Тринити: Колыбель крематория

✺————— Глава 12: Я просто не хочу калечить чужие жизни —————✺

      Юнги бросил пить. Почти что. Временно. Юнги уверен, что это только временно, потому что он реалист и, по словам Чимина, редкостный долбоёб, но прямо сейчас он всеми способами хотел доказать, что готов меняться ради любимого человека; хоть это и звучало смешно, но иметь одну зависимость – это тяжело, а иметь две – значит, страдать вдвойне. Выходить из такого забега покажется даже после кумара отвратительной идеей, за что тогда цепляться, чтобы не сорваться? Когда бросаешь курить – отвлекаешься на еду, когда бросаешь пить – зарабатываешь никотиновую или азартную зависимость, когда бросаешь вещества – зарабатываешь алкогольную зависимость, переходишь на большое потребление кофеина или приобретаешь привычку отвлекаться лекарственными препаратами. Подавление одной зависимости вызывало другую зависимость, и это цикл. Но если Юнги и пьёт, и курит, и употребляет, то что ему делать? С веществами в принципе стоило быть осторожным, и Юнги, обсудив всё с Сокджином, пришёл к выводу, что большинство веществ, которые он употреблял, лучше не совмещать с алкоголем. Не то чтобы он страдал от сильного алкоголизма, но одна бутылка приравнивалась к нескольким выкуренным сигаретам. Раньше, когда у Юнги возникали проблемы, первая его мысль о расслаблении заострялась желанием закурить, потом он находил спасение в алкоголе, а потом и в веществах. Юнги решил остановиться на двух переменных – сигаретах и веществах, к тому же он спокойно мог смешивать одно с другим: друзья говорили, что Юнги лепил самые лучшие косяки во всей Южной Корее.       Перед тем, как уйти на подработку, Юнги заходил в спальню Сокджина и Чонгука, аккуратно открывая двери, бесшумно добирался до кровати, находил руками Чонгука, обхватывал его, горячего ото сна, ладонями, мягко сжимал и целовал в лоб или щёки. Обычно Чонгук просыпался в этот момент и, шурша постельным бельём, отвечал на поцелуй, он любил те моменты, когда Юнги присаживался на край кровати и большими пальцами оглаживал его ладони. Если Юнги уходил под рассвет, то Чонгук любил ещё и рассматривать его вблизи, любил смотреть ему в глаза, приподниматься и снова целовать. Если Сокджин не ночевал дома, то Чонгук тянул на себя Юнги, заставляя его потерять равновесие, и, углубляя поцелуй, провоцировал на что-то большее. Углублённое дыхание, просьба остановиться.       — Бля, у меня уже встал, Чонгук. У меня уже всё ноет между ног, — приговаривал Юнги, но не прекращал его целовать, он свободной рукой сжимал свой член, а Чонгук, который стал немного увереннее, чем прежде, накрывал его пальцы своими.       Потом Чонгук стягивал с Юнги куртку (всё ещё не зимнюю, потому что Юнги не принимал лишнюю помощь от Сокджина) и прокрадывался пальцами под кофту, но стоило только Юнги ухватиться за её края и потянуть наверх, как Чонгук тут же прекращал заигрывать с ним и падал на подушку. Он посмеивался и ухмылялся, потому что был доволен собой и своей игрой, и Юнги откидывал одеяло, мягко шлёпал его по заду, целовал в макушку, желая добрых снов, поправлял одежду и уходил. С эрекцией, но уходил, хоть и безумно сильно хотел остаться с Чонгуком и продолжить. Чонгук становился более раскрепощённым, и это не могло не радовать. В новых условиях он раскрывался иначе. Иногда Юнги в такие моменты жалел, что он согласился с Сокджином, чтобы Чонгук жил с ним в одной комнате. Хотя Сокджина он понимал: он бы тоже хотел защитить Чонгука от самого себя.       Он не сожалел о том, что ушёл из школы, потому что никогда не придерживался стратегии отмалчиваться, и она часто приносила ему проблемы, пожалуй, Юнги был слишком прямолинеен. Чонгук находился в разрушительных условиях, и Юнги не мог это игнорировать, он обязан был что-то сделать, если бы промолчал, то не простил бы себе. Всё равно Чонгук теперь был рядом с ним, поэтому оставалось полагаться на Чимина и Тэхёна, которые теперь регулярно ходили в школу. Юнги не страдал от высокого чувства справедливости, но считал, что каждый имел право говорить правду. Только за правду он часто расплачивался болью в боках. Сокджин вдохновлял Юнги, и он начал думать о том, чтобы вернуться к их мечте о лаборатории, но в одну годовщину Сокджин вечером неожиданно для всех заявил, что он завязывал и варить стафф больше не собирался.       — Но почему?! — недоумевал Тэхён, он больше всех был расстроен этой новостью. Не мог поверить. Он уже привык, что ради дозы им не приходилось выбираться на улицы, контактировать с другими людьми, выбивать скидку и терпеть презренные взгляды дилеров. Особенно было удобно, когда появлалась острая необходимость догнаться, а тайники Сокджина всегда были под рукой.       Они впятером сидели в гостиной, когда Сокджин сообщил о своём решении. В это время Тэхён и Юнги смотрели по телевизору запись старого концерта Раммштайнов на кассете, Чонгук пытался собрать домик из игральных карт, а Чимин массировал Сокджину ступни, пока сам Сокджин читал книгу по бизнес-стратегии. Отец сказал, что он должен был научиться планировать свой бизнес на пять лет, как минимум, вперёд, в этом бизнесе должны быть перспектива, и их нужно уметь разглядеть. Это и не так страшно: у Сокджина был, как выражался Чимин, дар в предвидении. Хотя распространялся ли он на рабочую сферу?       — Я просто не хочу калечить чужие жизни,— безэмоционально ответил Сокджин, отложил книгу в сторону и опустил ноги на пол, когда Чимин остановился и сложил свои руки на коленях, глядя на него снизу вверх. — Свою жизнь – сколько угодно. А вот чужие трогать не хочу.       Сначала Юнги согласился с Сокджином и его новым мировоззрением, его решение совершенно не влияло на него, но позже, когда осознание добралось до Юнги, он понял, что ему придётся перенастраивать свой вектор движения по жизни. Конечно, как он мог подумать, что поставить лабораторию на вершину цепочки своих мечтаний станет отличной концепцией?       Уже позже в их доме не осталось ничего, что могло бы хоть как-то напоминать о варке веществ: Сокджин сделал выбор, и переубеждать его никто не планировал, потому что они давно прониклись уважением к нему. Чимин помогал в уборке и никак не комментировал. Проблемы были только с запахом и со стенами, которые в некоторых частях дома начали буквально разрушаться от воздействия химикатов. Сокджин был в курсе таких последствий и, если бы он не подготовился заранее, то всё могло бы быть хуже, главное, что стены и крыша стоят на месте. Тэхён принюхивался, когда возвращался домой, и пытался уличить Сокджина в обмане, может быть, он всё же передумал и просто втайне продолжал варить вещества, чтобы не отдавать им их бесплатно? И потом он заходил на второй этаж и видел пустоту. От его комфортной и идеальной жизни не осталось ничего, им могли позавидовать все наркозависимые мира, но Сокджин решил жить иначе. Мог ли он так поступать? Мог ли он оставлять их без выбора?       — Думаешь, из-за того, что я перестал варить, у вас будут проблемы с товаром? — догадался Сокджин, и Чимин смутился, потому что снова тот разглядел его насквозь. Иногда Чимина это вдохновляло и восхищало, а иногда пугало. Вдруг Сокджин умел не только предугадывать, но и читать мысли?!       — Если быть откровенным, то да, — не постеснялся правды Чимин. Он спрыгнул с кровати, распахнул настежь окно, – пот выступал по всему телу – поглядел на забор напротив, вернулся, вытер спину покрывалом, стрельнул взглядом в Сокджина, а затем улёгся на его плечо и начал массировать ладонью его мягкий член под тканью нижнего белья.       — Если я завязал варить, это не значит, что я завязал торчать. Мне сейчас без этого никуда, иначе я копыта отброшу, сам понимаешь.       Понимал.       