Исмандес Нилей.
17 апреля 2025 г., 22:37
Громкий крик, разнёсшийся по всему поселению, вырвал Кирену из мягкого, обволакивающего небытия, в котором она пребывала. Девушка распахнула глаза и рывком села на постели, силясь окончательно сорвать с себя пелену сна и заставить мозг работать. Столь внезапных пробуждений у неё не было уже довольно давно, потому с непривычки большая часть сознания всё ещё оставалась погружённой в дремоту, что сильно мешало думать и анализировать ситуацию.
Пока черномаг наскоро одевалась, даже не обращая внимания на то, что именно вытащила из громоздкого сундука, она старалась подобрать наиболее вероятную причину, вызвавшую столь бурную реакцию.
«Не нападение точно. Иначе услышала бы звуки боя, лязг металла и призывы к оружию. А здесь другое...», — Кира хмурилась, поправляя ткань на плечах и быстро шагая к выходу из дома, — «Исфет... Что стрястись-то могло? Голос точно был женский, но чей? Эвы? Дии? Если да, то что с ними такого произошло, чтобы они так...»
Как никогда прежде она ощущала острую необходимость прямо сейчас оказаться близ своих товарищей. Незнание, откуда ждать беды и не нависла ли над ними смертельная опасность, от которой и спрятаться-то уже толком негде было, подгоняло шезму, вынуждая с быстрого шага переходить на бег. В голове отчётливо и громко, словно раскаты грома в самый пик тишины, звенела мысль:
«Хоть бы с Эвой всё было в порядке. Хоть бы не из-за неё. Хоть бы...»
Однако молитва, устремлённая всем и никому одновременно, прервалась, стоило Кирене увидеть на самой окраине лагеря уже собравшуюся толпу. Именно оттуда, из-за кучкующихся жителей до неё донёсся ещё один крик. От него холодела кровь, вставали дыбом волосы, а дыхание замирало, но не от того, сколь пронзительным и наполненным болью он был, а потому...
— ИСМА-А-А-А-АН!
Она резко остановилась, в ужасе уставившись туда, откуда раздался отчаянный вопль. Сердце её испуганно притихло, будто бы от одного его удара страшная догадка, уже поселившаяся в разуме девушки, могла стать истиной. В следующий же миг черномаг сорвалась с места и понеслась вперёд, не заботясь ни о том, как будет выглядеть в глазах окружающих, ни о том, что подумают о ней охотники и даже сам верховный эпистат. Грубо расталкивая лекарей, подчинённых Мемфийского и торговцев, девушка продиралась к своей подопечной, до последнего надеясь, что попросту ошиблась в своём кошмарном предположении.
«Не может быть... Нет, нет, нет! Невозможно! Этого не могло... Только не он! Кто угодно, только не...»
Но когда на пути перед ней не осталось больше никого, взору Киры предстала ужасная картина.
Тело Исмана, омываемое мягкими волнами, только начавшего разливаться Нила, лежало почти на самом берегу. Глаза юноши были распахнуты, рот чуть приоткрыт, но неестественная блёклость громче любых слов говорила о том, что с ним сталось. Грудь больше не вздымалась. Веки не опускались и не поднимались. Руки и ноги лишь слегка колыхались от движений воды вокруг бездыханного брата Эвтиды.
«Нет... Незримый Бог...»
По коже шезму ощутимо пробежала волна дрожи. Она чувствовала, что время будто бы остановилось, застыло, позволяя запечатлеть в воспоминаниях этот жуткий, страшный момент, без сомнения разделивший жизнь на «до» и «после».
Перед Исманом на коленях стояла Эва. Тонкие пальцы её зарывались во влажную почву, раз за разом выдирая из неё клочки травы вместе с землёй. По щекам девушки ручьём лились слёзы, а с губ срывались прерывистые, истеричные рыдания. Она то склонялась, касаясь лбом тёмного песка, то откидывалась назад, набирая побольше воздуха, чтобы вновь оглушить поселение своим разрывающим на части сердце и душу криком.
