Тринити: Колыбель крематория

✺————— Глава 9: Домой ты сегодня не возвращаешься —————✺

♬ led zeppelin - cabala - cd8 - 06 - stairway to heaven ♬

      Между занятиями Юнги старался постоянно выловить Чонгука, он всё никак не мог усидеть в своём кабинете и вылетал из него, нёсся на поиски, чтобы хотя бы взглянуть или успеть переловить его до того, как это сделают Чимин и Тэхён. У него была мотивация приходить на занятия каждый день, и если из-за подработки у него это не получалось, то его это сильно злило. Если он больше не мог терпеть, то звал Чонгука в уборную в левом крыле. До логова добираться в такое время проблематично, но им нужно было хотя бы крошечное место для уединения поблизости.       На улице всё холодало с каждым днём, но Юнги этого даже не замечал, когда его мысли были заняты Чонгуком. Наверное, он и вправду был одержим им. Он постоянно нуждался в том, чтобы поговорить с ним хотя бы один раз, увидеть и убедиться, что с ним всё в порядке. Он ревновал его даже к друзьям, потому что хотел, чтобы всё свободное время Чонгука принадлежало ему, но пока что Юнги не мог требовать от него чего-то такого.       Юнги незаметно сбежал из кабинета до окончания занятия, написал Чонгуку, быстро перебежал в левое крыло здания на четвёртом этаже и зашёл в уборную. Он обошёл все кабинки и проверил, что здесь никого не было, потом опустил крышку на унитазе, присел и принялся ждать. Главное – чтобы сюда никто не зашёл посторонний. Он прождал недолго, может, минут пять, а потом начался шум в коридорах: начался большой перерыв, и большинство пойдёт в столовую, Чонгук должен был скоро прийти, он наверняка как-нибудь отцепится от своих друзей. Ведь Юнги важнее для него всех на свете? И об этом он размышлял, глядя в белый потолок. Он очень хотел бы, чтобы он был на первом месте у Чонгука. Юнги смог бы заменить ему всех на этом свете, Чонгуку не нужны друзья, когда у него был Юнги, только он сможет уберечь его, остальным на него точно было наплевать. Дверь открылась, Юнги подскочил на ноги, выглянул из кабинки и наткнулся взглядом на удивлённого школьника, который никого не ожидал тут увидеть, они не были знакомы, поэтому Юнги, смутившись, вернулся на своё место, а школьник просеменил к дальней кабинке, чтобы помочиться. Юнги нервно тряс ногой и думал, наверное, стоило подпереть как-нибудь дверь или просто закрыть шнурком, чёрт. А если сюда ещё кто-нибудь зайдёт? Ну вот зачем ему потребовалось идти именно сюда?! Других уборных нет, что ли?       Чтобы избавиться от напряжения, Юнги начал свистеть, сначала он насвистывал какую-то случайную мелодию, а потом перешёл на исполнение «Феи Драже» Чайковского. Он свистел, пока школьник мочился, параллельно ногой отбивал ритм, чтобы не сбиться, и вспоминал, как они вместе с матерью играли это произведение на фортепиано. Когда он думал о матери, то всегда вспоминал фортепиано, они были тесно связаны друг с другом, это было взаимосвязано, потому что когда Юнги видел фортепиано, то он обязательно вспоминал и маму. Иногда она выходила из себя, и это пугало маленького Юнги, но он не хотел, чтобы это откладывалось у него в памяти, и тогда он пнул ногой дверцу кабинке – это помогло ему прервать поток воспоминаний. В этот момент он увидел, что школьник уже стоял и мыл руки, он испуганно взглянул на Юнги через отражение, стряхивая с рук воду, а потом сделал вид, что ничего не было. Юнги уже закончил насвистывать, и у него не было желания продолжать. Через пару секунд он услышал, как в дверях кто-то столкнулся, снова встал на ноги и выглянул: это был Чонгук, который, слабо поклонившись и извинившись, пропустил школьника на выход, а потом зашёл сам.       — Зачем ты извинился перед ним? — недоумевал Юнги, он закрыл за Чонгуком дверь, затем опустился на колено и принялся вытаскивать из конверса шнурок.       — Этикет.       — Что «этикет»? — Юнги выдернул шнурок, встал, а потом начал наматывать его один конец на круглую ручку двери.       — По этикету сначала пропускают выходящих.       — Ты… удивительный. Знаешь?       В дверях школьной уборной не было замков, но Юнги и его знакомым требовалось где-нибудь уединиться, если жизнь становилась слишком тошной или если занятия были невыносимо скучными, поэтому в основном они прятались именно тут, на четвёртом этаже в левом крыле. Однажды им надоело, что сюда могли пробраться гости, поэтому проделали рядом с дверью в стене отверстие и вбили туда гвоздь, и у них появилось какое-то подобие механизма с крючком: они наматывали нитку на ручку и соединяли с гвоздём, это блокировало дверь, поэтому к ним никто не мог зайти. Юнги считал, что эта разработка заслуживала Нобелевской премии. Чонгук заинтересованно смотрел на это всё и молчал, понимал.       Он, вообще, на самом деле нервничал: эта СМС от Юнги привела его в чувства, до неё он просто дрейфовал в своём сознании и снова думал о том, чего уже не сможет вспомнить уже сейчас. Ему постоянно хотелось быть рядом с Юнги, стоять за его спиной, целовать его, обнимать, разговаривать с ним и ощущать, что человек по-настоящему нуждался в нём и его внимании. Такое происходило с Чонгуком впервые, это было настолько ошеломляюще – он хотел быть центром чужого внимания. Пока Юнги разбирался с дверью, Чонгук обошёл уборную, тут никого не было, и его это немного возбуждало: они вдвоём в закрытом пространстве, где никто не мог их увидеть. Он хотел бы, чтобы Юнги сразу же подошёл к нему и поцеловал, постепенно Чонгук набирался храбрости и позволял себе мечтать о чём-то большем, чем простые объятия. Он знал, что любить можно ещё больше, и ему не терпелось переступить новую грань с Юнги, только с ним.       — Что там? — скромно поинтересовался Чонгук и присел на край стола с раковинами, он упёрся в него руками и опустил взгляд к полу – Юнги повернулся к нему, а на его лице блуждало волнение.       Юнги колебался, но недолго, он убедился, что дверь с той стороны точно никто не откроет, и подобрался к Чонгуку. Скрип конверсов о плитку, рваный выдох, учащённое дыхание, столкновение тел, дрожащие ресницы, глаза в глаза. Юнги встал между раздвинутых ног Чонгука, схватился за края его пиджака, потянув вниз, опустил взгляд, нацелился и начал медленно наклоняться к шее, Чонгук инстинктивно раскрыл её, волнительно дыша и закрывая глаза, машинально он опустил руки на плечи Юнги. И он хотел то ли прижать его к себе сильнее, то ли оттолкнуть, потому что чувства били ключом, они влетали в его мозг гейзером.

