Тринити: Колыбель крематория

✺————— Глава 13: Так ты что, хочешь расстаться с Юнги? —————✺

      После ссоры с Юнги Чонгук ушёл из дома, поймал такси и сразу же поехал в ресторан Сокджина. К его большому разочарованию, они уже почти заканчивали, а через полчаса готовы были вернуться домой. Чонгук уговорил их поехать в какой-нибудь круглосуточный ресторан или ещё куда-нибудь, намекнув на то, что у Сокджина это был единственный выходной за последнее время и что они все соскучились по нему.       — Так значит, ты со своим так и не переспал? — уточнил Тэхён, глядя на Сокджина, который ставил ресторан на сигнализацию и закрывал дверь. Он пропихнул руки в карманы куртки.       — Нет, — с наигранной досадой ответил Чонгук. В ресторане он соврал им, что Юнги был не в настроении и что он сказал, что хотел бы отдохнуть перед собеседованием. Но что на самом деле сейчас делал Юнги? Ему было неловко, что все они знали, чем именно они с Юнги должны были заняться дома наедине.       — А вы… это… эм… — Тэхён не знал, что ответить. Он впервые сталкивался с чем-то подобным. — Не решили вдруг расстаться? Может, у него просто не встаёт на тебя или… у тебя на него не встаёт? Я... э... мне нужна помощь зала. Чимин?       — Дело не в этом, — удручённо вздохнул Чонгук и примял снег под ногами. Ему не хотелось обсуждать эту ситуацию. Она его очень сильно задевала, он просто хотел быть рядом со своей семьёй, чтобы успокоиться и прийти в себя. Эти расспросы приносили ему дискомфорт, Чонгук уже жалел, что изначально рассказал им о своём желании переспать с Юнги. И Сокджин определённо это чувствовал.       — Ну, вы решили, куда мы поедем? — он подошёл к подросткам и застегнул пальто. Сокджин выглядел немного потрёпанным уборкой, но всё равно оставался красивым. На холоде у него покрылись румянцем щёки и нос.       — Я не особо хочу жрать, давайте в какой-нибудь круглосуточный СПА, а? — подкинул идею Тэхён.       — Эх… вот бы сейчас на горячие источники в Японию сгонять… — мечтательно подметил Чимин и подмигнул Чонгуку, потому что тоже что-то да понимал в его эмоциях. Случилось что-то другое, о чём Чонгук не хотел рассказывать. И это понимали все, кроме Тэхёна, который воспринимал чужие слова буквально: если ему говорили, что всё нормально, то Тэхён так и думал, он ненавидел копаться в чужих головах и слышал только то, что хотел.       — Хм, надо вспомнить, где сейчас могут быть такие места. Тэхён, заведи машину пока, — Сокджин кинул Тэхёну ключи, — и найди в бардачке карту города. Кажется, одно такое местечко я припоминаю. Но вообще я ожидал, что вы меня снова попросите протащить вас в клуб.       — А можно?! — в один голос спросили Чимин и Тэхён, обернувшись на парня.       — Нет, блин, не в этот раз, братцы, я щас даже никакую дозу не потяну, хочу уснуть.       — Навсегда? — спросил Чимин.       — Да нет. Навсегда я как усну?       — Ну, я имел в виду, это, умер бы.       — Смерть – это не вечность. Потом из этого круговорота душ я выпаду и опять окажусь в каком-нибудь теле.       — Ты что, в индуизм подался?       — А то. Сансара, Мокша, Дхарма…       Чонгук шёл за ними позади и тащил за собой ноги, хрустя свежим снегом. Он не знал, сколько сейчас было времени, наверное, уже скоро поднимется солнце, хотя буквально два часа назад Чонгук надеялся встретить рассвет вместе с Юнги в одной постели после их первой близости. Эта внезапная мысль ощущалась горечью, как после крепкого кофе. Он хотел сбежать куда-нибудь. Вернуться к своим любимым заброшенным зданиям и просидеть там всё оставшееся время. Они успокаивали его, как колыбельная, они обнимали его кирпичными стенами и прижимали к своей каркасной груди из железа. Но почему-то первыми на ум пришли именно Сокджин, Чимин и Тэхён, наверное, потому, что они его новая семья, а от старой он убегал именно к заброшенным зданиям.       — Дхарма! Ха! Бог – он един! И никаких этих ваших перерождений не существует! Иначе на кой чёрт нам... блять! — Тэхён споткнулся о выступ, спрятавшийся под снегом, когда обходил машину по кругу. — Иначе нахера нам жить снова и снова! Сука, нога болит.       — Ты мыслишь примитивно, Тэхён, — настаивал на своём Сокджин. — Говорят… есть разные вообще теории, и людям позволено верить во всё, что они для себя выберут.       — А вот и нет! Люди просто глупы, потому что бог-то существует! — Тэхён начинал раздражаться, когда разговор заходил про веру. Они остановились возле машины и ждали, пока она нагреется и пока Сокджин очистит её от снега. Свет фар падал на ветки деревьев, покрытых толстым слоем снега. — Достаточно просто зайти в церковь, и ты сразу всё почувствуешь!       Чимин наблюдал за ними двумя и улыбался, хотя изредка и ему было тяжело понять Тэхёна, он не до конца был уверен, верил ли по-настоящему в бога Тэхён или нет. Он слишком часто использовал постиронию даже в неподходящих местах.       — И всё же, Тэхён, людей много, и…       — Много, потому что бог нас всех породил, чтобы мы верили в него и трудились!       Наверное, задумался Чимин, он всё это намеренно говорил, лишь бы завязать очередной спор, он любил спорить, но вовсе не руководствовался фразой, что в спорах рождалась истина. Тэхён делал это ради забавы.       — Ты уверен, что твой бог не Ленин? — скривив лицо, спросил Чимин и скрестил руки на груди. — Что за лозунги?       — Просто дай мне договорить.       — Ой, говори что хочешь.       — Так я пытаюсь, а вы, два ведра блохастых, меня перебиваете!       — И всё же. — Сокджин продолжил счищать снег с капота машины. — Даже на данном этапе развитии науки и технологий мы не можем дать точный ответ: человек живёт только один раз или перерождается. Ты пойми, что мир очень многогранен.       Тэхён закатил глаза и сдул чёлку: не любил, когда кто-то его поучал. Ему хватало этого в школе. Чонгук стоял всё ещё позади них и не подавал признаков жизни, просто застыл на одном месте, отогревая руки в карманах и зарывшись носом в шарф, и пытался слушать их, чтобы отогнать от себя воспоминания о порезанной груди. Он уже привык быть их тенью, на него не обращали внимания. А Юнги его заметил. Так чем же он сейчас был занят? Чонгук шмыгнул носом, глаза невольно заслезились, когда картина крови Юнги на его ладонях прорезалась сквозь их приглушённые зимним ветром разговоры, и она с лязгом проехалась по его сердцу, как многотонный товарный поезд.       — Есть очень много разных теорий, и в одной из них считается, что у души всего 777 жизней. Она рождается в самом низшем существе и развивается до человека.       — Пф, типа человек – высшее существо, да я от полоумной бабки и то!..       — Блять, завались уже, очко спидозное! — это встрял Чимин, которого раздражало, что Тэхён раз за разом перебивал Сокджина.       — А вот и не спидозное, мы проверялись!       — Тише, не ругайтесь. В одном древнем трактате утверждается, что у человека 350 воплощений, эзотерики склоняются к числу 15, а другие – к 9. Как у кошки. В общем, в чём заключается одна из методик. Есть квадрат Пифагора, то есть психоматрица, но мне так на словах будет сложно объяснить вам без амфетамина, уж извините, и вообще по этой теории их у нас вообще 13… — Сокджин продолжал говорить и одновременно очищать машину, он уже почти закончил, но хотел побыть на свежем воздухе чуть побольше, поэтому не торопился. И наплевать, что они уже замерзали. — Поэтому я вам объясню формулу попроще. Вам нужно сложить цифры дня, месяца и две последние цифры года рождения. Если получилось двузначное число, то вам нужно просто его сложить. И эта цифра означает то, в который раз вы уже перерождаетесь на планете.       — Оу… — с восхищением выдохнул Чимин. Он впервые слышал о чём-то подобном, и ему следовало бы поразмыслить над этим под ЛСД, как только будет время. Его мозг работал неважно без нужного заряда, а при ЛСД границы разума растягивались, как моцарелла, и он мог прийти к великим открытиям для себя.       — Как же мало времени нам отведено, чтобы понять, кто мы есть и что из себя представляет мир.       — А я вот ещё не понял, кто я есть, — отозвался Чимин.       — Тебе пока рано, Чимин, это не всегда бывает хорошим открытием, и не старайся узнать это как можно быстрее, иначе тебе с этим фактом придётся жить до конца своих дней. Вот я, возможно, знаю, кто я есть, и в этом-то вся проблема. — Сокджин закончил, он обошёл машину со всех сторон. — Познание себя иногда бывает болезненным и дорогим процессом, а ещё это может привести к потере смысла. Люди теряют интерес к вещам, которые они полностью познали. Ценность утрачивается. Но что ты будешь делать, если утратишь интерес к самому себе?       — Бла-бла-бла! Ну вот узнаю я, в какой раз я переродился, и что?       — Каждое твоё перерождение означает то, с какой целью ты вернулся в этот мир.       — И чё? Ну вот получилось у меня, допустим, три. И Что? И что? И что?       — Да я бы вам всем цифру один влепил, если честно.       — Твоя теория брехня, потому что не существует такой даты, чтобы можно было получить такую цифру! Так что всё, слит, клоун!       — Ты заебал, иди нахуй вообще, ты меня так бесишь! — закричал Чимин на всю улицу. — Да еби тебя сорок цыган! Ты нихуя об этом мире не знаешь и никогда не узнаешь всё на сто процентов, ты и себя никогда не познаешь!..       — Ой-ой-ой, да больно надо! Я знаю, кто я есть.       — Ну? Удиви!       — Какая нахуй разница? Ты всё равно будешь видеть меня таким, каким хочешь, обоссы себе лицо.       — Какой ты невыносимый порой, с тобой спорить бесполезно, переубеждать тебя – это вилами по воде писано, — спокойным голосом сделал комментарий Сокджин. На морозе его руки уже замёрзли, мимо пронёсся спорткар. И они все одновременно обернулись, кроме Чонгука.       — Чё? — Тэхён, состроив туповатое выражение лица, вернулся к их диалогу.       — Мысли шире. Если ответ приводит тебя к цифрам от двух до девяти, это означает, что все рассматриваемые души уже имеют опыт от предыдущих форм жизни. Это может подразумевать, что все души находятся на более высоком этапе развития и не имеют «первой жизни» в традиционном понимании. Концепция реинкарнации и духовного роста более сложна и многогранна, чем просто деление на девять жизней. Дайте мне чем-нибудь закинуться, и я за час тебе быстренько всё растолкую. Ну, ладно, за три часа, окей. Я бы ещё добавил, что такие системы расчётов могут быть условными и не обязательно отражать реальность. Они больше служат инструментами для самопознания или размышлений о жизни и духовности, но… я бы не назвал их строгими научными методами.       — Вон, твой бог всё ещё никем и ничем не доказан! — вклинился в их дискуссию Чимин.       — Слышите это? — Тэхён приложил сложенную ладонь к уху.       Чимин и Сокджин затихли и, прислушиваясь, оглянулись. Чонгук тонул в размышлениях о теории.       Тэхён поднял глаза вверх.       — Слышите, как я ссу в рот Джина, потому что он просто несёт чепуху, не подкреплённую никакими аргументами?       — О, боже…       Лица парней, которые на секунду сверкнули разочарованным удивлением, приняли пустое выражение. Чимин закатил глаза.       — А вот по моей религии настоящий бестселлер написан, прикинь? — надменно произнёс Тэхён и сделал у себя между ног жест рукой, имитирующий процесс эякуляции. — О, слышали? А это он уже проглотил.       — Глотать ты дома у меня по самые гланды ещё будешь, чёрт недоделанный, — со злобным прищуром прошипел Чимин и, не вынимая рук из карманов штанов, провёл лоу-кик по внешней стороне бедра Тэхёна, тот скрючился от боли.       — О, нет, спасибо, я не любитель золотого дождя, — парировал Сокджин и ухмыльнулся. — Да и ты не слишком привлекательный парень для таких грязных вещей, пупс. Не возбуждает.       Чимин присвистнул.       Чонгук, до этого державшийся в стороне, рассчитал свою дату и дату Юнги и подал голос из темноты:       — А что означает девятая жизнь, Джин? — он выглядел встревоженным.       — Что? А. Ну… это последнее перерождение, — Сокджин выглядел сконфуженным, потому что он уже забыл и о Чонгуке, и о теме их рассуждений. Тэхён в стороне тёр свою ногу и гавкал – буквально – на Чимина. Тот отмахивался от него руками и грозился снова пнуть ногой. — Но всё исходит из того, от какого расчета ты именно отталкиваешься. Про таких людей ещё в ещё юном возрасте говорят, что они как старики. Мудры не по годам. У них мощная интуиция.       — А что потом? — Чонгук, нахмурившись, кусал нижнюю губу.       — Считается, что душа больше не возвращается на Землю.       — Но куда она отправляется?       — А вот тут Джин и сел голой жопой на шипы! — самодовольно воскликнул Тэхён, со взглядом победителя глядя на парня, и отпрыгнул в сторону, когда Чимин придвинулся к нему. Он в качестве самообороны выставил вперёд обе руки. — Если ты приблизишься, я буду верещать, как девка, так сильно, что подниму на уши весь район, и приедет полиция! Ты же боишься полицию, да?       — Душа воплощается в другом измерении. А что дальше – остаётся только предполагать. Так что то, во что вам верить, – это ваш выбор.       — А что с другими цифрами? — заинтересованно спросил Чимин, и они отвернулись от Чонгука. Он начал снова наступать на Тэхёна и пытался подобраться к нему, чтобы ухватить за ноги и бросить на снег. Сокджину они почему-то напоминали двух сумоистов.       — Цифра один – это первый опыт, вы как младенцы. Эгоистичны, делаете много ошибок, наивные, но открыты новому опыту. И тогда главная задача – это учиться, познавать себя и мир. Много даётся с трудом. Зато тандем из двух людей, когда у одного это первая жизнь, а у другого последняя, получается идеальным.       Дальше Чонгук не слушал. Он заострил своё внимание на открытии: если следовать теории Сокджина, точнее, теории, в которую он, возможно, верил, то Юнги проживал свою последнюю жизнь, и это означало, что он больше не вернётся на эту планету. И, наверное, этот факт разорвал Чонгука в клочья, как осколочная граната. Чонгук и так не хотел больше рождаться в этом мире, но если перерождения и существовали, то он не выдержит очередную жизнь уже без Юнги. Он ещё не знал, во что ему верить, он был ещё слишком юн для такого, но думать об этой теории он больше не хотел. Они все залезли в машину, когда возмутился Тэхён; внутри было уже тепло, только сиденья оставались ледяными, и Сокджин включил подогрев. Они ненадолго отвлеклись от своих рассуждений и определились с маршрутом. Машина тронулась с места.       — Всё в порядке? — сидя на задних сидениях, прошептал на ухо Чимин и огладил колено Чонгука. — Я рядом, можешь довериться.       — Да. Устал немного что-то… спать хочется.       — Ты прав, время позднее, просто мне показалось, что у тебя взгляд был какой-то... не такой.       «Ты странный».       Ему следовало сразу же обратить внимание на этот момент. Юнги и вправду был резким в выражениях, тогда Чонгук счёл это за волнение. Но почему он не остановился в гостиной? Комнату озарял призрачный свет телевизора, в котором тонули Юнги и Чонгук, цветная картинка рябила, динамик потрескивал время от времени, диван скрипел от телодвижений, и в воздухе царила тюремная атмосфера. Дело было не в голых стенах, а в самом Юнги. Он старался его поглотить.       — Знаешь, если так судить, то складывается впечатление, что это наша седьмая, блять, жизнь! — возмутился Тэхён, когда Сокджин подробно описал все девять перерождений и их смысл. — Отработка кармы, а что? Звучит охуительно! Наверное, когда-то я был сраным папой римским, который по приколу сжёг Галилео!       — Да уж, между вами, получается, вышло небольшое недопонимание… — задумчиво произнёс Сокджин, плавно крутя руль и глядя на заснеженную дорогу, расстилающуюся под светом фар.       — Не хочу я отрабатывать свои прошлые косяки! Всё это ваши маргинальные выдумки! Еретики!       — Говоришь, как сраный тамплиер из крестового похода, — Сокджин в недоумении выгнул бровь и оглянулся на Тэхёна, который сидел на соседнем кресле. Тэхён всегда так буйно реагировал на споры, но он всё ещё не привык. Если его не перевоспитать, то из него выйдет человек с крайне дурным характером. — В любом случае, братцы, не запутайтесь в том, кто вы есть и во что верите.       — А под какими веществами человек обычно бывает агрессивным? — этот вопрос Чонгук озвучил на весь салон, пытаясь разобраться в произошедшем. — Кроме альфы.       — Я слышал про флакку, — мгновенно ответил Тэхён, этот вопрос заинтересовал его, и он повернулся к Чонгуку и Чимину.       — О, да, я тоже слышал про эту дурь, — изумился Чимин с улыбкой на лице. — Я хотя бы раз хотел пообщаться с людьми, которые юзали это дерьмище, ну, или на крайняк самому попробовать, а потом трепаться о своём великом трипе всем подряд! Но в Корее я ещё ни разу не встречал дилеров с таким товаром. Хотя бы слушок какой-нибудь вбросили, что ли. Интересно же, пиздец!       — Дело даже не в стаффе, а в ломке и отхода́х, — подметил Сокджин, поглядывая в боковое зеркало. — Дерьмово будет, если какой-нибудь придурок разбодяжил какую-нибудь соль чем-то опасным для организма. Так ведь и клиентов можно перегубить. Как потом состояние себе сколотить?       — А ты сильно наварился на своей лабе? — Тэхён перевёл взгляд на Сокджина. Он здесь единственный, кто ещё не смог принять тот факт, что больше у них не будет бесплатных веществ по любому запросу.       — Не знаю, не считал. Я всё равно был больше увлечён ресторанным бизнесом. Конечно, я мог откупиться от правоохранительных органов, но иногда у меня прыгала паранойя, как у Чимина, — Сокджин, ухмыльнувшись, поглядел на растерянного Чимина через зеркало заднего вида, тот развёл руками. — А мне при моей должности следует беречь свои нервы.       Чонгук отвернулся и, уткнувшись локтем в подлокотник, смотрел в окно. Наступал рассвет. Солнце дробило глаза и вызывало слёзы. Чонгук смотрел на горизонт и убеждал себя, что виновато было солнце, а не Юнги.