Когда Сокджин говорил, что он мог «копыта отбросить», то он говорил чистую правду, он был трудоголиком и карьеристом до мозга костей, и Чимин не знал, воспитал ли в себе это Сокджин сам или воспитали в нём это его родители, или, быть может, он уже родился таким, но Чимин знал одно наверняка – Сокджин мог умереть на работе в прямом смысле слова. На протяжении нескольких недель он мог безвылазно сидеть в офисе, потому что одна проблема следовала за другой – как караван, как снежный ком, как заключённые в кандалах. Он никому не доверял рабочие дела и не имел в штате заместителя или просто правую руку, как минимум; он знал, что лучше, чем он сам, не сделает никто. И если он ошибётся, то он будет знать наверняка, как решить проблему, будет отвечать за неё до самого конца. Как-то Сокджин говорил, что в его штате находилось пятнадцать человек, но даже с такой заполненностью у него регулярно возникали проблемы с сотрудниками и их заменой, поэтому периодически он сам работал как рядовой сотрудник и забывал о том, что он был директором. Наверное, за это его и на работе многие уважали. А как иначе? Но когда всё было совсем плохо, то Чимин, Чонгук и Тэхён приезжали, чтобы помочь закрыть ему ресторан и вымыть его.       До того, как Сокджин начал употреблять, он зависел от кофе (иногда выпивал по десять чашек в день), потому что в те годы он столкнулся с высокой конкуренцией в школе и хотел быть лучшим в списке успевающих, и у него это получилось, но он обзавёлся потерей веса, проблемами с нервной системой и провалами в памяти из-за отсутствия сна, потом Сокджин узнал, чем пагубно употребление большого количества кофеина, и перешёл на энергетики, потом начались проблемы с сердцем, и он в отчаянии взялся за амфетамин. И сейчас Сокджин с полной уверенностью заявлял, что лучше, чем амфетамин, в своей жизни ничего не употреблял. Конечно, отхода и паузы между марафонами давались ему тяжело, но эти последствия он принимал с боевой готовностью. Иногда на работе он забывал есть, мог работать целые сутки (благодаря амфетамину), мог забывать сходить туалет, мог не мыться, мог ни с кем не разговаривать, и такая самоотверженность пугала: если в мире начнётся апокалипсис, то Сокджин будет продолжать работать до потери интернета, а потом примется за бумажную волокиту и не заметит, как умрёт.       Чимину амфетамин не то чтобы не зашёл, он просто не видел для себя привлекательности в нём, ему не требовалось поддерживать своё тело и разум в вечном движении, его больше привлекала возможность расслабиться, подрейфовать и, наоборот, забыть о реальном мире. Поэтому он мог употребить с Сокджином амфетамин из чистого уважения, но в одиночку или с Чонгуком и Тэхёном – никогда, они тоже не воспринимали это вещество всерьёз. Ощущение, будто амфетамин был создан для таких вот трудоголиков и людей, которые жалели, что в сутках было всего 24 часа.       Чимин с желанием смотрел на то, как твердел член Сокджина в его руках, он наклонился в сторону, подцепил смазку, смазал длину ствола, но не предпринимал никаких действий – ждал разрешения.       — Просто... тяжеловато как-то. Когда Юнги вернулся и мы вспомнили с ним прошлое, я как-то переосмыслил всё. Ведь тогда, помнишь, я говорил тебе, что мы хотели быть нужными, чтобы от нас зависели. А сейчас я такую цель не преследую. Мне это ни к чему. Как-то Юнги задал мне вопрос, почему я ввязался во всё это. Тогда я не понимал, а Юнги, кажется, знал меня лучше, чем я сам. Теперь ответ пришёл ко мне вместе с возвращением Юнги. Когда кто-то зависит от тебя, это всегда кончается трагедией. Лучше быть зависимым от какой-то вещи, чем от человека. Вещь можно заменить, в любую вещь можно вдохнуть свой смысл. А человек – он либо твой, либо не твой. Поэтому я не хочу, чтобы кто-то страдал из-за меня, о чём я вообще только тогда думал? Наверное, это тот самый юношеский максимализм, — Сокджин по-доброму рассмеялся и закурил, предложил Чимину, но тот отказался, увлечённый видом члена. — С одной стороны я радовал людей, потому что всегда старался быть гуманным с точки зрения ценника, не смешивал чистый товар с каким-то дерьмом, не смешивал с сахаром или мукой, знаешь, да? Но когда ко мне заявлялись люди, которые могли едва стоять, которые отдавали мне последние деньги, – а если денег не было, то предлагали своё тело – которые одной ногой были уже на том свете, мне становилось совестно. Я не видел в этом ничего ценного. Это только пугало. Люди готовы на многое ради дозы, я это часто видел, но вот сталкиваться в качестве дилера не приходилось. Возможно, если бы я начал варить и торговать в одиночестве, то сошёл бы с ума или разочаровался бы в веществах и полностью завязал. Даже не знаю, что лучше: то, что я здесь с вами, или то, что я мог бы быть чистым? Но это очень сложно… очень… А знаешь, что ещё дерьмовее?       Чимин замотал головой, а затем посмотрел на Сокджина, почувствовав серьёзный тон в его голосе, но двигать рукой по его члену не перестал.       — За то время, что я варил, из моих клиентов откинулось шестеро. Я их всех знал. Каждого. Да, лицом светить – это опасно, но я знал, что смогу отвертеться, я был уверен в себе.       Сокджин оглянулся в поиске пепельницы, а затем потушил сигарету о металлическую спинку кровати, он замолк, но в это время вспоминал отрывки из прошлого.       — Помнишь, мы к тебе с Фарой заходили?       — С жёлтыми прядками такой? Да, помню.       — Так вот он вчера откинулся.       Сокджин в принципе научился переносить чужие смерти ещё в детстве, но каждый раз что-то шевелилось в нём. Он не мог назвать это совестью или душой, не знал, что обитало внутри него и ненадолго душило его мысли (Сокджин до сих пор не нашёл ответ), но весь последующий день мог провести в раздумьях, которые никогда не находили своего конца. Эти не раздуманные мысли висели мишурой под коркой черепа – как гирлянды сохнущего белья на верёвках – и набухали каждый раз, когда он снова узнавал о смерти своих знакомых и клиентов. Если бы Сокджин изначально преследовал цель заработать деньги и построить собственную империю, то даже не стал бы акцентировать внимание на таких мелочах, как чужие жизни. А тут дело было в чём-то сокровенном. Возможно, это связано с тем, что он повзрослел и разочаровался в своих подростковых мечтах. Сокджин понимал, что в каком-то смысле он становился убийцей или палачом, это его совсем не радовало.       А может быть, он просто боялся, что однажды загубит Чимина, Тэхёна и Чонгука? Он не переживёт, если повредит их. Его всегда беспокоил Чонгук, потому что третий глаз вибрировал, когда Сокджин задумывался о его жизни, Чимин и Тэхён – более крепкие в наркоупотреблении парни, но даже они рисковали своей жизнью на все сто процентов. Хотя тут тоже был нюанс: когда они употребляли то, что варил Сокджин, то можно было не беспокоиться, потому что это был проверенный товар с рекордной чистотой. А теперь возникал новый риск.       — И вот они приходили ко мне, говорили, что их друг откинулся недавно, я в первый раз с сочувствием выслушивал их, предлагал помощь с организацией кремации и похорон, а они отказывались, им не было дела до этого. Они говорили это, чтобы я их пожалел и отдал товар бесплатно или хотя бы со скидкой. Ну, я не злился на них особо из-за этого, — Сокджин устроился удобнее на кровати, подложив вторую подушку под спину, слегка раздвинул ноги и, уложив ладонь на затылок Чимина, дал ему безмолвную команду. Чимин с нетерпением принял член в свой рот и начал с усердием отсасывать ему. — Я ведь всё понимаю, ломка – это штука серьёзная. Хрен знает. В общем, я просто вырос, и взгляды на жизнь поменялись. Так что надеюсь, вы не в обиде. На рынке ещё много дилеров, есть профессионалы своего дела, с которыми я крепко дружу. Но если в городе случится кризис, я вернусь за старое, обещаю.       