на сцену в коридоре в последний раз, закрыл дверь. Глядя на них, он резко захотел сделать себе больно, а потом вмазаться. Можно одновременно. И вообще порядок не важен.