✺————— —————✺

      Чонгук долго колебался и думал, стоило ли ему рассказывать. Когда парни вернулись домой в тот день и увидели Юнги с перебинтованной шеей и обработанной грудью, все взгляды были обращены к Чонгуку, потому что это выглядело странно: он ни о чём подобном не заикался, но потом они быстро отказались от этого подозрения – в этом был весь Чонгук. И тогда Юнги, сообразив, сказал, что подрался на последней подработке с начальником. Они ему поверили. Уже в своей комнате Чимин завопил: Юнги и у него бардак оставил, когда искал бинты.       — Бля, а ты свою кровищу не мог убрать, что ли?!       И всё же выговориться кому-то надо было. Сокджин всегда знал, что сказать и как утешить, но в то же время он был строгим, мог быть слишком объективным, а потому не всегда был в состоянии грамотно отреагировать на страдания Чонгука – он всегда хотел, чтобы его пожалели, а не давали наставления. Сокджин хотел быть настоящим другом, но все подобные разговоры с ним заканчивались поучениями с его стороны.       Тэхён в последнее время был не особо разговорчивым и часто уходил в себя. Он что-то говорил о том, что ему было неспокойно оставлять сестру в одном доме с отцом и что она наотрез отказывалась уходить оттуда.       Оставался Чимин.       Неоднозначно.       Чимин имел склонность к причинению боли себе из-за различных переживаний, Чонгук никогда не осуждал его за это, старался помочь и отвлечься, но думал, что сейчас Чимин мало чего дельного смог бы сказать в ответ на душеизлияние. Возможно, он попытается оправдать Юнги, сказать что-нибудь в его защиту, потому что сам его прекрасно понимал и эту любовь к лезвиям.       Решено. Больше ему не к кому было обращаться.       Сегодня они прошли тест на ВИЧ и гепатит, Сокджин увёз Тэхёна на арт-фестиваль, и Чимин с Чонгуком решили добраться до дома общественным транспортом. В компании Чимина всегда было спокойно. Легко и солнечно. Словно в гигантских наушниках слушаешь нежную симфонию. Словно ты находишься на своём месте в этом мире, и никуда не надо было уходить или уезжать – вот он, островок блаженства в земном бытие. Чимина не хотелось покидать, его присутствие заряжало жизнерадостностью, но вот сам Чимин не стремился засиживаться на одном месте: он постоянно мигрировал от одного человека к другому, его было крайне сложно удержать, поэтому Чонгук наслаждался мгновением, когда Чимин был рядом с ним. И в этом плане Чимин и Юнги были схожи: не любили привязываться сильно к местам и людям. Но у Чимина это получалось не так хорошо, как у Юнги, у него была страсть к привычному положению событий и вещей, просто старался сопротивляться этому, как и многие подростки. Чимин никогда никого не оскорблял (потому что пацифист), не лез в драки (если был трезвым), не срывался (если был в себе) и не предавал (без «если»). Чонгук был уверен в нём больше, чем в самом себе, и это не могло не восхищать. А Чимин всегда восхищался им в ответ, припоминая ему шрамы от родителей.       Чонгук и вправду удивлялся Чимину. У них двоих были проблемы с родителями, они были такими разными, но им удавалось пересечься лишь в одной только точке – ненависть. Единственные родные люди никогда не любили их так, как должны любить родители детей. Они – дети немой боли по не полученной любви.