Последние предложения Чимин слушал вполуха, он хоть и был заинтересован в откровенных мыслях Сокджина, но больше всего его не унимало острое желание отсосать ему. Бывало такое, что он резко мог захотеть положить себе что-то в рот и сосать, пока не отвалятся челюсть и язык, а сейчас был пик неудержимого желания. Что-то между страстью и безумством. Главное – не откусить что-то в порыве.       После того события Юнги решил устроиться на новую подработку, по совету дяди он пошёл работать мойщиком посуды с зарплатой на руки и очень скоро пожалел об этом. Деньги часто выплачивали не в срок и не в полном объёме, и когда Юнги начал конкретно надоедать начальнику, его толкнули в гору мытой посуды.       — И тебя заставили отдавать деньги?! — возмутился Чонгук, всплеснув руками. Они стояли ранним утром возле крыльца и разговаривали, пока Юнги докуривал. — Ты отдал?       — Да откуда?! — рявкнул Юнги и схаркнул, он топтал землю резиновым тапком и думал о несправедливом мире. Чем же он это заслужил? Чем всё это заслужил Чонгук? Ему наплевать на себя, но не на него. И ясно было только одно: бога нет и никогда не было. Было снова стыдно смотреть Чонгуку в глаза. Он ведь подвёл его, но его сдерживало обещание не исчезать. — Мне нихуя не выплачивали уже с прошлого месяца. Суки, гниды. Вешали лапшу на уши. «Сейчас времена тяжёлые, обязательно выплатим в четверг! Остальные тридцать процентов отдадим со следующей зарплатой». — Кривляясь, цитировал Юнги. Он прикончил сигарету и положил бычок в ладонь. — Они удержали гораздо больше, чем стоит тот мусор. У него козлиная морда. Видел бы ты только его.       — Козлиная? — удивился Чонгук и попытался представить.       — Глаза косые, — тут же пояснил Юнги и добавил: — Он ещё пытался бороду отрастить, но от бороды там только слово. Пару волосинок. Ну как у козла. Мерзкий тип. Донести на него, что ли?       Было холодно, и Юнги позвал Чонгука обратно в дом, они зашли на кухню, зажгли свет и вернулись к разговору:       — И куда теперь пойдёшь? Почему к Джину не устроишься? Он ведь возьмёт тебя.       — Не хочу навязываться. — Юнги выкинул бычок от сигареты в ведро и помыл руки.       Чонгук почувствовал, как Юнги постепенно начал остывать, нужно говорить с ним сейчас на пониженных тонах, спокойно, и тогда он сможет успокоиться. Юнги замолчал, посмотрел сквозь прищур на горизонт в окне, расцветающий в рассвете, почесал шею, а Чонгук молчал, ожидая продолжения его мысли.       — Он ведь меня к себе на хату взял, от дерьма отмыл, помог тебе меня найти, с долгами разобрался, стафф подкидывает. Я ему слишком должен.       — Ему тоже помощь не помешала бы. Он говорил, что в большом долгу перед тобой.       Тогда Юнги, оскорблённый заявлением Чонгука, посмотрел на него с укором. Сокджин ведь ничего не рассказал ему о том, что произошло, и о том, что Юнги сделал? Это та часть жизни, которую он не хотел бы вспоминать вообще никогда. Когда он пропал из жизни Сокджина, то и воспоминания о том ужасном происшествии со временем рассеялись, но теперь они обострились и мешали продолжать жить беззаботно. Хорошо, что их никто не стал искать, но Юнги всё равно тогда продолжал жить в страхе, пока просто не смирился. Хотя с какой стати он должен был обижаться на слова Чонгука? Он загремел ложкой в чашке, раздвинул шторы, захлопнул форточку, хлюпая отпил кофе, взглянул на свои ладони. Они ещё долго будут восстанавливаться после сотни тысяч перемытой посуды (он наизусть выучил каждую трещину или отколовшуюся краску), химии для чистки и кипятка. Уродливые пальцы, покрасневшие, обгрызенные, сухие. Ему стыдно, но Чонгуку они нравились, он говорил, что это признак его трудолюбия, и намазывал его руки увлажняющим кремом.       — Джин не любит такое. Он любит контролировать процесс «от» и «до». Его обычно оскорбляет, когда кто-то предлагает ему помощь. Мы с ним давно знакомы, и в те годы мы не раз затрагивали эту тему.       — Но много времени прошло, он изменился.       — Люди не меняются.       Чонгук имел противоположную точку зрения, но не стал спорить. Вместо слов он просто подошёл со спины к Юнги, стоявшему напротив раковины с пустой кружкой, и обнял его. Они обжигались друг об друга, и Чонгук особенно любил такие моменты. Чтобы вот так утром, перед занятиями, пока спали все остальные, – или валялись в отключке – чтобы наедине, чтобы с оголёнными мыслями, чтобы солнце вставало из-за горизонта.       — Я так благодарен тебе, Юнги.       — М?       — Мы с тобой почти одного возраста, но ты так смело решаешь такие взрослые вопросы. Ты сам за себя в ответе, но у тебя ещё и хватило сил взять ответственность за меня. Ты ищешь работу снова и снова и не сдаёшься.       Юнги подумал про себя: «Это только всё из-за тебя. Только из-за тебя я стараюсь так сильно, потому что не могу подвести тебя».       — Ты очень крутой. Я бы так не смог. Я бы растерялся, я бы надеялся на кого-то и ждал, что проблема решится сама по себе. Я был бы напуган, что мне до конца жизни нужно постоянно решать какие-то проблемы в жизни.       — Тебе кажется. Я же говорю: ты гораздо лучше и сильнее, чем думаешь о себе. Прекращай недооценивать себя.       — Давай сегодня... — шёпот Чонгука разлился между лопаток Юнги. — Сегодня... — руки улеглись ему на талию, а потом потянули вниз его футболку за края.       — Что сегодня? — Юнги допил оставшиеся на стенках капли кофе, взглянул на дно, а затем опустил кружку в раковину. Кофе не бодрил, но помогал не заснуть. Да ему в принципе и не нужен был кофе. Ему нужна была стабильная работа с нормальной зарплатой, он не мог подводить Чонгука, и ему было стыдно, когда деньги на личные расходы Чонгук просил не у него, а у Сокджина. Он хотел лично обеспечивать его.       — Ну... — его голос становился всё тише и тише, и Юнги, окончательно перестав слышать Чонгука, развернулся в его руках.       — Что?       — Займёмся...       — Чем?       — Этим самым.       — Не понял.       Понял. Просто не знал, как реагировать. Юнги всегда был перед Чонгуком непоколебимым и уверенным в себе (кроме той ситуации в коридоре, о которой знали только он, Чонгук и Чимин), но в такие моменты чувствовал себя беспомощным. Не слабохарактерным, но сентиментальным и чувствительным. Чонгук всегда был для него тем, кого он старался оберегать от всего в этом мире, и почему-то ему было совестно заниматься с ним сексом, потому что теперь ему следовало защищать Чонгука и от самого себя. Иногда он срывался на него, и таких моментов со временем становилось больше, а потом Юнги ненавидел себя за это. Сначала он желал переспать с ним, потом смирился, а сейчас уже не представлял. Внезапно его посетили воспоминания о том последнем вечере в вагоне, когда Чонгук оголился перед ним. Он отчётливо запомнил его шрамы и синяки, сможет ли он?.. Секс в таких отношениях, как у них, всегда вёл к чему-то большему, а Юнги боялся, что не справится, как не справился в прошлый раз. Поэтому он всегда отказывал Чонгуку, оправдывался изнурительными сменами, намеренно употреблял или уходил на встречу с друзьями, но сейчас некуда было деваться. Чонгук его просил.       Чонгук покорно ждал.       — Так что?       — Хочешь потрахаться сегодня, говоришь? — в грубой форме озвучил он мысль Чонгука.       — Ну... да... если можно. Хотел бы. Очень.       От одной мысли о первом с Юнги сексе у Чонгука всегда появлялась эрекция, он начал активнее представлять сцены в постели с ним и демонстративно ткнулся бугорком сквозь свободные семейники в бедро Юнги.       — Воу. Парень, остынь. Чёрт, ну, попробуем.       — Здорово!       Они обменялись поцелуем, и в одной из комнат зазвенел будильник. Наверное, это был Сокджин.