♬ marilyn manson - tainted love ♬

      Он коротко и высоко простонал, когда ощутил кожей губы Юнги. Они были прохладными и сухими. Сначала Юнги вырисовывал узоры по коже острым кончиком языка, но затем становился настырнее, уже полностью прижимая язык к его коже, увлажнёнными губами он захватывал всё больше пространства, и чавкающие звуки возбуждали их двоих. Пальцы Чонгука взволнованно впивались в плечи Юнги, как грабли в землю, он чувствовал жар во всём теле из-за языка Юнги, который кружил вокруг его кадыка, из-за его шумного дыхания, из-за его запаха, из-за его присутствия, из-за своей любви, из-за того, что Юнги был околдован им. Юнги ведь не пытался воспользоваться им? Точно нет? Он хотел близости с ним, только стеснялся и боялся проявлять инициативу, и как же он обожал Юнги за его рвение и последовательность.       Пальцы Юнги расстегнули пиджак и улеглись на талию Чонгука, они начали постепенно вытаскивать рубашку из-под школьных штанов и только на мгновение успели прикоснуться кончиками к его оголённой коже, а его остановили и пришпорили. Он настойчивее начал вылизывать его шею и снова попытался прикоснуться, но ему не давали.       — Что? Что такое? Почему я не могу тебя потрогать? — Юнги штормило, вторую руку он уложил Чонгуку на затылок, чтобы ближе прижать к себе. Но куда ближе? Это столкновение двух волн, и он хотел стать частью Чонгука, хотел влиться в него, как бетон в котлован, хотел стать его основой, хотел статью второй половиной его мозга. Так он хотел Чонгука.       Губы проследовали ниже к ключицам, закрытым за воротником, но и тут Чонгук осадил его, отрицательно промычал и захныкал, хотел объяснить, но боялся.       — Я пока… пока не…       — Не готов? Я понимаю тебя, радость, но я просто хочу потрогать тебя, поцеловать тебя ещё ниже. Тебе ведь понравился тот случай в вагоне? Просто позволь. Я не буду лезть тебе в трусы. Дай потрогать тебя.       — Пожалуйста…       — Вот чёрт, а. — Юнги уткнулся лбом в грудь Чонгука и размышлял. Может, дело было в том, что они были в школьном туалете, а не в вагоне? Точно. Чонгук как-то сказал, что вагон для него самое безопасное место, на втором месте был дом его друзей, а родительский дом вообще даже в списке не числился. Если Юнги предложит ему заняться тем же самым в вагоне, он согласится?       Пока Юнги обдумывал своё предложение, Чонгук запрыгнул на стол, усевшись между двумя раковинами, обнял Юнги за талию ногами и притянул к себе. Пальцами он ухватился за края раковин, чтобы не соскользнуть, он боялся упасть от взволнованности. Это вызвало кривую ухмылку у Юнги: Чонгук оставался Чонгуком – его всё ещё сложно было понять. Он жаждал близости, но остерегался интимных прикосновений. И что же ему делать? Они столкнулись взглядами, когда Юнги медленно наклонил голову в другую сторону, а затем Чонгук посмотрел на губы Юнги, но бездействовал, их паховые зоны соприкасались, и они оба чувствовали, как были возбуждены. Руки Юнги опустились на лодыжки Чонгука, скреплённые у него за поясницей, проследовали выше к икрам, затем к коленям, а затем к бёдрам. Он растирал его мышцы, и жар поднимался от ног к голове.       Дверь позади них дёрнулась, когда кто-то попытался зайти, и Чонгук испуганно соскочил со стола, слабо оттолкнув от себя удивлённого его молниеносной реакцией Юнги. Но шнурок надёжно удерживал дверь, и в неё никто больше не ломился, Юнги криво ухмыльнулся, посмотрев на испуганное выражение лица Чонгука, облизал губы и приблизился к нему с поцелуем, снова прижимая к столу с раковинами. В этот раз он не старался залезть ему под одежду, чтобы хоть как-нибудь прикоснуться к его коже, и Юнги подействовал иначе, когда опустил руки на ягодицы Чонгука и принялся сжимать их и разводить в разные стороны. Их языки сплетались, Чонгук старался повторять за Юнги, слегка наклонив голову набок, и ладонями обводил его грудь, ткань рубашки шуршала, конверсы скрипели, когда Чонгук и Юнги пытались найти новые точки соприкосновения, шум в коридоре не утихал, это был большой перерыв, и у них было достаточно времени.       — Чонгук, — позвал его Юнги и прервал поцелуй, его пальцы всё ещё мяли ягодицы, и он хотел их сломать от острого желания залезть к нему под нижнее бельё. Почему он не давался ему? Они ведь оба этого хотели. — Тебя не будут искать твои друзья?       — Не знаю, — Чонгук пытался отдышаться, поцелуй взвинтил его эмоции, а руки Юнги с тонкими пальцами окончательно сводили его с ума, и он отчаянно прижимался к нему твёрдым членом. Он часто хлопал ресницами и смотрел по сторонам, словно старался вернуть фокусировку зрению.       — Что ты сказал им?       — Ничего.       — Ничего?