— Исфет..., — тихо пробормотала Кирена, наблюдая за мучениями подруги. Никто и никогда не видел Эме в подобном состоянии — она не позволяла — и теперь лицезреть то, как убивался совсем юный черномаг, едва ли не раздирающий себе руки в кровь от переполнявшего её горя, было слишком ошеломительно. Настолько, что негласная её наставница окаменела, не смея сделать ни шагу ближе, но лишь на мгновение. Следом, отбросив в сторону все переживания и страхи, она метнулась к подопечной, обхватывая ту за плечи, словно могла укрыть ото всех страданий и боли.
Шезму знала, что дальше будет только хуже, вместе с тем понимая — как можно скорее нужно убрать Эвтиду и от трупа, и от любопытных глаз. Сколь бы сильно не сочувствовала она ей, в тот момент думала не только о защите приятельницы, но и о сохранности всех остальных своих товарищей. Сознавала: под гнётом горя с языка девушки могло сорваться что угодно, даже невольные признания в нарушении фараоновского указа. И едва ли Мемфийский не стал бы пользоваться выпавшей возможностью.
Заведя руки подмышки Эвы, Кира быстро подняла ту на ноги, практически сразу чуть ли не повалившись вместе с ней обратно на землю. Обмякшее, не желавшее двигаться тело отказывалось держаться ровно, норовя выскользнуть из рук далеко не сильного черномага.
— Рэймсс! — Кирена рявкнула так резко и громко, что добрая половина толпы машинально вздрогнула и удивлённо уставилась на неё. От обыденно мягкого, милого и доброго писаря слышать подобные интонации они не привыкли и, более того, совершенно не ожидали столь резкой в ней перемены. Однако её саму это нисколько не волновало: что подумают жители, как обсуждать за спиной будут, какие выводы сделают — неважно. Самое главное сейчас — помочь Эве, а уж с остальным разобраться можно и потом.
Некромант, протолкнувшись сквозь людей, довольно скоро оказался рядом и, не задавая лишних вопросов, перехватил подругу, с необычайной лёгкостью подняв ту на руки. Эме не сопротивлялась, безвольной куклой повиснув в объятиях товарища, а тот лишь прижал её к себе посильнее, но всё ещё аккуратно, словно боялся и уронить, и боль причинить.
— Отнеси её в дом. Уложи и не покидай, — строго велела шезму, не пытаясь звучать хоть сколько-нибудь спокойно.
— Хорошо, но... Дия..., — юноша кивнул на онейроманта, которая и сама с трудом держалась на ногах. На счастье, рядом с ней находился Реммао, ставший неожиданной опорой для своей ученицы. Мужчина нарочно не подходил ближе, явно не желая привлекать к себе лишнее внимание, и, по обыкновению, возникшему слишком не вовремя, взваливший все трудности на бывшую подопечную. Марать руки о грязные дела для старшего черномага, как видно, было слишком унизительно, потому он решил ограничиться лишь малой помощью.
«Гадюка... Твои же они! Птенцы не окрылившиеся! А ты бросаешь их на произвол, заботясь лишь о собственной шкуре!», — взгляд, который Кира метнула на него лишь на миг, неприятно полоснул Рема, заставив того нахмуриться. В последние дни она много лишнего себе позволяла в его сторону, и шезму уже всерьёз начинал подумывать о том, что за такие вольности и проучить бы её стоило.
— Не сейчас! — резко прервала Рэйма девушка, даже не дав договорить. Знала, что словами своими слишком явно указывает на собственные симпатии, буквально в руки эпистату вкладывая ниточку за ниточкой, с помощью которых ею с лёгкостью можно будет управлять. Но и до этого ей сейчас не было никакого дела.
Рэймсс не стал спорить, да, и без лишних объяснений понимал, что для того неподходящий момент — слишком много посторонних и потенциально опасных людей вокруг. Молча, аккуратно удерживая Эвтиду, он пошёл в сторону жилища объятых горем подруг. Не спешил, беспокоясь, что оступится и рухнет вместе с Эвой, то и дело проверял, в сознании ли она, и даже что-то нашёптывал, наивно полагая, будто бы сумеет подобрать правильные слова.