И даже через сотню лет

Я не найду ответ

И даже через сотню веков

Веков, протёртых насквозь

Веков, не видящих свет

Сколько бы дней не прошло

Я не забуду того

Того, что разрывало мне сердце

Убивало надежды и мечты сожгло

      Чимин никогда не знал своего отца, а мать ненавидел так сильно, что жил назло ей. Чонгук не видел её и не знал имя, чаще всего Чимин называл её Потаскухой, Шлюхой, Свиньёй или Проституткой. Так кем же она была? Матерью-наркоманкой, а по совместительству и матерью наркомана.       — У тебя такое задумчивое лицо, — рассмеялся Чимин и прикрыл глаза от яркого солнца.       Он оставался позитивным, когда был трезвым, и внушал веру в счастливое будущее. За ним хотелось идти на край Земли. Чимин готов был отдать последнюю дозу, готов был отдать еду и умереть от голода, готов был поделиться теплом своего тела. Он ненавидел, когда люди вокруг него страдали, он часто чем-то жертвовал. И таким он оставался только тогда, когда был на виду у кого-то, ведь если человека никто не видит, то он как бы и не существует вполне. Но был у Чимина и минус: он, вместо того, чтобы выговориться кому-нибудь, брался за свою коробочку с лезвиями – для них он всегда мог найти мотивы, следствие и последствие, он тряс свою голову, как лототрон, и доставал оттуда шарик с причиной.       — Расскажешь?       Невозможно было не поддаться его чарам. Даже если ты знал, что он намеренно манипулировал, выпытывал самое сокровенное, то всё равно выкладывал всё начистоту. Чтобы Чимин разглядел истину под хирургической лампой, взвесил и оценил своим внутренним мерилом. Поэтому Чонгук, опустив голову и ближе подойдя к Чимину, чтобы никто посторонний их не услышал, пересказал всю ту ночь с Юнги.       Чимин слушал со строгим выражением лица, прищуривался (он взял эту привычку у Сокджина), кивал головой, но ничего не говорил на протяжении всего рассказа. Когда Чонгук окончил, они прошли в молчании ещё несколько минут, они уже прошли нужную станцию и шли туда, куда вели их ноги. И это было к лучшему, потому что Чонгуку было бы сложно вести себя откровенно в закрытом пространстве. Сейчас взгляду было за что зацепиться, было на что отвлечься, чтобы снова не заплакать. Но Чонгук умел сдерживать слёзы, на людях он никогда не позволял себе быть слабым.       — Я думаю, он придурок. Ты всё ещё уверен в Юнги? — Чимин не смотрел больше на Чонгука, он шёл, запихнув руки в карманы джинсовки, и разглядывал здания, давно он не выходил на прогулку в дневное время. Взгляды людей его всегда пугали.       — Ну... не знаю. — Вздохнул Чонгук, а потом объяснился: — Точнее, раньше, до того, как он исчез, мне было с ним так хорошо и комфортно. Я не боялся спрятаться за его спиной, он всегда защищал меня, никогда не повышал голос. Но что-то поменялось. Не знаю. Я правда не понимаю. Он более раздражённый, огрызается часто, а на адекватный вопрос может с лёгкостью ответить сарказмом. Он не был таким. Будто я попал в бар из параллельной реальности и прихватил не того Юнги… может… блин.       — Ты расстроен?       — Я? Расстроен? — растерянно переспросил Чонгук. — Нет. Нет... я просто сбит с толку. Иногда Юнги очень сложно понять. — Он замолчал, обдумывая дальнейшие слова, а потом продолжил: — Потому что в один момент кажется, что он к твоим ногам весь мир преподнесёт, а в другой момент он срывается на тебе за то, что ты неправильно открываешь банку пива. Ничего не понимаю. Для меня «расстроен» – это слишком простая эмоция или состояние, что это вообще? Как в игре опуститься с верхнего уровня на нижний. Знаешь?       Чимин дёрнул плечами – он не знал, но на интуитивном уровне понимал, у них с Чонгуком часто бывали одинаковые многоразовые мысли, которые они обдумывали до изнеможения. Поэтому сейчас ему было легче общаться с ним.       — Что-то на уровне «Я больше готов на катетер с иглой в заднице, чем пережить это заново».       Со стороны раздался беззаботный смех, сверкнула улыбка, прикрытая пухлой ладонью.       — Почему он вообще порезал себя? Почему вообще меня об этом попросил? — Чонгук издал протяжный вздох и взъерошил волосы на затылке. Солнце припекало. Почему он родился с чёрными волосами?       — Ну… причин может быть несколько. А что он употребил? — Чимин косился на прохожих со страхом поймать на себе чужой взгляд. Они могли подслушивать их глазами.       — Не знаю, он не сказал. Я только немного одолжил у Джина бутират.       — Одолжил? — улыбчиво переспросил Чимин.       — Ну... просто закинулся. Ты ведь сам говорил, что с этой штукой ощущения гораздо круче.       — И как оно?       — На миллион долларов, — мечтательная улыбка, родинка под нижней губой, сверкающие глаза, приколоченные к голубому небу.       — Есть вероятность, что он либо до этого каким-то дерьмом вмазался, либо пил накануне, либо ёбнул в неподходящий момент.       — Это как?       — Понимаешь, вещества нужно уметь употреблять. Это не просто способ избавиться от проблем. Тут есть целая система, свод правил. И если к законам ты будешь пренебрежителен, то хлебнёшь горя.       — Я не понимаю.       — Ну, смотри, эффект зависит от твоего психологического состояния: чем тебе дерьмовее, тем хуже будет приход, а отхода будут ещё отвратительнее. И ты будешь молиться, в бога поверишь, лишь бы эта херня от тебя отпала. Его ведь недавно турнули с ресторана, да? Может, переволновался.       — После затяжки он тоже переволновался? Он ведь… так разговаривал со мной…       — Отхода они, амиго, тяжёлые. Я не стремлюсь судить человека по одному поступку. Нужно наблюдать за ним, чтобы составить полную картину, но Юнги я давать шансов не хочу больше. Всё, устал от него. Почему-то мне кажется, что он ненадёжный человек. Так ты что, хочешь расстаться с Юнги?       — Нет! Никогда! — с ужасом воскликнул Чонгук. — Ни за что!       — Ух ты, как ты перенервничал. Когда я на вас двоих смотрю, мне даже становится завидно, тоже такой любви хочется, потом вмазываюсь или лезвиями балуюсь – и всё отпускает. Будто подрочил на человека, который тебе нравится, и больше не тянет. Да и слушаю я тебя и понимаю, что без таких серьёзных отношений и живётся как-то лучше. Давай сегодня поподробнее обсудим это у меня в спальне, лады? А то я так сильно проголодался! — в подтверждение Чимин погладил себя по животу, второй рукой указывая на Макдоналдс, Чонгук охотно согласился, у них была карточка Сокджина. — Сейчас поем, и на сытый желудок думать будет проще!