✺————— Отведёшь взгляд – я проткну себе сердце —————✺

      — Включим музыку?       — Нахуя?       — Н... не знаю.       — Мне и без музыки нормально, не выдумывай херню.       — Хорошо. А давай хотя бы свет выключим?       — Музыку – включить, свет – выключить, нихера не понимаю. Ты потрахаться хочешь или помедитировать в кладовке?       — Я просто волнуюсь...       — Это обычный секс, а не приём у президента, погоди, я щас.       Чонгук остался сидеть на кровати. Они были в спальне Юнги, в которой он уже успел обустроиться, и если бы не эти привычные стены и потолок, то Чонгук мог бы легко вообразить, что они всё ещё в том самом вагоне, который неожиданно исчез вместе с Юнги. Будто вагон – часть самого Юнги, его заклинание, мираж, и он носил его с собой всюду, как в кармане. Помимо каких-то старых вещей Юнги, здесь присутствовали несколько горшков с растениями (скорее всего, в качестве знака дружбы их ему подарил Тэхён), гитара, на которой никто здесь не умел играть, журналы по рыболовству, несколько альбомов для рисования и бита из дерева. Во время игра на фортепиано Юнги говорил, что хотел бы освоить и гитару, но сейчас у него совершенно не было на это времени.       Юнги рылся в своём рюкзаке очень долго, а потом, разозлившись на самого себя, вытряхнул всё содержимое на пол, упал к куче, отрыл пакетик. Капсула, вода из кружки на столе, глотки, привкус пыли, омерзение.       — А куда пропал тот вагон? — не удержался Чонгук и задал вопрос, который не давал ему покоя всё это время.       Он медленно снял через спину футболку и незаметно для Юнги, который отвернулся от него, убавил яркость прикроватного светильника. Он всё ещё стеснялся своего тела, особенно после того вечера, когда впервые разделся перед ним. Юнги был в ужасе от его тела, а если Юнги не сможет возбудиться? Чонгук считал себя уродливым, и его тело было ничуть не лучше. Футболка лежала в ногах, но инстинктивно Чонгук всё равно прикрывал свой корпус руками.       — Какой вагон? — Юнги прокашлялся, пытаясь протолкнуть неудачно проглоченную капсулу, и это начинало его раздражать, поэтому он несколько раз ударил себя по груди. Наконец-то.       — В котором ты жил.       — Хрен знает.       — Как это – «хрен знает»?       — Ну вот так, лошадиный хрен знает.       — Ну... не мог же он просто взять и исчезнуть. Ты же забрал свои вещи, значит, знал. И...       — Нихуя я не знал, Чонгук, я просто вышел прогуляться, как обычно, вернулся, а поезда нет. Всё.       — Но вещи.       — «Вещи, вещи», чё ты к вещам приебался? Похуй на это шмотьё вообще, к вещам нельзя привязываться, всё равно что мусор под подушкой держать. Забей нахуй на этот вагон.       — Ты странный.       Чонгук поёжился, он чувствовал себя некомфортно, а от агрессивно настроенного Юнги легче ему не становилось. Было сложно возбудиться и настроиться на секс, сейчас он больше ожидал, что Юнги ударит его или унизит, а не доведёт до оргазма. Юнги ходил по комнате и делал вид, будто он что-то искал, но со стороны было видно, что он просто для вида перебирал вещи. Волновался? Юнги не умел волноваться. Был напуган? Но чем? Юнги всё ещё не отвечал на его замечание и всё глубже погружался в себя и свои размышления. Если прислушаться, то можно было услышать, как он одновременно с вещами расставляет какие-то мысли у себя в голове. Чик – встала на место, чик – встала на место. Что-то заклинило, и на этой мысли он развернулся к Чонгуку. Механизм перестал двигаться.       — А что ты употребил?       Юнги стоял неподвижно на одном месте. Он снова увидел тело Чонгука, снова вспомнил тот вечер в вагоне, когда они поругались. Маленький Чонгук у него на матрасе, два включённых по бокам светильника, молчание, шок, осознание. Как он мог вытерпеть всё это? Лицо Юнги содрогнулись от вспышки злости. Он медленно наклонил голову набок, прокручивая в голове сцену, когда впервые снял с Чонгука кофту с длинными рукавами, и ничего другого больше не видел. Хотелось говорить и говорить про тот вечер, потому что для него это всё ещё открытая тема. Никак не мог понять Чонгука, что же удерживало его всё это время, если рядом с ним был Сокджин, который готов был принять его к себе в любое время суток? Так он зол.       — Юнги, так что ты выпил?       Юнги тряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение, и сознание покатилось вниз, спрыгнув с кручи прямо в море в шторм. Началось.       — Да херню кое-какую. Не бери в голову.       — А дашь мне попробовать?       — Отъебись, это не для тебя.       — Ладно, я тогда я возьму что-нибудь из комнаты Джина.       Сокджин тщательно прятал вещества, которые употреблял (даже если он восхвалял амфетамин, то был падок и на другие вещества, потому что понимал, что стоило разбавлять свою жизнь, чтобы проще было «слезть» и не мучаться от ломки), и единственное, что он оставлял на виду, – на настенной полке, за статуэткой в виде гнома – была крошечная стеклянная баночка со стёртой этикеткой. Но Чонгук помнил, что Сокджин всегда держал там попперс и бутират. Может быть, стоило закинуться ими одновременно? А сердце выдержит? А сам Чонгук будет в состоянии выдержать строптивое сексуальное желание? Оно ведь придушит его. И Чонгук остановился на бутирате.       Спустя примерно полчаса плечи Юнги наконец-то расслабились, он снова горбился, и если визуально было немного заметно, что Юнги больше не был агрессивным, то внутри он переживал то, чего не мог объяснить словами. Эта необъяснимая злость наматывалась на спицу без остановки, она превращалась в клубок, спица продолжала двигаться, и вещество только накладывало дополнительный эффект. Одной из самых необъяснимых вещей для него был эффект, связанный со зрением, Юнги пытался найти определение этому эффекту, но никто ничего про это не писал и не говорил, поэтому он назвал его «Широкоэкранное зрение». Когда боковое зрение превращалось в панорамное, а сами края экрана закруглялись. Теперь спальня казалась ему больше, просторнее, объёмнее, а Чонгук, сидящий на кровати на противоположной стороне, казался настолько близким, что до него можно было дотронуться без труда, не сдвигаясь со своего места. Из-за лёгкости во всём теле Юнги больше не мог устоять на ногах, и он присел на край кровати, что Чонгук воспринял как готовность, и он заёрзал от нетерпения, принимаясь оглаживать грудь Юнги и призывая его раздеться. Под маленькими ладонями ткань и тёплая кожа, мягкие мышцы и заточённое в клетку любящее сердце.       Чимин и Тэхён помогали сегодняшней ночью отмывать ресторан Сокджина (обычно они все вчетвером делали это стабильно раз в два месяца, потому что Сокджин не доверял своим сотрудникам и часто переделывал что-то после них), поэтому Чонгук чувствовал себя спокойнее и мог не стесняться быть громким. Он специально выбрал этот день и сообщил другим, чтобы они не подумали вернуться раньше обычного. Чимин ухмыльнулся, когда услышал это, а Тэхён отреагировал на это довольно скептично, он сказал, что от Юнги только и оставалось ждать беды.       Юнги не отворачивал голову, потому что ему больше не было интересно смотреть на какие-то другие точки, он в упор глядел на Чонгука и о чём-то думал, даже не замечая его шрамов. Картинка с полураздетым Чонгуком в вагоне отдалилась. Пот выступал отовсюду, но в этот раз сам пот ощущался приятнее, это не грязь, а алкогольный коктейль со льдом в сорокоградусную жару. И сама улыбка Чонгука – осколок летнего беззаботного неба – воспринималась каким-то вселенским смыслом. Она обладала невозможной энергетикой, и Юнги, проголодавшийся, прильнул к нему с поцелуем, не закрывая глаз. Он не мог позволить себе закрыть глаза, боялся утратить эту связь, и тогда он умрёт от истощения. Чонгук простонал в поцелуй, потому что, несмотря на небольшое расстояние, это всё ещё было неожиданностью, он притронулся к Юнги под майкой, подцепил края, помог снять её.       Рядом лежал маленький музыкальный mp-3 плеер, Чонгук, сплетаясь с Юнги языками, отрыл плеер под складками покрывала и включил. Юнги грозно промычал в поцелуй, но не прекратил целоваться и музыку не остановил (Чонгук, повысив громкость, скинул плеер на пол), потому что мысль, оторвавшаяся от тела и реальности, укатилась вниз по трубе в сингулярность. Сквозь стену белого шума прорывался голос Оззи Осборна. Маленький разбойник, этот Чон Чонгук.       Время – не вечность, время – это момент, время – не существовало. И понятия «долго» или «быстро» перестали иметь смысл, потому что они находились далеко за пределами времени. Существующее пространство, которое окружало целующихся на кровати Чонгука и Юнги, подталкивало на очередную мысль. При взгляде на часы на тумбочке (Юнги всё ещё не закрывал глаза в поцелуе) Юнги понял, что не имело значения, прошло десять или тридцать минут, потому что всё было настолько насыщенным, потому что Чонгук был настолько приятным наощупь, что время стало однородным. «Ничто не вечно под луной», — говорил Шекспир.       — Согласно многометровой интерпретации квантовой механики, всё уже есть. — Вслух заговорил Юнги, вырвав из своего потока сознания эту мысль и выкинув её наружу. — Каждый момент времени уже существует. И нет ни будущего, ни прошлого. Время не идёт линейно. Оно просто есть, и всё. Время – это координата.       — Что?       — Времени не существует.       — О... — Чонгук решил, что это один из тех моментов, когда Юнги снова углублялся в размышления о бессмысленности их существования. Но его огорчал тот факт, что именно об этом он думал во время их первого секса.       И Юнги всё продолжал размышлять. Во времени всё рождалось и всё умирало, и в этом не было никакого смысла, как и в том, что Чонгук терпел побои в семье. Не было смысла в вечности и постоянстве, но единственное, что оставалось постоянным, – это то, что жизнь постоянно менялась. Но сам Юнги хотел добиться перемен, и этого можно было добиться только в том случае, если он сам начал бы меняться, но Юнги считал так: люди не менялись, и как он мог противоречить самому себе?       Юнги редко употреблял МДМА (это был третий раз в его жизни, если быть честным), но боялся проблем с эрекцией, как при мефедроне или траве, и старался оглаживать голый торс Чонгука как можно настырнее и бессовестнее. Чонгуку же эта настойчивость нравилась, и он жадно подставлялся под поцелуи и руки. В его касаниях чувствовались нетерпение, жажда и влюблённость. Его идеальные пальцы, длинные, худые, с выделяющимися суставами, обтянутые, как деревянная рама полотном, бледной кожей. Они немного дрожали, но, когда сминали мышцы Чонгука, становились сильными. Они шумно дышали в поцелуе и корпусами тел двигали то вперёд, то назад. Влюблённость Юнги выражал через минутную нежность: после больного укуса он зализывал, а после больного захвата оглаживал пальцами, как шёлком, место чуть выше поясницы, и Чонгук дрожал от предвкушения. Юнги покрывал поцелуями его бока и размазывал губы поверх его шрамов и старых ожогов, он обожал его кожу, это тело выдержало так много всего. Река могла течь вечно. Юнги, стоявший на коленях у кровати, незаметно развязал узел на штанах Чонгука, рукой он обхватил его бедро и начал продвигать её постепенно вглубь, не переставая расцеловывать тело Чонгука.       — Это тебя так кроет от того? — Чонгук намекал на капсулы. Он упёрся руками в матрас позади себя и задрал голову назад, прикрыв глаза. Его живот дрогнул, и из груди вырвался полустон, приправленный полуухмылкой, когда губы Юнги приблизились к паховой зоне. Его пальцы проминали яйца и твердевший член.       — От тебя, мой мальчик, от тебя, — с придыханием признался Юнги, и в таком состоянии он не врал ему, потому что целиком и полностью был впечатлён Чонгуком и его телом, отзывчивым и хрупким.       Когда Юнги занимался с кем-то сексом, то сам процесс выходил каким-то... неосмысленным (даже под веществами), грубоватым и незаконченным. Юнги кончал, но какая-то недосказанность оставалась на кончике языка и ощущалась, как стиральный порошок. Ему требовалось говорить, обсуждать, делиться, обмениваться, получать, поглощать. И с Чонгуком было всё по-новому.       С Чонгуком было сложно в первый раз, сложно было расшевелить и замотивировать его. Это напоминало попытку погладить кактус или облизать языком бревно без шанса на занозу. Один из советов Чонгук запомнил наверняка: при самом поцелуе необходимо задействовать своё тело, нужно прижиматься, извиваться, хватать, тереться. И по улыбке в поцелуй он понял, что Юнги это заводило.       — А можно всё же и мне тоже? А? Пожалуйста, я тоже хочу получить такое же удовольствие.       — Я всё проглотил. — И взял в рот его сосок, а второй массировал смоченным слюной пальцем. Но сейчас Юнги под веществами не хотел разговаривать, он хотел больше слушать и воспринимать, и голос Чонгука был маятником, и без этого определителя реальности Юнги мог уйти глубоко в себя и забыть про сам секс. Ему нужно прекратить думать о концепции времени и вечности. Не было смысла им двоим жить бесконечно, они и сами были бессмысленными. А каково было жить великим мыслителям, которые были ограничены временем и недостаточно развитыми для их ума технологиями? Им было обидно покидать этот мир, так и не дождавшись того самого порога времени.       Но Чонгук.       Господи.       Творение с Олимпа.       Высеченный солнцем.       Одухотворённый морской пеной.       Отшлифованный реками Эдемского Сада.       Рождённый не через матку, а через столкновение галактик где-то на вселенском перекрёстке.       Юнги активно двигал носом по телу, вдыхал, крал запах, Чонгук приподнял бёдра и снял с себя штаны с нижним бельём.       — Всё в порядке? — Чонгук тяжело дышал от волнения, не знал, куда смотреть, за что ухватиться, что говорить. В динамиках плеера под кроватью шипели Дистьюрбед, и это расслабляло.       — Прекрасно.       — М... может, мне стоит как-то по-другому сесть или лечь? Я просто... ну, не знаю, как ты любишь. У меня н... нет опыта, т... ты у меня первый, и... и п... поэтому извини, если тебе что-то не понравится, но я постараюсь, честно.       — Да. Я у тебя первый. Первый и последний. Я тебя хорошенько вытрахаю. Обещаю.       Юнги добрался до паховой области, но намеренно пропустил её и провёл носом линию до бёдер, он раздвинул Чонгуку ноги, оттянул его назад, уложив на подушки, поставил ступни на постель и принялся расцеловывать кожу. Юнги чередовал поцелуи с укусами, постепенно подбираясь к его члену. Свободными руками он оглаживал и мял грудь Чонгука, было безумно приятно притрагиваться к нему, такому живому, мягкому и доверчивому. Холодная и гладкая кожа, но не везде, ладонями он натыкался на шероховатости и границы шрамов. Хотелось просто гладить его. Кожа как шёлк или сатин, как меховая шуба, как холодная бутылка пива. Юнги не требовалось даже входить в него, чтобы кончить, чувство всеохватывающей любви и эйфория заставляли взглянуть на Чонгука по-новому и понять, что с ним хочется остаться до конца жизни, просто чтобы иметь возможность притронуться к чему-то космическому и великолепному. Путь к богу лежал не через молитвы, а через Чонгука. И даже его ноги, изуродованные шрамами, не отталкивали, в этих шрамах заключалась сила. Заключалась сила. Заключалась сила. Заключалась сила.       Чонгук всё ещё смущённо ёрзал спиной по подушке, пытаясь найти удобную позу, и чем ближе Юнги подбирался к его члену, – через поцелуи и обжигающее дыхание – тем тяжелее было элементарно сделать вдох или не получить черепно-мозговую из-за железного изголовья. Вот наконец губы Юнги добрались до члена, он поцеловал в головку, мягко и осторожно, высунул язык, попробовал на вкус и улыбнулся, а потом не смог перестать улыбаться. Эта улыбка застыла на его лице как что-то естественное, словно он родился с ней, и она вводила Чонгука в раж, настолько красивым и завораживающим ему сейчас казался Юнги, что просто дух захватывало. Он глубоко вдыхал, отсчитывая десять секунд, грудная клетка расширялась и сжималась в течение десяти секунд, как камера баяна. Это кружило голову.       — Может, не надо? — испуганно спросил Чонгук, он боялся кончить в первую же секунду и слегка отодвинул от себя Юнги. Это безумно волновало Чонгука, когда он видел Юнги, который, мягко обхватив ствол одной рукой, облизывал красную головку.       — Надо.       — Ой, бли-и-ин, — это Юнги тут же взял в рот длину на половину, расслабил горло и протолкнул дальше. — Я... й... я щас реально кончу, как же хорошо... — больше Чонгук не сопротивлялся, потому что знал, что мог возбуждаться раз за разом при воспоминании о губах Юнги вокруг своего члена. Он набрался смелости и взглянул на него, увидел серую макушку, хотел притронуться, но передумал. Время от времени он подвиливал бёдрами, когда хотел глубже проникнуть.       Интересно, о чём сейчас думал Юнги?       Может быть, он оценивал его полностью голое тело? Всматривался в его шрамы, ожоги и рубцы, думал о том, насколько безобразным был Чонгук? Чонгук ненавидел собственное тело, оболочку, кожу, он в принципе ненавидел себя, и, если бы его скелет не был покрыт мышцами, возможно, он смог найти недостатки даже в изгибах своих костей. Но больше всего он ненавидел мать и отчима за то, во что они превратили его тело. Чонгук никогда не носил одежду с короткими рукавами или большими вырезами, не носил шорты даже в жару, а в памяти тлело воспоминание о реакции Юнги, когда он впервые разделся перед ним. Только Чонгук забыл, в чём конкретно заключалась его эмоция. Да, была ярость, но что было скрыто за ней? Отвращение?       — А я красивый? — полушёпотом спросил Чонгук и, простонав, запястьем провёл по лбу, зажмурился, ощутив острый кончик языка на уздечке. Пальцы свободной руке прикоснулись к серым волосам Юнги, они были сухими и жёсткими, как шкура у медведя.       — Даже не представляешь, на сколько.       — А эти шрамы?       — Украшение.       — Ты так говоришь, что...       Дыхание сбилось, потому что Юнги вернулся губами к члену и начал усерднее сосать, он активно двигал головой и помогал себе руками, а затем перешёл языком к мошонке, начал втягивать яйца по очереди, почувствовал, насколько они твёрдые, и, не переставая вылизывать, прикоснулся пальцем к анальному отверстию. Чонгук шикнул, машинально раздвинул ноги шири. В ответ на умиротворённый взгляд, который ни о чём ему не говорил, Чонгук объяснился:       — Это так неожиданно. Но я готовился. Я растягивал себя.       Юнги ничего не отвечал, потому что не было сил. Не было рук, не было ног, не было сознания, не было времени, было только одно желание, и желание заключалось в том, чтобы полностью поглотить Чонгука и позволить ему руководить телом Юнги. Остатками. Они давно подогревали в себе и взращивали желание стать одним целым. Чонгук – это отражение Юнги, он его тень, его призрак, его кровеносная система. А Юнги – его оболочка, его кожа, его мышцы. Юнги, щурясь, в тихом восхищении ловил вибрации энергетики Чонгука. Скромной, снежной, нежной, как лавандовые поля Прованса. Почему Чонгук не появился в его жизни раньше? К примеру, в момент рождения Юнги? Почему они не зародились под одним животом? Чтобы вместе и до конца. Чтобы в одном организме, чтобы срослись и чтобы ни один хирург в мире не смог их разъединить – иначе смерть. О, как же он хотел сделать его своим.       Дрожащие руки ощупывали пространство наугад, где-то тут Чонгук запрятал смазку, потому что смущался её вида, будто она унижала его.       — Можешь спокойно войти тремя пальцами, — предупредил Чонгук, когда Юнги начал растягивать его. — Можешь войти полностью, — предупредил Чонгук, когда почувствовал, что уже готов. Только сложно было оторвать Юнги, он продолжал расцеловывать его бёдра, тонул между них, как в волнах океана, и облизывал его крепко прижатый к животу член. Пышные мышцы, от которых хотелось отодрать зубами кусок. Чтобы он растаял во рту, чтобы как нектар, чтобы как мёд, чтобы как пыльца. — Можешь двигаться.       — Ты читал «Триумфальную арку» Ремарка? — вдруг спросил Юнги и, не дождавшись ответа Чонгука, продолжил: — Конечно, ты не читал. Ты ни черта не держишь в руках, кроме своего члена и комиксов. Я сейчас смотрю на твои бёдра и вспоминаю притчу из этого романа. Или сказку. Сказка про волну и утёс. О волне, которая любила утёс, она его любила, обдавала пеной и подтачивала. И потом этот утёс качнулся и рухнул в объятия волны. И утёс затонул в волне. И я предпочитаю вспоминать эту притчу только до этого момента, теперь это не притча, а просто сказка. Мы с тобой как волна и утёс. И ты моя волна. Ты разбиваешься об меня, и эти шрамы… Волна бежит и что-то бредит.       Юнги не любил быть сверху, он предпочитал лежать на спине и видеть своего партнёра, который седлал его бёдра, но Чонгука хотелось изучить со всех сторон, потому что он всегда скрывался, как в гуще тайги, не показывал себя целиком, боялся, боялся, боялся, боялся и стеснялся. А почему он должен стесняться Юнги? Разве они не одно целое? Они же единый организм, зарождённый под одним животом. Они же были порождены Святой Девой Марией. Они же – символ непорочного зачатия. У них не могло быть секретов. Но Чонгук изгибался, двигался волной, потому что он ею и был, когда Юнги попадал по простате, и Юнги, несмотря на тихую, миротворную любовь ко всему окружающему, живущему и умершему, хотел влюбляться в него снова и снова. Хотел потонуть в своих чувствах, чтобы они затопили его лёгкие, чтобы он задохнулся и захлебнулся, чтобы начал харкать своей кровью, чтобы выплюнул наружу все свои органы, чтобы внутри осталась только любовь к Чонгуку. Он бы харкал, плевался, блевал, пока не выблевал бы последнюю косточку. Он заглянул бы внутрь себя, увидел бы под костюмом из собственной кожи проблеск чего-то светлого и улыбнулся бы – именно так пахла и ощущалась любовь к Чонгуку.       О, Чонгук.       Хотелось сжечь город в его честь.       Хотелось посвятить ему серенады.       Хотелось поднять ради него восстание.       Хотелось назвать его именем очередную галактику.       Хотелось освободить его сердце от тяжёлых воспоминаний и боли.       Хотелось вскрыть ему рёбра и вместить в него все мысли и слова о том, какой он прекрасный.       Юнги остервенело двигался в нём, в полубреду, полузадушенный не озвученным дифирамбом, он поставил Чонгука на колени, толкнул его в спину, вжимая головой в подушку, огладил его ягодицы, раздвинул, посмотрел на анальное отверстие, сжимающееся от неожиданной пустоты, харкнул, смазал смазкой член. Ещё только полночь, но они дождутся утра. Юнги держал в руке свой член и похлопывал им по ягодицам Чонгука, потом второй рукой раздвинул их, прижался к анусу, проник в него одной только головкой и начал слабо качать бёдрами; он не входил в него полностью и наслаждался тем, как плотно кольцо анальных мышц сжимало его. Нутро Чонгука нуждалось в том, чтобы быть заполненным, и Чонгук хныкал, стараясь самостоятельно насадиться на член Юнги, но вместо этого получал сильные шлепки по бёдрам и ягодицам. Его глаза закатывались, веки дрожали, зубы терзали уголок подушки, руки то упирались в матрас, то обхватывали железное изголовье. Вот так. Да. Он наконец-то мог выражать себя во весь голос и не стесняться, если бы дома кто-то был, то Чонгук просто пристрелил бы себя, потому что не выдержал бы. Он безостановочно звал Юнги и умолял его войти в него полностью.       Чонгук громко стонал, двигался навстречу так, как только умел, его разрывало, он хотел почему-то плакать навзрыд, хотел оказаться на возвышенности, на обрыве, на кульминации своей любви к Юнги, на самой высокой точке мира, хотел крикнуть навстречу миру, хотел растворить свой крик в попутном ветре, а потом спрыгнуть. Чонгук представлял, как его тело разорвётся в воздухе и, не достигнув земли, разлетится стаей синекрылых бабочек. Он схватился за изголовье, прижался лбом в попытке выдержать волны вселенского оргазма, в которые его посвящал Юнги, и не понимал, как ему выдержать весь поток. Сейчас он и вправду закончится, сейчас издаст последний вздох.       Он заплакал, восхищённый и испуганный тем, что не знал, как реагировать на подобное. Словно он впервые столкнулся с неизвестным зверем, неоткрытым материком или новой точкой в океане. Ощущение, словно он должен немедленно рассказать об этом открытии хотя бы кому-нибудь! Но он на краю земли, – все люди вымерли – а впереди обрыв и водопад, и если упасть на колени, крепко ухватиться за камни и заглянуть вниз, то можно увидеть трёх слонов на гигантской черепахе, висевших в огромном космическом пространстве, которое переливалось изнутри, как малахит. И вот из него вырвался отчаянный вопль, предсмертный свист, завывание в агонии. Он в этом мире только один, и никто не в состоянии поверить в его счастье. А если никто не может услышать его, значит, он не сможет подтвердить факт наличия божественного счастья, значит, этого счастья и Чонгука не существовало. А может, Юнги ему предвиделся?       — Тише.       Чонгук в ответ только простонал. Ну невозможно! Нет! Остановись! НЕМЕДЛЕННО!       — Давай, быс... быс... трее!       НЕМЕДЛЕННО ОСТАНОВИСЬ! Я сейчас расплещусь, меня сейчас что-то раздавит, сейчас солнце выжжет мне глазницы, сейчас меня падальщики разнесут по всем точкам мира.       — Да-да-да. Да, пожалуйста, не останавливайся.       Глаза закатывались, пот выступал между лопаток. Юнги шире раздвинул колени Чонгуку, шлёпнул его по ягодицам, потому что сам едва сдерживался, чтобы не распороть его или распортрошить. На место эйфории пришло страстное безумие. Хотелось как-то подтвердить свою любовь к Чонгуку. Хотелось разрезать себе грудь чем-нибудь тупым, чтобы Чонгук уверовал в его искренние чувства, чтобы умылся его льющей из трещины кровью, чтобы увидел его сердце, светящееся, как солнце, из-за любви к Чонгуку. Юнги начал оглядываться, увидел зеркало, его немного потряхивало, он вышел из Чонгука, облизнулся, увидев раздвинутые ягодицы Чонгука, тот разочарованно простонал, потому что хотел умереть.       — Нет, сдохнуть, я хочу сдохнуть!       — Это можно обсудить.       — Давай, не останавливайся.       — Я думал, мы продержимся ещё несколько лет.       — Прошёл только год.       — Посмотри в окно.       