Случайные свидетели необъяснимой трагедии переводили взгляды с удаляющегося молодого человека на погибшего юношу, не смея то ли от страха перед правдой, то ли от неуверенности в роящихся в их головах предположений задать повисший в воздухе вопрос:
Что произошло?
Кирена явственно ощущала, как привычная ей картина мира рушится и рассыпается на мелкие части, а она, наблюдая за этим, не способна как-либо помешать или остановить творившийся кошмар. Чувство безысходности и беспомощности постепенно набирающими силу волнами накатывали на неё, норовя захлестнуть и погрузить в омут отчаяния. Однако опустить руки и отдаться на волю случая, понадеявшись, будто всё решится само собой, девушка не смела. Резко повернувшись, она встретилась взглядом с Аменом, безмолвно стоявшим около самого берега Нила. Он успел бегло осмотреть тело и, разумеется, внимательно слушал всё, о чём болтали жители поселения и непосредственно писари, но не вмешивался. То ли проявляя уважение и сострадание к потерявшим товарища юнцам, то ли потому что сам ещё пытался осознать трагедию. — Это сделал не он, — твёрдо произнесла Кира, подойдя к Мемфийскому на расстояние шага. Тот нахмурился и чуть приподнял подбородок, от чего вид его стал несколько надменным. — О чём ты, Неферут? — в голосе сквозили уже привычные для командира повелительные нотки, которые, впрочем, в этот раз не вынудили черномага покорно склониться и перейти на свою обыденную манеру речи. — Я понимаю, как это выглядит, — продолжила она столь же твёрдо и уверенно, даже жёстко, — будто Исман сам... по собственной воле... Но это не так. Он не мог этого сделать. Шезму вполне логично предполагала, что подобный инцидент охотники всенепременно примутся расследовать. Для того было множество причин, но главная — смерть настигла лекаря на территории их лагеря. Из-за чего бы это ни случилось, требовалось знать: ушёл ли он самостоятельно из жизни или же помог кто в этом тёмном деле. Конечно же, вид Исмана и то, где нашли его, явно указывали на то, что утоп он либо по неосторожности, либо по своему желанию. Однако верить в такое Кирена отказывалась, а потому и не хотела, чтобы подобные предположения успели укрепиться в разуме эпистата. — Убеждена в этом, словно известно тебе больше других, — мужчина сощурился, и взгляд его и без того не бывший добрым похолодел, став суровым и беспощадным, — почему думаешь, будто он гибели своей не искал? — Исман лекарь, — всё так же непоколебимо ответила девушка, а следом чуть тише добавила, — был лекарем..., — голова её опустилась, а в глазах погас тот огонь решимости, который горел в них ещё мгновение назад. Но стоило шезму вновь посмотреть на командира охотников, как в ней вспыхнула прежняя уверенность, — он, как никто другой, ценил жизнь. Хотел бороться за неё, даже сюда поехал, несмотря на опасность, потому что жаждал приносить людям пользу. Такой человек способен на многое, но уж точно не на убийство. Тем более не на своё собственное. Меж ней и Аменом повисла тишина. Смотря друг на друга, они будто пытались разобраться в мыслях собеседника, объяснить всё то, что словами невозможно было передать. Черномаг прекрасно сознавала, как сильно рискует, ведя себя подобным образом. С учётом всех недавних событий и ей, и остальным лже-писарям стоило сидеть как можно тише, не высовываться и не привлекать внимание, которого и без того больно много их личностям уделялось. Однако Кира не могла пойти на это. Знала, что Эвтида сделала бы для неё то же самое: не позволила бы закрыть глаза на смерть друга. Мемфийский, чуть склонив голову, взглянул на утопленника. С ним он не был знаком так же хорошо, как и Эва, но не мог оставить без внимания слова её приятельницы. В его разуме тоже не укладывалась идея о том, что юноша себя сам лишил жизни. Мог бы поверить, что нечто подобное сотворят шезму, кто-нибудь из торговцев — мало у них проблем