✺————— Если верить теории перерождения, то это твоя последняя жизнь —————✺

      Когда повседневность не радовала, Чонгук, привыкший к динамике своей жизни в рассаднике на Ахёндоне, старался найти приключения, в которые мог бы вляпаться вместе с Чимином и Тэхёном. Эта страсть по неприятностям возникала у них спонтанно, но одновременно. Обычно они искали себе проблем в школе, а если не находили, то создавали сами, и у них была очень надёжная защита в виде покровительства Сокджина. Но Чимина умудрились отправить в исправительный класс (как это вообще возможно?), и сейчас им не хотелось ухудшать его положение. И в принципе благодаря Чимину Чонгук боялся на вопрос «Как дела?» ответить: «Всё стабильно. Обычный день, как вчера... или как позавчера?» Да, благодаря ним его жизнь была насыщенной на воспоминания, и крайне редко он проводил свой день, уткнувшись в комиксы или подушку.       И в такие умиротворённые и сдержанные дни Чонгук, валяясь на постели Тэхёна и в очередной раз восхищаясь трещиной на потолке – Тэхён называл это произведением искусства – думал о татуировке или проколе. К татуировкам он относился серьёзно, он ни одну ещё не набил себе, но иногда в блокнотах оставлял эскизы, которые планировал развить в тот момент, когда поймёт, что готов к подобной ответственности. Он хотел бы набить себе что-нибудь сзади на шее, какую-нибудь фразу, которая частично и неоткрыто выражала его отношение к жизни. А вот пирсинг казался ему привлекательным настолько, что он готов был проткнуть себе что-нибудь прямо сейчас, после встречи с Джинри он регулярно думал о чём-то таком. Он хотел бы однажды проколоть себе щёки, соски, переносицу, бровь и нос. Постепенно, не за один раз, конечно. И Юнги, кажется, был не против.       Он раскуривал косяк, скрученный Юнги ещё неделю назад, разминал ноги, закинув их в воздух, и листал журнал, ища подходящий пирсинг. Язык не казался ему привлекательным, уши у него уже проколоты. Сейчас Чонгук хотел что-то скрытное, но одновременно на видном месте. Чтобы только для избранных.       — Сделай смайл, — подсказал Тэхён.       В его спальне стоял крепкий запах ацетона и лака для ногтей, и он не выветривался, несмотря на раскрытые настежь окна. Тэхён покрасил ногти матовым бордовым лаком, а сейчас ждал, пока он высохнет, чтобы нанести какой-нибудь спонтанный дизайн. Играл музыкальный проигрыватель, там крутился диск с песнями Nirvana, колонки выпихивали наружу песню «I Hate Myself And Want To Die», на его рабочем столе стояла подожжённая аромапалочка с запахом «Живая хвоя», солнце протискивалось в окно, стоял сигаретный запах. Тэхён курил, глядя на свои ногти, его длинные волосы были забраны крабиком и выглядели немного растрёпанными, за ухом лежала сухая кисть для рисования, а сам он сидел в красном шёлковом халате с японскими орнаментами. Этот халат ему подарил Чимин и сказал, что продавец на рынке заверил его, что изображение журавля было символом процветания, удачи и долгой жизни.       — А смайл это что? — Чонгук перевернулся на живот, опустил руку с журналом к полу и заинтересованно посмотрел на Тэхёна, на его точёный профиль. Лицо его было строгим и спокойным. Квадратная улыбка всё реже выходила в свет.       — Это когда прокалываешь уздечку, — и Тэхён отогнул верхнюю губу. — Я сам хотел себе такой сделать, но анатомия не позволяет.       Чонгук кивнул в ответ, но не понял, как пирсинг связан с анатомией.       — А тебе пойдёт. У тебя улыбка забавная. Смешная.       — Смешная?       — Ага. Смотришь – и самому улыбаться хочется. А прикинь, как ты будешь улыбаться, а у тебя что-то на зубах будет поблёскивать.       — Как у цыган?       — Точно.       Через несколько дней Чонгук всё же смог уговорить Юнги, и вот он сидел в центре его комнаты на табурете (том самом табурете из вагона, только он прикрутил ножку обратно) и, сложив руки на коленях, ждал.       — Не боишься, что я тебе инфекцию занесу? — Юнги говорил тихо, и от этого звучал интимнее. У него был очень глубокий голос, а шепелявость только добавляла ему привлекательности, но Чонгук помнил, что Юнги почему-то этого стеснялся. — Джин, вроде, деньгами вас балует, сходил бы лучше к профессиональному мастеру.       — Я никому, кроме тебя, не доверяю. Я боюсь их.       Юнги ухмыльнулся, направил свет прикроватного светильника на лицо Чонгука, надел медицинские перчатки, продезинфицировал руки и иглу; Чонгук прополоскал рот раствором, сплюнул в блюдце, и он совсем не боялся, ведь Юнги не мог сделать ему больно физически (не только потому, что любил, но и потому, что Чонгук был приучен к боли). Он с интересом наблюдал, как Юнги пронизывал одноразовую иглу нитью; наконец, Юнги подцепил его верхнюю губу щипцами и попросил подержать в таком состоянии. Затем он поправил свет, чтобы чётче разглядеть уздечку, примерил острие иглы, заглянул Чонгуку в глаза, одним только взглядом оценил уровень его готовности и проткнул. Чонгук ничего не ощутил, только чувствовалось движение иглы и горячее дыхание Юнги. От него пахло тяжёлыми сигаретами, зубной пастой и клубничным йогуртом. Чонгук сглотнул с отогнутой губой и, поглядев на сосредоточенного Юнги, захотел поцеловать его. Юнги продел украшение и закрутил шарики.       — Вот и всё. — Окончив, Юнги поднёс остатки зеркала – он так и не купил новое – к лицу Чонгука и дал ему посмотреть.       — Здорово! — он тут же улыбнулся и рассмеялся, заметив два блестящих шарика возле десны. — Ты прямо мастер на все руки! Мне идёт?       — Безумно. Я люблю твою улыбку.       Юнги, смутившись, неловко улыбнулся в ответ и отвернулся от Чонгука, чтобы убрать все вещи. Ему было приятно, что он всё ещё был полезен Чонгуку. Иногда он это забывал, когда Чонгук обращался за помощью к Сокджину или за советом, порой он чувствовал себя ненужным и представлял, что скоро его попросят уйти отсюда. И такими маленькими услугами он напоминал себе, что они с Чонгуком встречались и что его здесь любили.       Чонгук прижался к нему со спины и обнял. Он был горячим и худым. От его тела приятно пахло, но что же это было конкретно, кроме запаха сигарет? Это было что-то неописуемое. Неуловимое. Незримое. Но ощутимое, окрыляющее и ослепляющее. Частица чего-то непоколебимого в его жизни. Словно этот запах был его бухтой, он пришвартовывался к его телу и понимал: он дома. Юнги сжал свои пальцы, мечтая оторвать их от себя. Он переплетал их, почти ломая, снова чувствовал себя паршиво, потому что и никогда не переставал себя так чувствовать. Под рёбрами зачесалась острая нужда выбежать на улицу, впихнуть в уши наушники и до утра гулять по городу с сигаретами под рок. И врали все производители сигарет на своих пачках: убивало вовсе не курение, а причина, по которой люди тянулись к сигаретам. Юнги убивало не курение, а любовь к Чонгуку.       — Юнги.       — М? — он перестал двигаться, наслаждаясь руками Чонгука. В его ласках чувствовалась нужда в Юнги. Они не могли больше оставлять друг друга надолго. Чонгук мягко оглаживал его спину и вырисовывал на ней узоры.       — А ты веришь в перерождения? — Чонгук прижался щекой в место между лопатками.       — Я надеюсь, что этой херни не существует.       — Но почему? — он слышал голос Юнги, как из-за стены. Ох, как же сильно он его любил.       — Я вообще считаю, что всем людям на планете нужно разом перестать существовать. Ни мы, ни породившие нас люди не заслуживают этого и не заслуживают права решать, кому жить, а кому умереть. Не в праве придумывать религии, законы, нормы морали. Знаешь, как говорил Лиготти? Что единственным нашим правом по рождению является право на смерть. Не надо запоминать меня навечно. Если я пропаду из твоей жизни, то память станет для тебя казнью. Не надо запоминать детально человека, не надо делать так, чтобы человек начинал ассоциироваться у тебя с музыкой, вещами, местами или звуками – это будет для тебя настоящим мучением, когда ты попытаешься избавиться от этих воспоминаний. Тогда этот человек будет вечно преследовать тебя, даже если он больше никогда не появится в твоей жизни. А представь, что будет с тобой, если этот человек на прощание причинил тебе ещё и сильную боль? Да тебя же разорвёт на кусочки.       — Но почему ты снова должен пропадать?       — Мы невечные. И слава богу.       — А если я умру, то ты будешь с кем-то встречаться?       — Ну… — Юнги задумался. Он не хотел врать Чонгуку, но и ранить его боялся. — Не знаю. Сейчас меня никто не интересует, потому что у меня есть ты, и я, вроде, даже не раздумывал о своей будущей жизни без тебя. Ты всегда рядом со мной и через пять лет, и через десять лет, и через тридцать.       — Это мило. Может, ты однолюб?       — А ты нет? Мне начать ревновать?       — Я не знаю. Ты первый человек, в которого я влюбился.       — Погоди, что? — опешил Юнги. — Ты, значит, не из тех людей, которые могут быть тайно влюблены в кого-то и просто продолжать жить своей жизнью?       — Нет. Мне никто не был интересен в любовном плане. Поэтому я первое время был смущён: я не знал, что за эмоции ты вызывал у меня своими поступками, а сейчас понимаю, что это были мои чувства к тебе. Нераскрытые.       — Ого. Знаешь, я никогда не думал услышать от тебя что-то такое.       — Да. Многие вещи, которые когда-то казались мне несбыточными, начинают осуществляться. У меня появилась настоящая семья, у меня есть человек, которому принадлежит моё сердце, а ещё я постепенно начинаю раскрываться благодаря тебе.       — Возможно, если с тобой... ну... если с тобой... то мне будет очень больно, а одиночеством я окончательно сведу себя в могилу. Нет?       — Я должен дать тебе разрешение?       — Было бы славно.       Чонгук рассмеялся, сжав в кулаке футболку Юнги в районе груди, как ребёнок.       — Прокол не болит?       — Совсем нет.       — Я старался.       — Хорошо. Если я вдруг умру или исчезну, то даю тебе разрешение жить дальше и влюбляться в других людей. Я буду ревновать. Нет, уже ревную.       — Мне нужно письменное разрешение, а то вдруг ты прилетишь ко мне в виде призрака и будешь кошмарить меня. Будет хоть доказательство. А если я умру, то… ты должен будешь остаться один до конца своей жизни! Ходить ко мне постоянно на могилу и плакать.       — Эхе, нечестно!       — Я одинокий лебедь. Бедный лебедь. И я никого в жизни не смогу больше полюбить так же сильно, как Чон Чонгука из Ахёндона! — драматично воскликнул Юнги. — О, клянусь тебе, Чонгук, что без тебя я умру, я буду долго оплакивать тебя, и никто не сможет украсть моё сердце, потому что ты заберёшь его с собой, и похороню я себя рядом с тобой. — Он говорил всё это так торжественно, будто играл Ромео в спектакле на сцене. — Пойдёт?       — Я люблю тебя.       — Это мило, — передразнил Юнги Чонгука.       — Ну блин…       — Я тоже люблю тебя, Кролик. Так что если с тобой что-то случится, то я постараюсь сделать так, чтобы память о тебе стала не бременем, а… хм. Местом внутри меня, куда я смог бы уходить, если в жизни всё будет дерьмово.       Чонгук улыбнулся, расслабился и уснул. На Юнги не шла усталость и он, глядя в потолок и ожидая момента, когда сможет вылезти из объятий Чонгука, рассуждал над его вопросом. Что он будет делать, если Чонгука не станет? Но это невозможно. И что будет делать Чонгук, если не станет Юнги?