♬ p.o.d. - babylon the murderer ♬

      Пиджак Чонгука валялся у них под ногами. Юнги помнил, что он, вроде, аккуратно положил его в раковину, но пиджак соскользнул, когда Чонгук спрыгнул на пол. Юнги смотрел Чонгуку в лицо и считал его родинки: самая любимая под губами, на верхнем веке, на правой щеке, на носу, на лбу. У него так много родинок, Юнги провёл взглядом линии между ними, а потом снова и снова, будто видел Чонгука в последний раз. И когда они теперь смогут сблизиться? Это потому, что Чонгук не доверял ему? Юнги пытался уже второй раз прикоснуться к нему, и все два раза ему отказывали. Он был слишком настойчивым? Но что он мог поделать? Ему не получалось контролировать себя, когда он видел Чонгука. Да даже если его не было рядом с ним, Юнги всё равно продолжал думать о нём. И чем больше он думал, тем сильнее набирался решимости. Он был уверен, что это взаимно. Руки Чонгука перешли к нему на шею, он, завороженный, ощупывал её, словно был врачом, который искал намёки на опухоли, словно впервые трогал чужое тело и не знал, как с ним взаимодействовать. Но наверняка это было не так? Юнги задумался и не мешал Чонгуку, который скользнул пальцами ниже, задевая воротник рубашки и все пуговицы, его пальцы запнулись на начале брюк. Чонгук не поднимал головы, устремив свой взгляд туда, где замерла его ладонь, а Юнги задержал дыхание, надеясь на то, что сейчас могло произойти что-то значимое.       — Ты можешь, — поняв Чонгука без слов, выдохнул Юнги и вперился взглядом в его руку.       Чонгук ногтем дёргал за край школьных брюк, он раздумывал над чем-то и не делился мыслями с Юнги, и ему крайне требовалось это разрешение. А ещё ему требовалось, чтобы за него это сделал Юнги.       — Прикоснись, — Юнги знал, что Чонгуком иногда нужно было управлять, когда он сталкивался с какими-то проблемами, которые, возможно, даже и не требовали чужого вмешательства, но это всё ещё был Чонгук. Неуверенный, но влюблённый и заинтересованный.       Юнги снова пришёл ему на помощь: накрыл своими пальцами пальцы Чонгука и вместе с ним расстегнул пуговицу своих штанов, а потом потянул за молнию. Они делали это вдвоём. Сейчас каждый звук их соприкосновений звучал громко и отчётливо, а затем эхом раскатывался в сознании Юнги. Они дышали в унисон, и их дыхание было горячим и влажным, Чонгук всё ещё колебался, даже чувствуя на себе пальцы Юнги. Он смотрел на них, они были худыми с крупными суставами, у него тоже была привычка грызть ногти из-за тревожности, но эти пальцы были самыми любимыми.       — Давай, ты сможешь, — снова шёпот Юнги. Он сглотнул. Он словно наблюдал за диким животным, которое внезапно решилось на безобидный контакт с человеком. И это завораживало.       И тогда Чонгук резко просунул свою ладонь под нижнее бельё Юнги, и он сам удивился своей решимости, он будто сдирал пластырь и делал это быстро. Ему было всё ещё стыдно, но ладонь не собирался убирать, потому что он впервые услышал такой звук от Юнги: это был стон облегчения, низкий и глубокий, возбуждённый. Юнги на мгновение пошатнуло, его мышцы в икрах напряглись, и он уронил голову на плечо Чонгука, вжался лицом в его шею и впился губами в случайное место, открытое из-за воротника рубашки. Чонгук сосредоточился на своих ощущениях и ладони, которая больше не шевелилась. Он чувствовал горячую плоть, очень твёрдую, и она дёрнулась под ладонью, Чонгук соединил свои пальцы, мягко проминая ими член Юнги. Да. Он трогал член Юнги, хотя сутки назад даже думать об этом не мог: мысль о такой близости пугала его, потому что он не знал, чего следовало ожидать. Но ему нравилось трогать Юнги именно так, потому что от него шла такая реакция, которая вызывала улыбку. И Чонгук позволил этой улыбке проявиться на его лице, потому что теперь Юнги выглядел трогательным и нежным, его губы всё ещё блуждали по его шее, а потом к ним присоединились зубы, их прикосновения и слабые укусы Чонгук чувствовал повсюду, и они переместились к линии нижней челюсти, а затем к уху. Влажный язык кружил по ушной раковине, Чонгук терялся от ощущений и не знал, что ему следовало предпринять дальше, и тогда Юнги снова пришёл ему на помощь. Его пальцы проделали всё то же самое: расстегнули ремень на штанах Чонгука, расстегнули пуговицу, открыли молнию и проникли под ткань белья.       Какое-то время они не двигались – привыкали к новым ощущениям, они испытывали всё то же самое, и рядом друг с другом восприятие усиливалось в десятки раз. Чонгук был твёрдым, и Юнги это только сильнее распаляло, так он хотел раздеть его и сделать ему приятно. Чонгуку обязательно это понравиться, а затем он постарается сделать это и для него. Он ведь умел благодарить.       — Просто… — Юнги, отвлекшись от шеи, тяжело дышал. У него сейчас голова лопнет. Он не мог поверить, что Чонгук первым прикоснулся к нему. — Просто двиг… двигай рукой. Ох, блять, — Чонгук послушался его слов и провёл пальцами вверх-вниз, а затем сделал это ещё несколько раз, довольный его реакцией. — Сука, я не могу так.

