Игра в Бункер.

Я никогда не думал о том, на что способен сам по себе человек. О том, как легко краснеет кожа, потом переливаясь всеми оттенками фиолетового цвета, как внутри тебя что-то ломается, когда удары становятся слишком частыми. Я никогда не задумывался, насколько хрупким может быть тело, пока не пришлось убедиться в этом на собственной шкуре. После жестокого наказания за мой обман, отец швыряет меня в комнату, словно ненужную вещь — мешающую, но слишком привычную, чтобы просто избавиться от неё. Тело покрыто свежими ранами, из которых всё ещё сочилась кровь, даже после того, как я пытался смыть её под его пристальным взглядом. Я тер кожу, надеясь стереть не только кровь, но и саму память об этом. Он долго смотрел на меня — обнажённого, уязвимого — и, скривившись, бросил, что я слишком худой, тощий. Спросил, ем ли я вообще хоть что-то, или только хожу, как призрак, напоминая ему о своём существовании. Фыркнул, что с такими волосами и ногтями я больше похож на девку или, хуже того, на какого-то педика. Сказал, что нормальный парень не станет так за собой ухаживать, что от меня одна позорная видимость. Что никто никогда не примет всерьёз такое жалкое подобие человека. Чья бы корова мычала, отец. Ты сам тратишь часы перед зеркалом, прилизывая свои редеющие волосы, чтобы скрыть залысины. Следишь за тем, как сидит рубашка, поправляешь ремень, чтобы выглядел «как уважаемый человек». Ты всю жизнь боишься, что кто-то увидит, каким уродливым изнутри ты стал на самом деле. Так что не тебе меня судить. — Неделя. — Он рывком выдёргивает провод моего компа из розетки, не задумываясь о том, что я самостоятельно копил на него четыре года. Затем хватает монитор, зажимает его подмышкой, словно это его собственность. — Нет, месяц. Ты сидишь без этого дерьма. Так как я ещё не восстановил силы на подъем, он не избежал возможности пнуть меня по плечу перед выходом. Дверь захлопнулась. Теперь я могу скрючиться от невыносимой боли, рассекающей спину, живот и голову, поприветствовать свои новые болячки, появившиеся благодаря его железным инструментам в красной коробке. Благо, в комнате стоит зеркало, чтобы я во весь рост мог разглядеть каждую ссадину. Четыре длинных кровоподтека тянутся по спине — следы от болтореза. Живот целиком покрыт синяками. Разбитая губа пульсирует тупой болью, а на лбу красуется небольшая шишка, которую уже не спрячешь под обычной одеждой или привычной чёлкой. Разве что… под кепкой. Как у Фэнга, с его постоянным козырьком, скрывающим половину лба. Перед тем как лечь на кровать, чтобы не испачкать её кровью, я постелил сверху свою старую футболку с выцветшим логотипом черепа. Аптечка на кухне, а там — родители с бабушкой. Не получится уйти незамеченным, даже если буду вести себя как ни в чём не бывало. Включаю телефон, вижу это тупое сообщение от Фэнга, но, листая вниз, замечаю непрочитанные от Колетт. Их много, как всегда. Сначала была мысль — игнорировать, но пальцы уже тянутся к экрану, и я не могу остановиться. — Я дома. — Только и напечатал я, не в состоянии придумать что-то ещё. А что мне сказать? «Привет, прости за игнор, меня в это время хлестал по спине мой любимый папа»? Или, может, «Можно переночевать у тебя?» Я был бы не против сходить в гости к своей подруге на чашечку чая, но кто категорически против этого? Правильно, отец. Сука, чтоб его! Да если бы у меня было железное алиби, я без раздумий избавился бы от него. Просто чтобы хоть раз в жизни почувствовать, что я свободен от его тирании, что я могу делать, что хочу, а не то, что он приказывает. — Эдгар, займись учёбой. — Пародирую его голос. — Поступай на вышку и съебывай! Никаких прогулок, никаких друзей! Эдгар, ты бездарность!!! Замахиваюсь, чтобы кинуть телефон в стену, но в последний момент осознаю, что, как и компьютер, он достался мне нелёгким трудом. Деньги я зарабатывал со школьных олимпиад, по праздникам — от