✺—— ТЫ ЖЕ ДО СМЕРТИ ЕГО СЕЙЧАС ПРИБЬЁШЬ ——✺

      Вчера день Чонгука не задался.       Хотя он в принципе не помнил, когда хотя бы один из дней в его терновой жизни «задался». Бывали дни, в которых присутствовали счастливые моменты, но эти дни также были наполовину заполнены разочарованием.       А дни в утробе считались?       Случай с поведением Юнги они больше никогда не обсуждали, сексом с того дня вместе не занимались, но продолжали любить друг друга. Они уставали, теряли смысл, бились головами, ломали руки, склеивали всё изолентой, ссорились, обнимались, мечтали о совместном самоубийстве (чтобы одновременно, уверенно и без неожиданностей), употребляли и постоянно в чём-то клялись. К примеру, любили клясться в том, что сейчас вот он уйдёт из этого дома, оставит его гнить здесь одного, найдёт новую работу и заведёт счастливую семью; любили клясться, что завтра бросит и уедет в кругосветное или круглосуточное путешествие. Они много в чём клялись, поэтому со временем свыклись, что слова их в бреду не имели веса. Счастья не существовало, но когда они были вместе, то чувствовали себя... гораздо лучше, чем отвратительно.       Чонгук и вправду любил Юнги. Для него Юнги был человеком, ради которого он готов был умереть без сомнений, и всегда считал, что Юнги заслуживал кого-то лучше, чем Чонгук, но из-за собственного эгоизма (который, на удивление, выдержал бомбардировку кулаками родителей) Чонгук не мог его отпустить от себя. Он вцепился в него так крепко. И каждый раз, когда Юнги вдруг будет пропадать, Чонгук будет снова его искать и находить, не остановится и не успокоится. Чонгук принадлежал Юнги, а Юнги принадлежал Чонгуку. Постепенно Юнги переставал так часто общаться со своими друзьями и прошлыми компаниями, в которых он употреблял, и стал сближался с новой семьёй. Чонгук просил каждый раз Юнги никуда не уходить, потому что боялся, и чаще всего его жалостливый взгляд действовал. «Не общайся с ними, пожалуйста», «Разве я не важен тебе?» «Не уходи к ним, Юнги, останься сегодня со мной», «Мы гораздо важнее для тебя, чем они», «Мы любим тебя больше, чем они». Чонгук знал, что нужно было говорить в каждом случае, и он даже не узнавал себя, никогда таким прежде не промышлял, но и тут ответ нашёл его: во всём были виноваты страхи и любовь.       Юнги и вправду любил Чонгука. Он ни с кем и никогда в жизни ещё не ощущал себя комфортно так, как с ним. Если он срывался на него, то мог извиняться перед ним каждый день на протяжении недели. Не находил себе места, вымаливал прощение, несмотря на то, что Чонгук не держал на него обиду, но потом снова совершал ту же ошибку. Юнги за свою короткую жизнь уже совершил так много серьёзных ошибок, но искренне боялся совершить самую главную – заставить Чонгука окончательно разочароваться в нём. Этого он ни за что не допустит, поэтому всегда работал и старался помогать Чонгуку, а если его увольняли, то он быстро находил другую подработку. Порой вещества разрушали его жизнь, а порой позволяли продержаться на всех работах без сна несколько суток. Этим он бросал вызов своему организму и знал, что вечно так длиться не будет. Но это же всё было во имя Чонгука, поэтому за себя Юнги не переживал.       Чонгук расчертил катадолон. Они вернулись домой после занятий, Чимин с Тэхёном разошлись по комнатам, чтобы отдохнуть и заняться чем-то своим (чаще всего они просто употребляли в одиночестве). Дозировка до сих пор оставалась спорной, но факт оставался фактом: не больше 20 капсул. Сначала Чонгук употребил 6 капсул, переждал, в перерыве плетя фенечки, а потом в два этапа занюхал порошок из 4 капсул. Чимин всегда втягивал дорожки с непередаваемой грацией, и Чонгук не мог понять, как ему это удавалось, потому что сейчас, когда он нюхал, его едва не стошнило от мерзкого кислого вкуса в горле. Мать твою, как это можно терпеть?! Пак Чимин, ты сумасшедший либо стальной. И Чимин в ответ на это процитировал бы: «Это две крайности одной и той же сущности». Чонгук потёр нос от фантомного жжения, затем ему показалось, будто его лицо полностью онемело – он начал щупать его и растягивать, – а затем онемело и горло, и Чонгук решил, что он навсегда лишился своего голоса. Поэтому хорошо, что он употребил один, а не в компании с кем-то. Ему было стыдно за себя и за вход, который был очень долгим.       Чтобы улучшить вход, Чонгук решил включить музыку, такую, под которую он всегда успокаивался. Он, не вставая с кровати, стянул с тумбочки CD-бокс, стряхнул все диски на постель, выбрал случайный, вставил в проигрыватель. Один из самых прекрасных подарков – этот подарил ему Чимин, а на обороте маркером нарисовал рожицу и написал, что любит его. Placebo – Every You, Every Me. Спасали всегда, в каком состоянии ни находился бы Чонгук. Он промотал и остановил.       Когда Чонгук спустя время поднялся с постели, то обнаружил, что эффекты уже давно зашли к нему в гости, просто он не сразу их обнаружил, потому что был негостеприимным хозяином. Особенно ощущалось нарушение координации: будто не справляешься с управлением, будто неправильно подкрученные настройки, будто пропустил обучение в игре. Лицо всё ещё отказывалось выражать эмоции, подушечки пальцев были непривычно шершавыми (с ними можно было влезть на любую гору без снаряжения) и напоминали высохшие ветки деревьев, и Чонгук стоял и трогал их, пытаясь к ним привыкнуть.       В доме стало душно, несмотря на распахнутые окна, Чонгук выбрался из дома, присел на крыльце, обхватив голову руками, затем попытался завязать шнурки массивных кроссовок, но не справился и махнул на них. Руки продолжали дрожать, и от них распространялись волны по всему телу с длинными промежутками. Чонгук только слышал об эффекте, но ни у кого точно не интересовался: как, когда, сколько и для чего. Эйфория не наступала, но взгляд упал на прислонённый к стенам дома велосипед Юнги, и Чонгук ощутил лёгкий прилив агрессии. Он подпрыгнул к велосипеду, схватился за него, упал на землю, перепутав небо с землёй, попытался погнуть перекладины, запыхался, встал на четвереньки, огляделся, поднялся на ноги и, полускрюченный, вышел на улицу. Туда, где ничто не напоминало о Юнги.       Следующая картина, которую увидел перед собой Чонгук, – качели на детской площадке; уже был глубокий вечер, ни одного живого человека или хотя бы тени человека. Чонгук задрал голову, поднял руку к лицу и обнаружил бутылку пива, удивился, нахмурился, отпил, но ничего не почувствовал.

♬ смысловые галлюцинации - вечно молодой, вечно пьяный ♬

      Возвышались новостройки с вырезанными светящимися квадратами. Жужжащий улей, горящий изнутри. Белые квадратики прожигали роговицу, но Чонгук продолжал смотреть, чтобы испытать себя и свою силу воли. Было одиноко. Он смотрел в эти окна, в которых горел свет, и представлял, как могли бы проживать жизнь люди из этих квартир. Наверное, они были счастливы, с полной семьёй, с нормальной работой, с высшим образованием, со здоровыми друзьями, которые не пили, не употребляли, не занимались сексом друг с другом и которые не угрожали под приходом.       Он пошарил по карманам и снова удивился, но на этот раз обнаружил пропажу. Телефона не было, чтобы позвонить Чимину, и теперь казалось, что Чимин жил в другой галактике. И бумажное письмо ему не послать, и голубя не отправить, и факс не переслать. Чонгук встал с качелей, зашёл в гигантскую песочницу, лёг на песок и, раскинув руки в стороны (бутылка пива куда-то исчезла так же внезапно, как и появилась), попытался вызвать кетаминовое ощущение, потому что именно об этом всплеске все ему пророчили. Но ему не повезло, и это было не так обидно, как отсутствие телефона и Чимина поблизости, поэтому Чонгуку было проще свыкнуться. Чонгук просто лежал, чувствуя себя разобранной моделью школьного скелета: он устал и был разбит. Если бы сейчас пошёл дождь, то так было бы гораздо лучше, и Чонгук пролежал бы под ним всю ночь, а потом заболел бы, его лихорадило бы целыми сутками. А Юнги переживал бы о нём? Он относился бы к нему с лаской и любовью? Почему Юнги не обращал на него такого же трепетного внимания, как раньше? Он больше не любил его?       — Вы в порядке? — голос раздался откуда-то издалека, Чонгук с усилием приподнял голову, но не увидел лица человека. Голова упала на песок.       — Да... знаешь...       — По тебе это не видно, — голос был молодым, и человек звучал доброжелательно.       — Просто перебрал.       — С веществами?       Чонгук приподнял корпус, уперевшись локтями в песок, и строго и серьёзно посмотрел на незнакомца. Было сложно сфокусироваться на лице. Размытый овал. Тёмная одежда.       — Типа того.       Безликий, но молодой предложил переждать в его машине, Чонгук с чужой помощью забрался в салон, несколько раз извинился за грязь после себя, за неудобства и внешний вид, но в ответ только рассмеялись. Чонгук пытался поддержать диалог с незнакомцем о японцах, про войну на корейском полуострове (он что-то помнил из курса по истории и из рассказов Юнги), но в самом процессе ответа забывал слова и их значения. Проклятье! Чонгук прекрасно понимал, что именно хотел выразить, чувствовал себя почти адекватным, но онемевший язык продолжал заплетаться, и от усилий, которые Чонгук прикладывал, чтобы его повернуть, он забывал почти все слова и как их произносить.       — Дерьмово выглядишь, ты курил травку?       — Не-е, чувак, это дерьмо – реально дерьмо, мне посоветовали просто, а я башкой думать не умею, и вот как-то так.       — Ты берёшь у какого-то знакомого дилера?       — Не, чувак, в аптеке купил.       — А что взял? Кетамин, модафинил, фенетиллин?       С заднего сидения Чонгук всё ещё не мог разглядеть лица (в глаза били фары проезжающих машин и свет от рекламы секс-шопа), поэтому он смотрел на затылок незнакомца и пытался понять, чего тот добивался. Хотел вмазаться вместе, но просто не знал, как подступить? Чимин всегда говорил, что с незнакомыми людьми никогда не стоит общаться на темы о веществах. Но у Чимина часто случалась беспричинная паранойя, и Чонгук считал, что это мнение – всего лишь избытки его расстройства.       — Не, чувак, — хрипло ответил Чонгук и подался корпусом вперёд, уперевшись локтями в колени. — А есть попить?       — Конечно.       Чонгук тут же опустошил поданную бутылку воды наполовину, облизнулся, вытер рот запястьем, поблагодарил и вернул. Теперь захотелось в туалет.       — Так что это было?       — Катадолон. Небольшое количество капсул и – вау-ля! — улыбнулся Чонгук, разведя руки в стороны. — Хочешь закинуться, чувак? У меня дома ни черта не осталось, но можем заскочить в одну знакомую ап… теку. Только это, погоди, я выйду? В туалет надо.       — Не в этот раз, дружище.       — Что?