♬ the hatters - наружу изнутри ♬

      По ощущениям ему будто бы снесло крышу гигантской железной гирей весом в несколько тонн. Да и фундамент полетел к чертям вместе со стенами. Ну не мог он сдерживаться рядом с Чонгуком, это было невозможно, и это было аксиомой. Большой перерыв заканчивался, за всё это время к ним попытался войти только один человек, и постепенно в коридоре шум уменьшался, а через пару минут оттуда не раздавалось ни звука. Почему-то Юнги испугался, что Чонгук проследует за остальными на занятия, но он оставался в том же положении. Он выгнул шею, позволяя Юнги продолжить её терзать, и ему не надо было много времени на размышления. Чонгук отдавался ему, как только мог, и это следовало ценить. Второй свободной ладонью Юнги накрыл затылок Чонгука, фиксируя его шею в одном положении, и он кусал его, расцеловывал, зализывал и вылизывал. Он уже заметил несколько засосов на его шее, но Юнги совершенно не волновали последствия. Кто-то заметит это в школе? Отлично, тогда они будут знать, что Чонгук уже принадлежал кому-то. Про родителей он совершенно не думал. В голове стоял белый шум, когда Юнги видел эти засосы, его это только сильнее провоцировало, и он с усилием начал водить по члену Чонгука ладонью, потянул его крайнюю плоть вниз и прикоснулся к яйцам, изнывая от дикого желания сплюнуть ему на головку.       Чонгук тихо простонал в потолок, он тянулся спиной назад, чтобы упасть на твёрдую поверхность, а Юнги следовал за ним и не отпускал, он нагнулся вместе с ним, продолжая терзать его шею, а потом перешёл на другую её сторону. Рука Чонгука безвольно лежала на члене Юнги, и он старался повторять за ним, но получалось неважно.       — Двигай… блять, двигай… рукой, Гуки, пожалуйста. Я хочу кончить от тебя. Хочу в твою руку кончить.       Он хотел вывернуть себе суставы, хотел сорвать с Чонгука штаны и взять его прямо здесь. Такой он нежный, чистый, кристальный, аккуратный и невообразимый. Чонгук упёрся затылком в зеркало, Юнги продолжал двигать рукой на его члене, и он дёргал бёдрами в ответ, поднимал их выше и напрягал мышцы. Юнги было уже неудобно, и он приспустил штаны Чонгука вместе с нижним бельём, не переставая работать рукой. Они столкнулись в неловком поцелуе, и поцелуй не получался у них глубоким, они пытались, но всё, на что они были способны, – соприкосновения горячих пульсирующих губ. Свободной рукой Юнги надавил Чонгуку на спину, прижал его к себе и стянул со стола с раковинами, он хотел, чтобы Чонгуку не останавливал движение под штанами, но в его позе это невозможно было продолжать. Вряд ли Чонгук был морально готов к тому, что Юнги возьмёт у него в рот. Точнее, Юнги только предполагал. Но он хотел. Хотел. Хотел. Хотел, чтобы Чонгук принадлежал только ему. Снова скрип конверсов и школьных ботинок, Чонгук сплетался с Юнги языками и слепо следовал за ним. Юнги пятился, не выпуская Чонгука из объятий, затем упёрся спиной в холодную стену. Чонгук возобновил движения на члене Юнги, на сухую было сложно это делать, но они были возбуждены настолько, что могли кончить даже спустя минуту прикосновений.       — Сплюнь себе на ладонь, — Юнги решил, что всё же так будет лучше.       Он смотрел на то, как Чонгук вынул ладонь из-под его нижнего белья, послушно сплюнул, увлажняя кожу на ладони, сплюнул второй раз и третий, а потом вернул ладонь в прежнее положение, тут же начиная дёргать ею по стволу. Юнги казалось, что это было одним из самых сексуальных действий, его взгляд был затуманен, веки полуприкрыты. Юнги прижался лопатками к настенной плитке, а бёдра выдвинул вперёд, свободная рука Чонгука, с которой он не знал, что делать, упёрлась в стену справа от головы Юнги, их ноги почти что переплетались, и время от времени снова раздавался скрип, потому что они не могли удержать равновесие рядом друг с другом. Юнги тоже сплюнул себе на ладонь несколько раз, и теперь скольжения были легче, и он взял себе на заметку – брать с собой в школу смазку или какой-нибудь крем. Хотя смазка была бы предпочтительней, особенно если для минета. Чонгук ведь наверняка захочет сделать ему приятное. Даже если они начнут заниматься этим в вагоне, то почему бы не задуматься над тем, чтобы побаловать себя в школе? Юнги хотел Чонгука постоянно, он хотел заниматься с ним сексом почти всегда, когда видел его. А Чонгук оставался для него таким недоступным даже тогда, когда они раскрыли свои взаимные чувства.