Юнги разбил маленькое зеркальце, и когда Чонгук отвлёкся от окна и взглянул на него, то ужаснулся, совсем ненадолго. Юнги стоял на постели над ним, приставив осколок к шее, и медленно двигал второй рукой по члену.       — Веришь?       — Верю!       — Недостаточно.       — Верю, верю, верю, верю!       — Если веришь, то докажешь. Резани меня.       — Нет!       — Иначе я сам сделаю. А я могу попасть не туда. Понимаешь?       — Нет!       Юнги сильнее надавил на осколок, Чонгук увидел, как прогнулась кожа под острием, он задрожал от страха. Он не готов! Музыка играла под кроватью.       — Ладно!       В следующее мгновение Юнги оказался возле коленей Чонгука, преданный, как собака, и, тихо дыша, смотрел на него из-под липкой чёлки. Пот не просто выступал отовсюду, он был второй кожей Юнги. Чонгук неуверенно держал лезвие, не понимая, что от него требовали. Юнги хотел, чтобы Чонгук убил его?! Что за проклятье?! Он боялся порезать себе ладонь, в таком месте это самый неприятный порез, очень мерзкий и раздражающий.       — Давай, режь, давай, давай, давай, посильнее надави, чтобы наверняка.       — Нет, я н... не хочу, — Чонгук хлюпнул носом, слёзы, стекая по щекам, разбивались о потную, липкую грудь Юнги.       Чонгук вдохнул, задержал дыхание, приставил к шее и сжал осколок настолько сильно, что даже не почувствовал, как всё же порезал внутреннюю сторону своей ладони. На удивление, член стоял так же крепко, и Чонгук всё ещё хотел кончить, Юнги не прекращал оглаживать его, он мял его твёрдые мышцы бёдер и что-то нашёптывал. Наверняка мотивировал, побуждал. Если резануть по сонной артерии, то произойдёт что-то страшное, Чонгук видел такое в фильмах. Нужно аккуратно. Юнги ёрзал от нетерпения и старался плотнее прижаться к острию осколка, который ощущал не только своей кожей, но и душой, которая прилипла к внутренней стороне боковой части шеи, её тянуло, как магнитом, к осколку.       Чонгук оглядел комнату. За окном ещё даже не светало, и было тяжело дожить до утра. Они – главные герои «От заката до рассвета», и главное – дождаться солнца, тогда они будут спасены. От слёз комната поплыла, жёлтый торшер на фоне болотных стен смешивался в картине. Картина зрелого солнца, утонувшего в траве. Он снова задышал, а потом резко провёл по коже, наклонился, увидел белый разрез, который через время начал наполняться кровью.       — О, блять, как это охуенно, о, давай ещё, — взмолил Юнги, выгнулся в спине, потянулся грудью вверх и улыбнулся от небывалого ощущения. Он никогда не резал себя, но Чимин говорил, что иногда только это и спасало его. И теперь Юнги безоговорочно верил Чимину. Ом, намах!       — Нет, — и Чонгук отбросил осколок, оторвал от простыни кусок и обернул его вокруг шеи Юнги, но кровь проступала. Насколько сильным был порез? Чонгук чувствовал, как что-то начало пульсировать в его голове, в ушах стоял сильный шум. Он помнил порез. Какой ужас. Человеческое мясо, мясо живого человека, дышащего, который молил, чтобы его порезали. Глубокая рана, и кровь заполняла её, как бассейн. Чонгук мог даже окунуть в неё чуть-чуть кончик пальца. Мурашки по коже головы, и волосы встали дыбом. Волокна мяса. Человеческого. Чонгук почувствовал приступ тошноты и по инерции прикрыл ладонью рот. Он умел сдерживать свои рвотные позывы, мама научила его этому.       Юнги уже обошёл комнату в поисках осколка, нашёл, вернулся, отложил в сторону, пихнул Чонгука в грудь ладонями, уронил его на подушки, раздвинул ноги, присвистнул, облизнулся, провёл несколько раз рукой по члену, всё ещё стоял. Боялся, что всё то время, пока Чонгук мялся, эрекция пропадёт, но он всё ещё безумно возбуждён.       — Давай вернёмся к тому, на чём мы остановились. — Он навис над Чонгуком, расставив руки по обе стороны, наклонился, прикусил губу Чонгука, слегка оттянув её, и поцеловал, тут же сплетаясь языками. О, какой же он был на вкус. Кусок простыни слегка давил на кадык, и Юнги было очень интересно взглянуть на свежую рану. Ладонь Чонгука, которой он схватился за наволочку под собой, замарала ткань постельного белья. Рана щипала.       Больно не было. Боль была, как физическое ощущение, за гранью понимания Юнги, как и время; его сознание было сейчас ограничено только осколком и Чонгуком. Он двигался в Чонгуке, постепенно наращивая темп, оглаживал его икры, подбрасывал его под бёдрами, шлёпал по ягодицам, а затем, когда Чонгук начал стонать громче и когда дыхание его участилось, он снова взялся за осколок, но в этот раз прижал к своей груди.       — Не прерывай зрительный контакт.       Чонгук ужаснулся, его ладонь, порезанная, перестала кровоточить, и ему было больно сжимать её в кулак, но сквозь боль он хватался за постель, чтобы не свалиться на пол.       — Отведёшь взгляд – я проткну себе сердце.       Юнги продолжал двигаться, глаза не были безжизненными, но эмоций не выражали. Точнее, Чонгук не мог их расшифровать. Смотреть было страшно, но притягательно. Он хотел следить за осколком на груди, хотел убедиться, что Юнги не сделает что-то опасное. Мог ли он проткнуть им грудную клетку? Вряд ли. Но мог предпринять что-то похуже. Юнги – человек-слово. Подбородок Чонгука задрожал, он всхлипнул, но попадания по простате были такими точными, что он невольно выгнулся, словно его подцепили крючком за рёбра и потянули наружу, как кишки у рыбы, и, зажмурившись, ударился об изголовье. Проклятье! Юнги сверху простонал, закусил нижнюю губу и одновременно провёл осколком по груди. На этот раз кровь выступила сразу, растянутая красная полоса врезалась в сознание, Чонгук вскрикнул, но, вспомнив про условие, замолкнул и снова возобновил контакт. Только Юнги эта игра понравилась, и он начал усиленно двигаться, до боли сжимал бёдра Чонгука, чтобы заставить его закрыть глаза, раскатывал его по постели, крутил в стороны, но Чонгук крепко прижался спиной к кровати. Это было нечестно. Юнги снова провёл по груди.       — Хватит!              Юнги резко вошёл полностью, раздался шлепок яиц о влажную кожу, он прокрутил бёдра по часовой стрелке, облизнулся и вышел, Чонгук издал стон, член Юнги был для него самым идеальным, такой ровный, с венами, блестящей головкой и бледной кожей. Вот бы он насильно вытрахал его рот своими пальцами или членом, Чонгук был бы не против задохнуться из-за чего-то такого.       — Остановиться? — выгнутая бровь, Юнги, уткнувшись головкой в простату, остановился, ухмыльнулся, ощутив волну дрожи по всему телу, но не сдержался и возобновил фрикции. Оргазм мелькал вспышками на горизонте, и стоило понизить громкость мира, прислушаться к телу Чонгука, кончить. Кончить, кончить, кончить. Кончить обильно, чтобы заполнить Чонгука до краёв. — Чёртова дрянь, постакуха, — Юнги наклонился к Чонгуку, нашёптывая слова ему на ухо, а возле своего виска держал осколок, чувствовал его своим черепом. — Представь, если я буду продолжать долбиться в твою прелестную задницу, а потом проткну себе мозги. Это... — он нахмурился, словно что-то припоминая, — интересно, я умру сразу? Не хотел бы. Хочу, чтобы я медленно подыхал на тебе и заставил тебя кончить. Тебе нравится мой член, да? Какой ты сладкий мальчик, такой... хочется трахать и трахать, о, господи, что ты творишь? Хочется, чтобы мы распотрошили друг друга, слизывали следы друг друга со стен, чтобы трахали друг друга в вывалившиеся кишки. Представь, как я вытаскиваю их из твоего распоротого живота, а потом протыкаю их своим членом и трахаю, пока не кончу, и сперма заполнит твой желудок, выйдет из глотки наружу. О, да, да, да. Ох, — он закинул голову назад, разогнался до своей максимальной скорости, кончил, вжавшись в Чонгука, и покинул его нутро.       Свет прикроватной лампочки задрожал, кровать продолжала качаться, задевая тумбочку, Юнги начал облизывать Чонгука и оставлять следы губ на открытой шее, мастурбировал ему, а рука устала. Чонгук уже не понимал, какую эмоцию он испытывал, он перестал понимать самого себя и, потерянный, был более отзывчивым на действия из внешнего мира. И пальцы Юнги были такими волшебными. Они двигались в нутре Чонгука, входили и выходили, массировали простату. Чонгук перешагнул границу сознания.       — Возьмёшь в-в-в-в... рот? — челюсти дрожали и не разжимались, зубы стукались друг об друга, горло сжималось в спазмах, слёзы шли без причины, но Чонгук так сильно хотел достичь оргазма.       Язык на уздечке – Чонгук выгнул шею, не боялся услышать хруст. Он был близок к тому, чтобы сломать свой скелет усилием воли, хотел сломать пальцы, хотел сломать ноги, хотел умереть от болевого шока, но Юнги так восхитительно сосал. Чонгук дёрнулся от предоргазменной судороги и с громким стоном кончил ему в рот.       Он мёртв.       Рассвет не наступил.