♬ klaxons - magick ♬

      Раздался резкий щелчок закрытия автомобильного замка, и в этот момент глаза Чонгука расширились, вышли за границы глазниц, он схватился за ручку, принимаясь судорожно шатать её, и понял: «Попался, сейчас меня убьют или изнасилуют!»       Но всё было хуже:       — Патрульный офицер Пак, — безликий вынул из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл, включил свет в автомобиле и, выдавая слабую улыбку, показал Чонгуку, а тот не смог сфокусироваться ни на лице, ни на удостоверении. — Я вынужден задержать ва...

Всё!

      Покрытый пóтом лоб, пристыженный взгляд, сбитое дыхание, крючковатые пальцы, загнувшиеся в молящемся жесте, прижигающая совесть. Сокджин безэмоционально вёл автомобиль, он поглядывал на удаляющийся полицейский участок до тех пор, пока здание не скрылось за горизонтом. Боялся, что они одумаются. На соседнем кресле сидел Юнги. И выражение его лица было безобразным. Дождавшись зелёного света, Юнги со всей злости ударил по дверце, выкрикнул что-то от злости, пнул ногой по бардачку и, взвинченный, повернулся к Чонгуку, схватил его за куртку, притянул к себе, передал всё негодование через взгляд и грубо откинул назад.       — Сука!       — Тише.       — Что «тише», Джин?! Ты понимаешь, какое дерьмо он щас сделал? — голос Юнги едва не выбил стёкла, и Сокджин приоткрыл окна, чтобы остудить зимним ветром и заглушить негодование шумом проезжающих мимо машин.       Время близилось к утру. Сокджин остановился возле круглосуточного ресторана, попросил подождать и скрылся. Юнги было тяжело усидеть на месте, и он выпрыгнул из автомобиля, его ноги не могли найти покоя, и он наворачивал круги и топтал землю. Он не мог совладать со своими эмоциями, поэтому вымещал гнев на урнах, столбах и оградительном заборе. Чонгуку было страшно и совестно смотреть на него; если бы не Сокджин, Юнги поломал бы его прямо в кабинете, не стесняясь чужого взгляда.       Сокджин вышел из ресторана с двумя стаканчиками, один передал Юнги, тот безмолвно принял, сделал глоток, тяжко выдохнул, и тогда они о чём-то заговорили. Они стояли далеко, и Чонгук не мог расслышать их, сильный ветер стирал громкие выкрики Юнги, а шум шин приглушал аргументы Сокджина, но по выражениям их лиц было понятно: один разрывался, а другой оправдывал. Готовил его морально, позволял выпустить на нём весь пыл. В этом был весь Сокджин, это то, что объединяло их с Чимином: всегда помогать, даже там, где этого от него не ожидали. Но даже если Чонгук не мог выразить благодарность, он просто посмотрел на него через опущенное стекло и, дождавшись, когда их взгляды пересекутся, жалобно улыбнулся. Сокджин подмигнул в ответ, они говорили с Юнги полчаса, иногда они сталкивались, это не выглядело слишком опасно, но Чонгук держался в напряжении и был готов в любой момент выскочить наружу и остановить склоку. Сокджин иногда удерживал Юнги, уперевшись в его плечо вытянутой рукой, сбивал с него злость и напоминал, что каждый человек совершал ошибки.       Они сели в обоюдном молчании. Гнев на лице Юнги притупился, но всё ещё тлел, а Сокджин сохранял безмятежность и свободу от негативных эмоций, потому что понимал, что они здесь не помогут.       Уже дома Сокджин попросил их решить всё в мирной обстановке, кинул им в руки две банки пива, а потом, выпив снотворное, спрятался в комнате Чимина (так он всё же не в другой галактике?).       Чонгук боялся прикасаться к Юнги словами и жестами, тот мял жестяную банку, направив острый взгляд ярости в пространство перед собой, кусал губы – сдерживался изо всех сил, но они оба понимали, что Юнги не умел подавлять эмоции. Не умел скрывать. Не умел быть аккуратным. Не умел подбирать слова. Юнги считал, что быть грубым и прямолинейным, значит, быть правдивым и честным. Юнги – это живая эмоция, это взрыв. Всё равно что попасть под ударную волну ядерного взрыва в самом эпицентре: даже не будет времени задуматься или защититься.       — Ты хоть понимаешь, еблан подзаборный, что ты, блять, сейчас натворил? — процедил сквозь зубы Юнги, взгляда не отрывая от невидимого объекта перед собой.       Чонгук молчал. Знал. Боялся говорить. Он никогда не хотел подводить самого родного и близкого человека. Но мог ли Юнги понять его? Пожалуйста. На его месте Чонгук не стал бы кричать, обсудил бы всё на спокойных тонах, без выдирания нервов с корнями. Чонгук жаждал его внимания, его былой заботы. Что же с нами стало?       Дальше был только голос Юнги – бесконечный и оглушительный, – его высказывания, полосящие вдоль души, его обиды, его злость, обвинения, противоречия, непонимание. Был рассвет. И Юнги от него отмахнулся. Чонгук всё выслушивал, опустив голову, одновременно понимал и не понимал его отношения, вспоминал и забывал его взгляды в начале их узкого, но одинокого пути. Чувствовал справедливость, но вместе с тем – непонимание. Он ведь и вправду не предполагал, что всё так получится. Он ведь не хотел, чтобы Юнги отдавал за него деньги, отложенные на учёбу, не хотел, чтобы Сокджин снова срывался и отдавал за него свои деньги, заработанные бессонными ночами и выжженной нервной системой.       Самое ужасное было терпеть всю высыпавшуюся правду вперемешку с отходами, которые напоминали отход от МДМА: тяжесть в теле, усталость, накопленная за несколько десятилетий или столетий, глаза закрывались, но при этом спать не хотелось. Просто было желание лежать с закрытыми глазами и мечтать о смерти. Хотелось исчезнуть и из мира, и из чужих жизней. Чтобы больше о нём никто никогда-никогда не вспоминал, и чтобы тело его нигде не нашли, а земля – не переварила. И никогда Чонгук больше не хотел перерождаться, к чёрту эти теории, это явно его последняя жизнь. Потом начался небольшой приступ паранойи. Юнги раздражал тем, что у него не заканчивались силы на крики и давление моралью. У него вздулись вены на шее, руки не находили покоя. Он был мотором, который не глох даже тогда, когда был перегрет до невозможности.       Чонгук никогда не ненавидел Юнги, правда, но сейчас он был жутко обозлён на него. Почему он не мог понять его? Ведь Чонгук мог простить Юнги. Кажется, Чонгук уже даже научился прощать то, что прощать было нельзя. Чонгук постоянно извинялся, а Юнги его перебивал и будто раздражался сильнее. Это выводило. Это душило. Чонгук привык извиняться даже в те моменты, когда не был неправ. Сейчас Юнги напоминал Чонгуку его отчима, который постоянно кричал и искал поводу его оскорбить и наказать.       Когда Юнги надоело кричать на Чонгука, который не реагировал на него никак, кроме опущенной головы, он ближе подошёл к нему, упёрся двумя руками в его плечи, строго посмотрел на него, сверкнув сталью в глазах.       — Ты вообще меня не слушаешь, да, бастард? Тебе на всех похуй? Тебе лишь бы упороться где-нибудь и не делиться дозой? Ты пиздецки жадный. Поэтому ты сбежал из дома. Думал, что Чимин или Тэхён попробуют что-нибудь утащить у тебя. Поэтому ты и был таким истеричным, когда мы трахались, а я не поделился. А ты вообще о последствиях думал? А? Или твоя башка способна только на отсос? — Юнги грубо подцепил его подбородок пальцем, но Чонгук отвернулся, сморщив лицо. — Думал, блять, что через тебя они могут выйти на нас?! Думал, мать твою, что они выйдут на Сокджина и упрячут в тюрягу на десять лет?! Тебе повезло, что ты объебался какими-то сраными таблетками, ёбаный ты педик. Моли бога, чтобы они не сели тебе на хвост. Хотя кому ты нужен, а? Джин там очень хорошо за тебя заступился.       Юнги смотрел холодно и строго – безжизненно. Он не понимал, почему Чонгук поступил так и ради чего вышел на улицу, ведь у них установлено правило: употреблять только в этом доме. Было запрещено вмазываться в чужих квартирах, в общественных местах, в транспортах и даже во внутреннем дворике дома.       — Алё! Я с кем разговариваю, со стеной? Безмозглой стеной?! Ответь хоть что-нибудь! Давай, высри какую-нибудь тупую херню. «Такого больше не повторится, Юнги, я же не знал, что он коп!» Да ты хоть понимаешь, что если тебя не отпустили бы, я бы с ума сошёл!       В тот момент Чонгуку показались грубыми не выражения Юнги (он всегда общался так, когда был рассержен или расстроен, и сейчас его можно было понять), а его жесты и неспособность понять безобидность всей ситуации. Он несовершеннолетний, и ему максимум грозил только штраф, Юнги просто утрировал, потому что хотел доказать его никчёмность. И жест подбил. Он больше не любил его. Не любил, не любил, не любил! И Чонгук больше никому не нужен был. Всё, хватит. Хватит! Слёзы хлынули из глаз, направленных на Юнги. Он смотрел на него из-подо лба, слегка нахмуренные брови, белки глаз покраснели, глубокое, напряжённое дыхание. На лице Чонгука онемели все мышцы, он сдвинул нижнюю челюсть, рот искривился, ноздри широко раздулись, и Чонгук прикусил внутренние стороны щёк.