♬ слот - лего ♬

      Юнги отмахнул от себя посторонние мысли, когда Чонгук снова простонал, но уже в ухо Юнги, ему было сложно стоять на ногах, и Чонгук прижался к нему, опустив подбородок ему на плечо, и между стонами он шептал его имя. О, господи. Он шептал его имя, пока Юнги доводил его до оргазма. Это просто было взрывом мозга. Взрывом самообладания. Сознания дрожало, как при землетрясении, и Юнги начал быстрее мастурбировать Чонгуку. Раздался последний высокий стон, ноги Чонгука задрожали, но он устоял на своём месте, смущение накрыло его, потому что он спустил в руку Юнги, который вернул его к себе поцелуем и напомнил о том, что сам ещё не кончил. Руки Чонгука были ватными, но он старался, и спустя полминуты следом кончил и Юнги, он шипел, глядя на то, как сперма вытекала из него и скатывалась между пальцев Чонгука, и облизывался. Господь всемогущий. Они и вправду мастурбировали друг другу.       — Давай уберём все это.       Чонгук неосознанно кивнул, даже не расслышав то, что сказал Юнги, потом его потянули за собой и подставили к раковине. Шум воды. В ушах пульсировало сердце. Чонгук, почувствовал себя увереннее, взглянул на Юнги через отражение и удивился: тот выглядел настолько расслабленным и довольным, что вообще не был похож на себя. Что с ним? И щёки даже у него покраснели. Юнги оторвал кусок туалетной бумаги, промочил его под водой и вытер свой член, затем убрал его под нижнее бельё и выкинул бумагу, потом помог и Чонгуку, сделав всё то же самое. Когда он занимался Чонгуком, то поймал его заинтересованный взгляд, уткнувшийся ему в ширинку.       — Что такое? — ласково спросил Юнги. Сейчас в нём не осталось ни грамма от самоненависти. Хотелось любить и этот мир.       Обычно, когда он занимался сексом и кончал, то ему хотелось сразу же сбежать из постели (или из того места, где они занимались сексом). А девушек, с которыми он спал, вечно тянуло на нежности и разговоры, он не мог их понять, а сейчас вдруг ощутил ту же самую нужду. Он хотел заботиться о Чонгуке ещё сильнее, хотел обнимать его, ласкать, трогать, целовать. Он и вправду менял его. Словно Юнги становился новым человеком.       — Нет.       — Хочешь посмотреть на мой член? — догадался Юнги, когда скомкал бумагу и отправил её в урну. Между ними было полметра. Взгляд Чонгука. Неуверенность. — Подойди ко мне, — один неуверенный шаг. Они стояли вплотную. — Расстегни, как ты это сделал в прошлый раз. Чонгук?       — М, да, я…       — Чонгук ведь хочет посмотреть?       — Хочет.       — Тогда Чонгук сам должен это сделать, иначе Юнги будет казаться, что он какой-то извращенец, который снимает перед другими людьми штаны.       — Да.       Ощущения, будто после этой их такой близости Чонгук стал немного увереннее, теперь он без колебаний разобрался с его пуговицей и молнией, а потом оттянул ткань нижнего белья и взглянул на полутвёрдый член Юнги.       — Когда-нибудь Чонгук захочет взять его в рот? — Юнги, уперевшись руками в бока, наклонил голову на бок и посмотрел на Чонгука. Когда он будет думать об этой ситуации позже, то он наверняка захочет содрать себе лицо от стыда, но он и не смог бы не помочь Чонгуку, когда он был так заинтересован им в сексуальном плане. И вообще то, что произошло сейчас между ними в школьной уборной – это божий вымысел, о таком обычно пишут в псевдонауке.       Чонгук ничего не ответил, снова. Будто ему всё это казалось мерзким, когда возбуждение спало. Юнги, смутившись, застегнулся и вместе с Чонгуком снова помыл руки. Он косился на него через зеркало и пытался понять, что теперь происходило в его голове. Руки Чонгука упёрлись в стол, вода продолжала шуметь, Юнги должен был спросить, нормально ли он себя сейчас чувствовал, но понимал – Чонгук ему наверняка просто не ответит, как обычно. Из-под воротника его рубашки показывался засос, Юнги аккуратно дёрнул воротник и намекнул прикрыться, Чонгук проследил за его пальцами, но не пошевелился. Да и в целом он выглядел так, будто его сейчас стошнит или он потеряет сознание. Тяжёлые веки, опущенный подбородок, строгие брови – он в очередной раз выглядел мальчиком, который повзрослел очень и очень рано. Почему-то Юнги не знал, о чём им заговорить, он не стал трогать шнурок на ручке двери, решил, что не было смысла возвращаться на занятие; он отключил воду в кране и поправил волосы Чонгука, зачесав их назад. Юнги уже было открыл рот, чтобы спросить, пойдут ли они к нему сегодня в вагон, но Чонгук отвернулся. Да что происходило? Теперь ему было тошно от него?