мамы, а после девятого класса работал промоутером и IT-дизайнером. Я ценю свои усилия, поэтому просто замираю, давая себе шанс успокоиться, прежде чем сделать необдуманный поступок. Солнце садится. Последние лучи проникают в комнату, медленно стекая вниз: сначала они касаются стены, затем — моих рук, будто нарисовав на коже тени, которые плавно растекаются к запястьям. В этот момент время будто замедлилось, и я остался в этом золотом свете, ощущая, как он наполняет пространство вокруг меня. Хотел бы я слиться со звездами. Стать единым целым с космосом и его планетами, а когда придет время, через пару миллионов световых лет, взорваться и осыпаться золотым песком в месте, где нет гравитации и законов физики. Но я вовсе не осыпаюсь, а медленно истекаю кровью. И мечты мои — чушь несусветная. В реальность я попал, когда услышал шорох в коридоре. Отец контролирует мою жизнь, поэтому не испытать мне стыда за подслушивание чужого разговора: — Уже уходишь? — Голос мамы был тихим, словно мелодия, способная убаюкать и успокоить. — А как же дом, семья? Мне даже немного жаль её за её скромность, заботу и наивность. Годы идут, принципы меняются, но мама… Она всегда верила, что он сможет полюбить её с той же силой, что двадцать лет назад. — Белль, мы уже много раз это обсуждали, — прозвучал его голос. Он был хриплым, пропитым, словно древним заклинанием, которое не даёт покоя. В нём было что-то мистическое, будто сам воздух наполнился тяжестью прошедших лет, а каждое слово было словно отголоском старой, забытой легенды. И как же они различались… Голос мамы — как убаюкивающая песня ангела, наполненная красотой и гармонией. А его — как что-то тёмное и искривлённое, полное болезненной силы, которая уже не могла найти пути назад. — Работа не ждёт. Я пошел. И только мне известно, куда он направится на самом деле — к своей молодой любовнице. Но это уже не моё дело. Если мама предпочитает ждать, верить и надеяться, я не стану вмешиваться. Сказать ей правду — значит расколоть её сердце. Да, рано или поздно оно всё равно треснет под тяжестью лжи, но я не тот, кто нанесёт этот удар. Истина всплывёт сама, как глубинный ящик, однажды выброшенный на берег. На телефон очень вовремя приходит сообщение: «— Эди, миллион раз прости! Не было времени ответить. Не хочешь прогуляться? Если твой папа не против, можешь переночевать у меня.» — Всё ок, — пишу, параллельно выходя из комнаты, и чувствую ноющую боль во всех частях моего избитого тела. — Выйду через пять минут. Да, после ухода этого урода я, наконец, могу спокойно вздохнуть — воздух будто становится легче без его присутствия. Теперь можно и у мамы отпроситься. Она всегда хотела, чтобы я заводил друзей, искал себе приключения и просто был счастлив — хоть ненадолго, пока его нет дома. — Мам, можно я переночую у Колетт? — Присаживаюсь за стол и обвожу взглядом узоры на его скатерти. Она знала мою подругу очень давно: Колетт — именно такая девочка, о которых снимают тиктоки с подписью «дочь маминой подруги». Она не будет возражать и волноваться за меня, ведь Колетт живет в соседнем доме. Вместо ответа послышался лязг столовой ложки, которой перемешивался суп. Я наклонился, чтобы поднять упавший столовый прибор, но в тот же миг её тёплые руки обхватили моё лицо. Она осторожно приподняла его, убирая с глаз челку и рассматривая меня. — Эдгар, о Господи, что он с тобой сделал? — Мама заключает меня в крепкие объятия, будто просит простить, но я не вижу смысла извинений. Она в этом не виновата. Пока слезы стекают по её щекам, ласково шепчет мне: — Милый, тебе сильно больно? — Нет. — Я не мог не солгать о самочувствии, и то, как сильно она пережала царапины на спине. — Я в порядке, мама. Так, что насчет Колетт? Она молча держит меня за плечи несколько долгих секунд, будто взвешивая свой ответ. Наконец, тихо кивает, и я, не дожидаясь лишних слов, разворачиваюсь и иду одеваться.