✺————— Я тебя понял —————✺

      Грязно-жёлтый свет лампы в ванной, белый кафель (который Чимин всегда оттирал после своей истерики дочиста), скользкий пол, – Юнги холодной водой пытался остановить кровотечение – заляпанное зеркало, в котором отражались двое: живой и мёртвый. У Чонгука мелко дрожали руки, которые он прижимал к своему ледяному лицу, чтобы как-то унять. Юнги, безэмоциональный, отмывал себя от крови, на шее кровотечение давно остановилось, но на всякий случай он отрыл в спальне Чимина бинты, обработал рану и самостоятельно обвязал себя. Он даже не думал о том, чтобы попросить о помощи Чонгука, но одному это было тяжеловато. Дышалось сложнее из-за бинта, но с этим можно свыкнуться. Взгляд случайно упал на руку Чонгука, следы крови, наверное, на ней была рана из-за осколка, Юнги тихо проматерился, ударил кулаком по стене и, не произнося ни слова, промыл ладонь Чонгука и залатал её.       Вздохнув, Юнги отмыл раковину, протёр тряпкой, вытер шваброй пол, а затем, усевшись за столик на кухне, начал обрабатывать и раны на груди, затянувшись сигаретой. Иногда Юнги не успевал стряхивать пепел, поэтому он сыпался ему на ноги. Это были обычные неглубокие царапины, но о них всё ещё стоило позаботиться. Чонгук прошёл за ним следом и, ошарашенный, упал на стул напротив. Не мог поверить в произошедшее. Что-то в духе травматического шока. Его тело было проводником, и Чонгуку казалось, что его собственная грудь сочилась кровью. Эта картина всё ещё стояла у него перед глазами. Кровь Юнги попала ему на тело, и перепуганный Чонгук даже не смог стереть её, оргазм просто накрывал с головой, как волны Сахары.       Что.       Это.       Было?       По мёртвой тишине на кухне Юнги предчувствовал настроение Чонгука, но сам ощущал себя не лучше. Ощущение пустоты. И он сам не понимал, почему поступил так. Но страсть просто зашкаливала. Когда он возбуждён, то способен на многое, на что-то такое, чего не выдержит его организм. Иногда он практиковал мастурбацию с удушением, но когда узнал, что один из знакомых умер в шкафу, придушенный галстуком, то перестал этим заниматься. Было пристрастие к чему-то экстремальному, и Чонгука в это увлекать хотелось меньше всего. И под движущийся поезд впервые он лёг именно под веществами. Наверное, на это всё его спровоцировали вещества и тело Чонгука в шрамах, которое было доказательством того, что он сильнее всех на этом свете и что ему не требовалась защита Юнги, он просто позволял ему оберегать его, чтобы Юнги мог продолжать тешить своё эго. Всё же раньше он никогда не заходил во время секса настолько далеко. У него сорвало крышу, потому что ему было обидно за Чонгука. Или он старался оправдать самого себя этими аргументами?       У Чонгука дёргались ноги, он нервно стучал по полу и кусал губы, наблюдая за действиями Юнги. И спокойствие, царившее на лице напротив, волновало ещё сильнее. Неужели ему нечего сказать? Неужели он не хочет что-то обсудить? Чонгук, онемевший, даже не знал, с чего начать. Но картина с порезанной грудью не исчезала. Лицо Юнги – штиль на море.       — То есть ты не хоче...       — Нет.       — Но...       — Нет.       — Да это же, как же это... — парализованное шоком лицо. Глаза мёртвые.       — Чонгук. — Грозно отчеканил Юнги и взглянул на него исподлобья. Выдержал полминуты, а потом сдался, тяжко вздохнув: — Я сам в себе не разобрался.       — Ты из-за этого не хотел заниматься этим со мной? Или это тебя так из-за вещества? Давай договоримся, что в будущем, если в постели ты чем-то закидываешься, то даёшь то же самое и мне. Эффекты же разные. Это... — Чонгук сам не понимал, почему с такой лёгкостью свыкся с той мыслью, что к подобному он будет более подготовленным в будущем. Невозможно. Это может зайти ещё глубже.       — Курнуть хочется, — резко сменил тему Юнги, отложив в сторону ватные диски, мельком взглянул на свою грудь через отражение в стекле и, встав и поправив серые штаны в районе между ног, двинулся в гостиную.       Мир постепенно становился обыкновенным, разговаривать хотелось ещё меньше, чем прежде. Было бы здорово, если бы Юнги был немым и если бы человечество не изобрело язык жестов. Тогда с ним никто не заговаривал бы, потому что в этом не было бы смысла. К сожалению, Юнги умел разговаривать, а Чонгук был неугомонным. Когда происходило что-то, что вызывало у Чонгука стресс, он становился крайне болтливым? В этом всё дело? Ему было жаль его. Но может, стоило отрезать себе язык? После МДМА Юнги обычно употреблял траву, потому что она смягчала столкновение с реальностью. Всё равно что маячишь лицом напротив врат в Эдем, а тебя на райском ресепшене сталкивают обратно на землю, потому что не пришло ещё время. Но следовало отдать должное: МДМА по эффекту длился больше, чем ешки. Наступили суровые времена отходов, как самая суровая за всё время существования планеты зима. Они не причиняли никаких физических страданий (пот перестал идти после того, как Юнги сполоснулся под душем), но сознание выворачивало наизнанку, процесс принятия реальности был тяжёлым.       Юнги косился на Чонгука, который сидел на другом краю дивана и смотрел в телевизор (он просто смотрел, но даже не пытался понять суть происходящего на экране), и вспоминал их секс. Когда они успели включить телевизор? Юнги даже не помнил, как дошёл от кухни до гостиной, Чонгук просто шёл за ним следом? Он разве не остался сидеть за столом? Их секс был очень насыщенным. Печать на лбу и сердце. Юнги докурил косяк, который они делили с Чонгуком, выдохнул остатки в потолок и, утратив всякую волю к жизни, подполз к другому концу дивана, а по ощущениям – словно добрался до другого конца света.       — Чонгук, — прохрипел Юнги, и на его голос сразу отозвались – круглыми глазами, покрасневшим кончиком носа и покусанными губами. Он положил ему свою голову на колени. — Мальчик мой, ты напуган, да? — руки обвили талию. Слова давались тяжело, вся энергия была потрачена на то, чтобы доползти до него. По крайней мере удалось перебить последствия МДМА. Почему удовольствие кратковременно? А Чонгука можно пустить внутривенно? Или хотя бы интраназально? — Нет? Ты обманывать не умеешь, когда напуган. Хочешь, ещё раз потрахаемся? Я правда без сил совсем, но я что-нибудь придумаю. Я могу просто вылизать тебя. Мне так понравилось сосать тебе. Такой ты крохотный мальчик. Мой мальчик, да? Отвечай.       Чонгук нахмурил брови и отвернулся от Юнги, локоть упёрся в подлокотник дивана, он слегка наклонил голову набок и уткнулся стеклянными глазами в телевизор.       — Эй, я с тобой говорю.       — Ты сначала объясни, что произошло. Ты меня ни о чём не предупредил. Я чуть с ума не сошёл.       — Ну будь таким занудным, — Юнги повернул голову и, оглаживая его ногу, посмотрел на него снизу вверх. Красивый какой. Острый подбородок. Хотелось укусить кадык. — Просто что-то в башке перемкнуло.       — А если бы ты прикончил себя?       — И что?       — Что значит «и что»? Ты себя слышишь? — Чонгук ненадолго потерял дар речи, но обида не дала шанса замолчать. — Ты мог серьёзно повредить себе. Что я делал бы, если бы ты умер прямо на мне? — у него снова задрожал подбородок, и он отвернул голову к стене, чтобы Юнги не видел его лица. — Как ты мог вообще предложить мне порезать тебя? Ты себя со стороны не видел. Ты говорил такие странные вещи. Как я могу причинять кому-то боль? Как я могу калечить тебя? Юнги, я так тебя люблю, Юнги...       — Нихуя не помню.       — А я всё помню! Юнги, пожалуйста! Юнги! — возмущённо прокричал Чонгук и поглядел на Юнги, это было ошибкой, потому что до этого глаза, поднятые к потолку, могли сдерживать солёную боль, а сейчас слёзы капали ему на серые волосы. Так он любил произносить его имя. Он так сильно любил его. — От бутирата не теряют связь с реальностью.       — Ах вот оно что, — догадался Юнги и улыбнулся. — Ты просто обиделся, что я с тобой не поделился. Я это учту. Что ты такой жадный. Дашь слизать мне с тебя слёзы? — и он потянулся ладонями к его лицу, но их отвергли.       — Ты меня не слышишь! И себя не слышишь!       — Я прекрасно слышу, как ты верещишь. Утихомирься. А то щас мозги мне вынесешь. Уфа! Мне кажется, тебе стоит поспать или проветриться.       — Отстань! Это тебе надо проветриться. Чтобы всё на место встало, может, одумаешься и извинишься.       — Я? Извиняться? Перед тобой? Это ты тот случай в коридоре припомнил, что ли? Не зазнавайся. Ты маленький придурок, который умеет только ныть. Один раз извинился перед тобой, и ты теперь считаешь, что я каждый раз так буду ныть перед тобой и просить прощения. Корону с головы убери, гоблин онемевший       Чонгук безмолвно раскрыл рот в надежде, что слова обиды сами выйдут наружу, но он смог вынуть наружу только звук пустоты – звук разочарования в Юнги. Что на него нашло? Что произошло? Где та отметка между утром и сегодняшней ночью? Он всё понимал, отказ от алкоголя и проблемы с подработкой заставляли его быть агрессивным, но зачем ранить словами?       Разве так поступают, когда любят?       Столько вопросов было в голове, и ни один из них Чонгук не хотел сейчас обсуждать с Юнги. Их диалог выходил пресным и бессмысленным, Юнги поменялся в тот момент, когда исчез. Вместе с вагоном он утратил что-то очень важное, что-то родное и незаменимое. Что-то произошло в тот период, когда Юнги исчез в первый раз, что-то изменилось. И Чонгук скучал по этому. «Тоска по неизвестному».       — Я тебя понял.       Он спрыгнул с дивана и направился в свою комнату, а уже в коридоре уже услышал едкий и раздражённый голос Юнги, перебиваемый шумом из телевизора:       — «Я тебя понял», нихуя ты не понял, утырок.       Рассвет так и не наступал. Они не выжили. Хлопок входной двери.