♬ the caretaker - rosy retrospection ♬

      Юнги тяжко вздохнул. Он начал обдумывать свой распорядок дня, когда был трезвым. Просыпался по будильнику, собирал принадлежности для умывания, шёл приводить себя в порядок, возвращался, дрожа от холода, переодевался в школьную униформу, ел еду быстрого приготовления, накидывал куртку, цеплял рюкзак, надевал обувь, проверял карманы, собирал накопившийся мусор, выбрасывал его по пути в школу, слушал музыку в наушниках, доходил до остановки, садился в транспорт и доезжал до школы. Иногда он просто слушал музыку, иногда обменивался с друзьями СМС, иногда (точнее, крайне редко) читал что-то, иногда спал. Он никогда не хотел оставаться наедине со своими мыслями, он их боялся. Иногда эти мысли терзали его и не давали ему долго уснуть: Юнги старался сбежать от одной настойчивой мысли к другой, но там он снова натыкался на неё, и в каком направлении он ни бежал бы, то всё равно он встречался с ней лицом к лицу. И вправду, сознание – это трагедия.       И вот снова. Юнги снова возвращался к этой мысли, потому что здесь стояла тишина, потому что его голова не была ничем особо занята, хоть глаза и видели Чонгука, но разум бездействовал.       — Я никчёмный? — внезапно спросил Чонгук, выползая из окаменения. Он прямо смотрел в своё отражение. Глаза ничего не выражали. И вопрос его звучал буднично, по-простому.       — Почему? — Юнги упёрся плечом в стену и сложил руки на груди. Он не понимал, почему Чонгук всё ещё продолжал так думать.       — Мы занимаемся таким.       — Чем?       — Это противно?       — Ничуть.       — Я противный?       Вздох.       — Нет.       А Чонгук его всё равно будто не слышал, тогда зачем он задавал этот вопрос, если не верил Юнги? Конечно, у него было своё мнение: Чонгук всё ещё продолжал думать, что Юнги делал с ним всё это из жалости, что поцеловал он его из жалости, что общался с ним из жалости. Чонгука резко одолело желание вырвать раковину из стола и бросить её в Юнги, чтобы он больше никогда не приближался к нему. Он вывалил на него свои чувства, но всё равно чувствовал себя отвратительно. Его рот скривился, подбородок задрожал, он сглотнул, а глотку стянули проволокой. Чонгук отвернулся, закрыв глаза и выгнув брови, он хотел зарыдать, чтобы во весь голос, но уже отвык от такого – привык плакать тихо и незаметно. Юнги увидел все его метаморфозы через зеркало, отпрянул от стены, подошёл к Чонгуку, встал. Руки превратились в каменные обломки. Не мог его обнять. Боялся, что Чонгук снова отпихнёт его, откажет.       — Чонгук.       Чонгук молчал, его плечи мелко дрогнули.       — Ты мне очень нравишься. Искренне. До одурения просто. Я от тебя голову теряю. — Пальцы сжались в кулаки.       Чонгук молчал. Он присел на корточки и сжался весь. Маленький Чонгук в большом жестоком мире. Маленький Чонгук в огромной школьной уборной. Маленький Чонгук против своей огромной самоненависти. Рядом всё ещё валялся на полу пиджак. Прошлая надпись исчезла.       — Ты самое лучшее в моей жизни. Я клянусь. Богом клянусь.       — Ты не веришь в него. — Шёпот между коленей.       — Какая разница?       — Ты разве не думаешь, что мне нужно умереть?       — Чонгук.       Снова без ответа. Юнги присел на корточки и накрыл его ладонь своей.       — Если и умирать, то вместе.       Это были самые правильно подобранные слова, которые нашли отклик в Чонгуке и которые он запомнил на всю свою жизнь. Это словно было заклинанием, которое погрузило его в состояние спокойствия. Юнги и Чонгук – это чары и путы.       Когда Юнги впервые увидел тело Чонгука.       Когда впервые оголил его, потому что Чонгук точно пришёл к нему, чтобы заняться с ним сексом.       Когда понял смысл закрытой и мешковатой одежды.       Когда понял причину длинных рукавов.       В нём не осталось ничего от понимающего Юнги.       Так сильно он возненавидел мир.       Люди не имели право на существование. Они не заслужили Чонгука. Он был озлоблен абсолютно на всех, даже почему-то на своих родителей. Это они не развили в нём аналитические способности, иначе он уже всё давно понял бы.       Чонгук не понимал, какого типа мысли копошились в голове Юнги и рыли в ней тоннели. Он, под светом светильника, замер на матрасе и пытался нащупать снятую с него кофту, чтобы вернуть на себя её обратно. Почему-то он был уверен, что Юнги не обратит на это внимание. Разве он не говорил ему, что дома его раньше периодически избивали? Плохая привычка держать всё в себе. Он не в состоянии раскрыться даже самым близким. Сегодня Чонгук был готов заняться сексом с Юнги, ему уже стало гораздо лучше после сотрясения. Пачки презервативов, рулон бумаги и смазка лежали на полу. Юнги нервничал целый день, не находил себе места, был неразговорчивым и огрызался в разговорах с друзьями.       «Ты сегодня сам на себя не похож». А как он мог быть похожим на себя, когда Чонгук отправил ему то самое СМС, о котором он мечтал со днях их знакомства?       Эта фраза стала его девизом на сегодняшний день. Он боялся неправильно подготовить Чонгука, боялся совершить оплошность. Чонгук доверился ему.       И зажившие шрамы, ссадины и ожоги загубили, задушили. Юнги так и застыл между ног Чонгука, пытаясь осознать масштабы его несчастья. Рука сама потянулась к закрытому рту, рот ничего не мог произнести, язык внутри него был бетонным. Его несчастье протянулось кожаными бороздами вдоль позвоночника, кляксами ожогов на рёбрах, фиолетовыми штампами по бокам и груди и царапинами в качестве финальных аккордов. Тело – измалёванный холст. Его будто заварили на живую газовой сваркой, он напоминал проклятого Франкенштейна.