бывает? — даже его собственные подчинённые, но никак не тот, кто целью своего существования поставил спасение людей от хвори. — Унесите уже его. Долго смотреть будете? — эпистат буквально гаркнул на сгрудившихся рядом охотников, и те, не ожидая такого резкого обращения от своего командира, невольно вздрогнули. Кто-то из них забормотал извинения себе под нос, иные молча подошли к телу и донельзя осторожно вытащили его на сухую часть берега. Наблюдая за явно пребывавшими в растерянности подопечными, Амен тихо и недовольно вздохнул, — на солнце он приезда лекаря не дождётся, а уж отправки в храм Анубиса — тем более. Уберите его с улицы, — затем он повернулся ко всё ещё ожидавшей каких-то его заверений или обещаний девушке и негромко произнёс, — мы выясним, что именно случилось с ним. Если тот, кто причастен к его гибели, здесь, среди нас, не сомневайся, Неферут, он будет наказан, как того требует закон. Кирена с трудом сдержала себя. Ей хотелось сказать, что строгости этого самого закона будет мало. Никакая казнь не утолит той жажды мести, которую в скором времени начнёт испытывать Эвтида. Погибший юноша не был для неё просто лучшим другом — эта роль слишком ничтожна в сравнении с той, какую на самом деле он играл в её жизни. Названый брат, самый близкий человек, родной, пускай и не по крови — вот, кем он был для неё. И черномаг знала: такие потери бесследно не проходят. Утраты всегда оставляют на сердце глубокие, никогда не заживающие раны, способные породить пылающую ярость, утолить которую сумеет лишь кровь виновного. — Благодарю, господин, — она едва поклонилась, практически сразу же выпрямившись, — если позволите, у меня есть ещё одна просьба к вам. — Какая? — враждебности или прежнего недовольства, которое эпистат выказывал в течение всего их разговора, уже не было слышно в его голосе. На смену им пришли задумчивость и серьёзность. Он словно уже начал просчитывать, какими будут первые шаги расследования: кого стоит допросить, где и что осмотреть, напрочь при том потеряв интерес к собеседнице и их диалогу. — Исман был очень дорог Эвтиде, и она, как и я сейчас, уверена будет, что не сам он из жизни ушёл. Но чтоб удостовериться в том, необходим острый, мудрёный глаз хорошего лекаря, — девушка старалась говорить спокойно, уважительно и даже мягко — и без того немало дерзости и резкости услышал Мемфийский, и более тревожить его терпение не стоит. Потому, заметив, как сузились глаза мужчины в недобром прищуре, решила не растягивать долгое вступление и скорее перейти к сути, — позвольте Ливию из Пеллы осмотреть его тело. Никому иному она бы столь ответственное дело не доверила. Как бы Кире ни хотелось, сколь бы много гордости в себе она не несла, но шезму вновь склонила голову перед Аменом. Но на этот раз не ради поддержания начатой ею ещё в Гермополе игры. Не из необходимости притворяться почитающим власть и законы писарем. А ради Эме. Ради той, подле которой жила последние годы. Ради той, чьё сердце сегодня разбилось вдребезги на такое количество осколков, что никто во всём свете, сколь бы трепетным и заботливым ни был, не сумеет его заново собрать. Ради своей подопечной, лишившейся последнего близкого человека. Эпистат молчал несколько долгих секунд. Его взгляд вперился в тёмную макушку черномага, пока сам он размышлял. Он знал, сколь близки были Эвтида и погибший Исман: слышал от своих подчинённых и сам видел, как они общались. А ещё слишком хорошо мог понять, какую боль отныне будет нести в себе эта девушка. Потому, пускай и не отставил своих подозрений в сторону, не намерен был использовать трагедию в собственных интересах, ненароком опровергая слухи о своей безжалостности. — Я пошлю за ним, — произнёс Амен, — предоставлю доступ к телу и всё необходимое, — он не на долго затих, и Кирена, выпрямившись, посмотрела на него. Ей показалось, что что-то незримо изменилось