♬ disturbed - decadence ♬

      Ещё один неаккуратный жест. Отчим иногда так делал, когда у него не было особого желания поколотить Чонгука, но надо было хоть как-то наказать его. Этот жест. Указательный и средний пальцы ударили в лоб, как дятел по дереву. Дыхание прекратилось. Совсем ненадолго. Чонгук приоткрыл рот, но не для того, чтобы что-то сказать. Его голова мелко затряслась, словно внутри черепа стальными шарами разлетались все мысли из-за обиды и неудержимого гнева, кулаки сжались и налились сталью, а Юнги будто ничего этого не видел. А если бы он увидел, то сбавил бы обороты?       Тогда Чонгук не сдержался и, схватив Юнги за волосы, ударил его коленом в живот, резко и неожиданно. Все действия он совершил за одно мгновение, потому что сконцентрированная в груди обида хлынула по венам вместе с адреналином и ударила по сознанию, не успевшему отойти от катадолона. Усталость смазалась, потому что эмоции обжигали сильнее и подстёгивали. Когда колено снова погрузилось в живот Юнги, тот вскрикнул, подавившись словами, обхватил запястья Чонгука, а они были титановыми, руки у него были настолько крепкими, что могли бы отодвинуть небосклон. Он никогда бы не подумал, что Чонгук мог быть таким сильным, потому что всё это время Юнги защищал его и везде помогал ему, даже если требовалось поднять что-то не такое уж и тяжёлое.       — Блять, ОТЪЕБИСЬ!       Чонгук всё ещё молчал, почти целый час молчал и никак не отвечал Юнги, терпел, поглощал, прогибался и унижался. И сейчас, осыпая его ударами кулаков, наполненных чувством несправедливости, Чонгук всё ещё молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Молчал. Он пыхтел, завалив Юнги на пол, сипел, сминая его бока, кричал от переизбытка и – кричал он громче, чем Юнги. Это было оглушительно. И Юнги никогда не подумал бы, что у Чонгука не только руки, такая сильная глотка и такой большой объём лёгких. Хотя можно было и догадаться: столько он кричал дома, когда просил родителей остановиться. Юнги не знал, что прикрывать: уши или тело, что-то должно было пострадать в любом случае.       Чонгук ещё никогда в жизни никого не бил, но у него было с кого брать пример. Он знал самые болезненные места на человеческом теле, потому что выучил это на собственном опыте, но был ли в этом смысл сейчас? Надо ли было применять эти знания к Юнги? Чонгук не мог остановиться, будто шторм влетел в форточку и взорвал стекло. Кулаки чувствовали то мягкость тела Юнги, то твёрдость его костей, и костяшки саднили, но это только злило Чонгука сильнее и провоцировало его.       Когда Чимин прибежал в гостиную на крики Юнги, он был ошарашен видом и Чонгуком. Чонгук был сверху и безостановочно, как заведённая механическая кукла, двигал только правой рукой, его движения выглядели ненатуральными, под ним лежал Юнги, прикрываясь руками и пытаясь отпихнуть его от себя ногами. Чимин знаком с ним достаточно, но никогда не думал, что кто-то вроде Чонгука, который придерживался таких же пацифистских взглядов, что и Чимин, и который пережил физическое насилие в семье, мог поднять на кого-то руку, особенного на того, кого считал целым миром. Он разрушал собственный мир, хотел превратить его в месиво. Ещё четверть минуты Чимин, застыв в проёме, переваривал увиденное и, приоткрыв рот в не вышедшем предупреждающем крике, думал о причинах. Чимин, хоть и сам хотел побить Юнги, не считал, что это стоило делать с такой жестокостью. И когда на губах Юнги появилась кровь, вытекшая изо рта, Чимин пришёл в себя.       — Эй, хватит! Чонгук, Чонгук, угомонись! — он мощно налетел на спину Чонгука, крепко обхватив и прижав его руки к туловищу, тот, выдохшийся, закричал, пытаясь сбросить вес с себя, но Чимин оказался крепче, и он просто завалился на пол, прижав под собой тело. — ПРЕКРАТИ! ТЫ ЖЕ ДО СМЕРТИ ЕГО СЕЙЧАС ПРИБЬЁШЬ!       Чонгук всё ещё ничего не говорил. У него будто языка не было, зато была сильная обида, которая управляла его руками и которая затмила вспышкой сознание. Чонгук закричал, расцарапав ногтями деревянный пол, и выгнулся, словно его схватили за шкирку, под ним лежал Юнги. На их шум следом прибежал и Тэхён, до этого ему только казалось, что кто-то кричал, он просто думал, что Юнги всё ещё продолжал ругаться с Чонгуком, а потом он услышал сильный вопль, который тут же заставил его подскочить на ноги.       — Ёптать, — выбил из себя Тэхён, он смотрел на остывающего Чонгука, от которого словно дым к потолку поднимался, на нём лежал Чимин, а под ним – Юнги, который будто бы одновременно был и не был в сознании.       Чимин продолжал крепко держать Чонгука, хотя в этом уже и не было смысла.       Он, сдавшись, просто лежал и уже не издавал ни одного звука. Запыхавшийся. Ослепший. Обезумевший.       И как сильно сердце Чонгука бредило по ключевой фразе.       Золотой.       Как на скрижалях.       «Я обязательно что-нибудь придумаю».