♬ три дня дождя, тося Чайкина - земля ♬

      И обидно больше становится от того факта, что Чонгук никогда ему не признавался в этом. Страшно обидно. Его это ужасно сильно задело.       Юнги разочаровался в нём.       Юнги задело его ежедневное «всё хорошо» в сообщениях перед сном. Потому что ничего, мать твою, никогда не бывало «всё хорошо»!       Нет, не просто задело.       Душа Юнги забурлила, поднялась гигантскими пузырями на поверхность, задымилась, как кислота.       — И что это такое? — грозно спросил Юнги и вырвал из рук Чонгука водолазку, когда он наконец дотянулся до неё. Чонгук, напуганный, пытался прикрыться руками, но Юнги раздвинул их и прижал к матрасу по обе стороны. Он сидел на бёдрах Чонгука и смотрел на него сверху-вниз. Пока осознание полностью не охватило его, громкость голоса была тихой. Сейчас его голос окрепнет и снесёт все старые вагоны с путей. — Я тебя спрашиваю: что это такое?       Чонгук дёрнул плечами, мол, сам не видишь? И лицо у него вмиг приняло безэмоциональный окрас. Когда Юнги начинал злиться, Чонгук всегда реагировал подобным образом – будто у него резко атрофировался ответственный за эмоции орган. Чонгук смотрел не на него, а в него. Глядел, как в озеро, и отыскивал там признаки жизни. Озеро забурлило сильнее.       — Почему молчишь? Не строй из себя идиота! Ufa! Ты не понимаешь, как это серьёзно?! — Юнги хлопнул Чонгука по бедру, со злобой, с унижением. На его теле расцветали свежие следы и вмятины. — Когда они в последний раз колотили тебя, cazzo?! Мать твою! Бастард проклятый! — от раздражения Юнги вскочил на ноги, прошёлся, оголённый по пояс, по вагону, нашёл сигареты и закурил. — Не молчи, а! Вот что угодно, только не молчи опять, блять! Почему ты никогда мне не говорил о том, что у тебя всё так дерьмово?! Ты можешь ГОВОРИТЬ?       Юнги снова взглянул на Чонгука, но уже издалека, и даже с такого расстояния всё выглядело очень плохо. Один звонок в органы, и их посадят на пожизненное. Такое с ребёнком не мог сотворить здравомыслящий человек, это полное отсутствие эмпатии и моральных границ. Абсолютно весь корпус Чонгука был в пятнах старых или новых шрамов, они бороздили его кожу, выглядело так, словно по нему проехался трактор, а он еле-еле как выжил. Тёмные острова расплывались по коже, начиная от пупка и заканчивая возле ключиц. Вот почему он не давал снять с него одежду. ВОТ ПОЧЕМУ! ВОТ. ПОЧЕМУ. Господи, что же они с ним делали? Как он смог только всё это выдержать?       — Зачем? — Чонгук, наконец, смог достать свою кофту и надеть её на себя. Если Юнги вывело из себя его уродливое тело, то стоило спрятать его обратно. Никогда больше не покажет ему себя. Никому и никогда. Он урод.       — Зачем? Зачем?! ЗАЧЕМ?! — ошарашенно воскликнул Юнги и задвигал руками в воздухе. Чонгуку он напомнил дирижёра, вместо музыкантов – мускулы лица. — Да потому что я переживаю за тебя! Я провожаю тебя домой не просто так! Не потому, что мне скучно, не потому, что я люблю гулять. Да я, блять, вообще ненавижу на улицу выбираться! Я делаю это не потому, что хочу с тобой болтать до посинения! — у него вздулись вены на шее. Его вопли просачивались сквозь стены вагона и сыпались на рельсы. — Я провожаю тебя потому, что боюсь, что кто-то может навредить тебе! Сделать больно! Я не пережил бы, если бы ты пошёл домой один и какой-то урод напал бы на тебя! Вспомни, придурок малолетний, что именно из-за расчленённой женщины возле тех гаражей я запретил ходить тебе одному по тому мосту! И сейчас ты спрашиваешь меня: «Зачем»?! Ты себя слышишь? Хренов эгоист, я чувствую себя так дерьмово за то, что ничего об этом не знал. Я ведь верил, думал, что у твоих родаков не так сильно кукуха поехала и они остыли. И чё выходит, ты мне всё это время заливал в уши? Блять, Чонгук, какой же ты!..       — Я не хотел.       — Чё ты не хотел? — Юнги закурил новую сигарету. — Не думал ты своей башкой. Тебя обоссут и обреют налысо, и ты тоже молчать будешь?! Убьют, закопают под пятиэтажкой – вот тогда для тебя будет идеально: тишина и покой, говорить никому ничего точно тогда не придётся! Как ты заебал со своим молчанием! — по ощущениям, голос Юнги уже взобрался на рельсы и старым, многотонным поездом нёсся вперёд, и он определённо сможет пробить тоннель в скале.       — И что ты сделал бы?       Этот вопрос был словно ледяной водой, которой его окатили из большого ведра. Юнги безмолвно развёл руки в стороны. Он надеялся, что с этим жестом он произнесёт железную правду, непреложную истину. Но слова так и не вышли из него. И Юнги понял, что на самом деле у него не было бы никакого плана. У него был только складной нож, которым он не умел обороняться. Сжатая между губ сигарета, осыпающийся пепел, поджавший под себя ноги Чонгук, онемевший Юнги, тени на стенах уперевшихся рук в бока. Нет. Он знал ответ. Он обязательно что-нибудь сделал бы на адреналине. В такие моменты человек способен на очень многие вещи.       — Это уже не твоя проблема. Я бы что-нибудь придумал.       «Я бы что-нибудь придумал».       Так часто слышал от него эту фразу Чонгук, и она всегда приносила ему много боли, потому что за него действительно никогда никто так сильно не волновался. Никто не брал за него ответственность, никто не стремился оберегать. Чонгук всегда был сам по себе. И тогда он почувствовал горечь. И вправду. Юнги заслужил знать всё, что происходило под крышей его дома. Но Чонгук не хотел давать ему лишний повод для переживаний. Юнги так сильно оберегал его, что не находил бы себе места, зная, что с Чонгуком вытворяли подобные вещи. Чонгук подозревал, что ни к чему хорошему это не привело бы, потому что знал, что любить Юнги умел отчаянно.       — Господи, какой же это пиздец с твоим телом… это ужасно, это просто ужасно. — Юнги больше не смог смотреть и отвернулся. У него подступал ком к горлу. И это он ещё не разглядел целиком и под дневным светом.       — Я могу постоять за себя. Хотя бы раз. — Чонгук схватил свою водолазку и натянул её.       — Ты занимаешься этим уже долгие годы! Хватит этой одиночной борьбы, у тебя есть я! Твои уроды бьют тебя от нехрен делать, ты не можешь с ними жить!       — Я могу. Я не слабый.       — Блять. Блять. Блять. — Пальцы Юнги дрожали. Он не мог поверить, что кто-то делал больно человеку, которого он любил, он даже не подозревал об этом. — Чонгук. Если я хочу защитить тебя, это не значит, что я считаю тебя слабым. Я хочу защитить тебя потому, что я боюсь потерять тебя. Я так выражаю заботу и страх за тебя. Юнги повысил температуру на обогревателе, подумал о третьей сигарете, но так и не решился. Он приоткрыл дверь, заметив, как Чонгук начал кашлять и чихать от табачного дыма.       — Извини.       За дым.       — Блять, Чонгук, сука. Сука, сука, сука, сука, сука, сука. — Он начал ходить по периметру и раздражённо чесал волосы на затылке. — Ты не должен с ними жить. Многие слова Чонгука теперь приобретали смысл. И его взгляды на часы. Его болезненные вздохи, когда Юнги пытался прикоснуться к нему и обнять. Он постоянно оглядывался, словно боялся, что кто-то накинется на него со спины, и Юнги, не понимая, шутил над этим. И когда они вместе ели, Чонгук всегда выбирал место или столик, где позади него была бы стена. И почему Чонгуку было сложно разговаривать с незнакомыми людьми. Его сильное нежелание возвращаться домой, однако каждый раз он был вынужден. И… что-то не давало ему покоя. Юнги не мог сосредоточиться только на одной мысли: они кружились, словно внутри урагана. Юнги провожал его домой и отпускал, уверенный в том, что он будет спокоен, зная, что Чонгук добрался живым и невредимым, но самая большая опасность остерегала его именно за дверью дома.

♬ blue stahli - ultranumb ♬

      — Они не отпустят.       — Отпустят. И даже не спорь со мной. Ты пойдёшь в полицию и напишешь на этих подзалупных червей заявление, понял?! — и рявкнул, чтобы убедить Чонгука в своей позиции. — Меня не ебёт, что она твоя мамаша, ясно? Она не заслуживает быть твоей матерью! Сука, да как на такого ребёнка она посмела поднять руку? На такого мальчика, на малыша, на моего малыша, на мою детку, — Юнги разнервничался, хлопнул дверью и присел на корточки возле Чонгука. — На моего зайчика, на моё сладкое золотце. Тварь. Я сниму с неё скальп газонокосилкой. Чонгук, нежный мой, — он накрыл его холодную щёку ладонью, ласково огладил её. — Твоя мамаша должна гореть в аду. Как и этот сраный отчим. Я отрезал бы ему яйца. Ты сегодня никуда не идёшь. Домой ты не возвращаешься.       — Нет.       — Это не обсуждается! Я не спрашивал твоего мнения! — Юнги поднялся во весь рост, потому что не хотел, чтобы Чонгук видел его обезображенное гневом лицо вблизи. — Всё. Ты остаёшься здесь. Утром мы с тобой идём к вам домой, я захожу с тобой, и мы ставим их перед фактом. Припугнём их заявлением в полицию. Я скажу, что у меня отец старший прокурор. Понял? Я скажу им, чтобы они отпустили тебя. Скажу, что иначе будет хуже.       — Нет.       — Заткнись! Заткнись, твою мать! — Юнги затряс головой. — Чонгук, я не допущу, чтобы ты и дня страдал там, ясно? На этом разговор окончен. Ты сидишь здесь и ждёшь меня. Отоспимся и пойдём.       Юнги быстро накинул на себя худи и куртку (всё ещё не зимнюю), уже почти вышел, но та самая мысль, которая не давала ему покоя, выкарабкалась наружу и затолкнула его обратно в вагон.       — Подожди-ка.       Чонгук выглядел напряжённым. Как оставленный матерью птенец, который почувствовал опасность.       Юнги развернулся и подошёл к подростку, сидящему на матрасе.       — Что с тобой случилось, когда ты заболел якобы? — Юнги посмотрел на Чонгука с прищуром. От подозрения ему снова хотелось курить. Лицо чесалось от раздражения. Оно было покрасневшим.       — Когда?       — ЧЕМ. ТЫ. БОЛЕЛ?       — Простуда.       — ЧТО ОНИ СДЕЛАЛИ? Почему ты пропал на целую неделю?! Если ты скажешь, что ты заболел, я!.. Блять, я не знаю, я что-нибудь сделаю… с собой!       Юнги по пристыженному взгляду Чонгука всё понял. Они в очередной раз избили его так, что он не мог даже отвечать и ходить. Он не отвечал на сообщения и звонки, потому что было всё настолько плохо.       — ГОВОРИ, БЛЯТЬ, ЧТО ОНИ СДЕЛАЛИ?!       — Сотрясение.       — О, ДА ТВОЮ МАТЬ! — вскрикнул Юнги в потолок, с силой ударил кулаком по стене, а потом выпрыгнул из вагона и ушёл на станцию к дяде, чтобы спросить у него совета. Вернулся он через два с лишним часа.       А Чонгук ушёл.       Испарился.       На матрасе развёрнутый фантик от конфеты, а внутри ручкой: «Прости».       Юнги выбежал из вагона, огляделся по сторонам и завыл на всю улицу.