в этом человеке. Это неуловимое ощущение поселилось в сердце шезму, но она никак не могла осознать: что именно. Вроде бы и говорил Мемфийский, как обычно, и в глазах стояла всё та же серьёзная сосредоточенность, которую уловить в них можно было день ото дня. Однако..., — но долго здесь его оставлять нельзя. Жрецам надо передать, чтоб подготовили к погребению. Поджав губы, Кира кивнула, без слов соглашаясь с решением Амена. Оно было логичным и правильным, хоть писарь и понимала: Эва наверняка захочет связаться с душой названого брата. Для того потребуется уединённое, тихое место, далёкое от взора охотников, но достаточно близкое, чтоб до него добраться можно было своими силами, не потратив при этом слишком много времени. И будто бы других забот у неё не было, принялась черномаг размышлять о том, как бы устроить эту, пока совершенно несбыточную встречу. — Пригляди за ней, — чуть тише сказал эпистат, — голова у неё дурная, а от горя, того гляди, и вовсе рассудком повредится. Ещё сотворит чего. — Не беспокойтесь, господин, — отозвалась девушка так же негромко, — по очереди за ней присматривать будем, если у вас иных поручений к нам не найдётся. Мужчина мотнул головой, а затем, видно, решив закончить диалог, развернулся и не спеша направился прочь. Поразительно много забот принесло ему это, казалось бы, обыкновенное утро: отправить в Фивы людей за лекарем, встретиться с главным жрецом храма Анубиса и обсудить с тем подготовку тела Исмана, заняться поисками убийцы, столь беспечно и нагло подобравшегося к самому поселению. Никто при том не отменял возложенной на него фараоном миссии — отыскать причину возникновения чёрной хвори и как можно скорее уничтожить её источник, не позволив возрасти числу жертв. А ещё ведь были и его личные мотивы... Провожая Амена взглядом, шезму не на долго задумалась, с удивлением для себя обнаружив, что от части даже сочувствует ему. «Долг свой исполнять обязан, а тут ещё, что ни день, так новая неприятность. Ответственность за всех нас несёт, защищать вынужден лекарей, писарей, да торговцев. Сам никогда не скажет, но ведь наверняка от части хотя бы вину свою чувствует: не уследил, не спас, не помог...», — она тихо вздохнула и, нахмурившись, отчитала саму себя, — «И что тут устроила? Переживать ещё начни за него или, вон, сходи, да пожалей... Исфет. К Эве надо. Проведать её, поглядеть, как она» Зная, что едва ли подруга сейчас будет в состоянии говорить, Кирена направилась к её дому, заранее приготовившись к возможной истерике, крикам и слезам. Она плохо помнила, как сама переживала гибель близкого человека, а потому не до конца понимала, чем могла бы помочь. Лишь чётко осознавала, что подобные события никогда не проходят бесследно и что сейчас, в этот самый момент, Эвтиде очень и очень больно. Трагедии такие каждый переживает по-своему: кто-то плачет, кто-то уходит в себя, закрываясь от целого мира, кто-то злится, требует мести и крови, кто-то впадает в отчаяние, не желая и дальше жить в столь жестоком и несправедливом мире. Как поведёт себя подопечная, девушка могла только предполагать. Без стука она вошла в жилище Эме, стараясь издавать как можно меньше шума. В тайне черномаг надеялась, что Рэймссу удалось убедить приятельницу поспать, и та сейчас пребывала в блаженном небытии: не терзала себя тяжёлыми думами, не мучила воспоминаниями и не разрывала сердце вопросами, на которые не существовало пока что ответов. Однако открывшаяся взору картина мигом порушила все её чаяния. Некромант, сидя на постели Эвы, с явной тревогой смотрел на подругу. Та, не двигаясь, свернулась словно кошка, вперив взгляд в стену. Слёз на её щеках видно не было, грудь не вздымалась рывками, как было во время истерик. Просто лежала. Молча. Не шевелясь. Будто статуей вообразила себя и, прикидываясь ею, застыла. — Как она? — подойдя ближе, спросила Кира. — Никак, — юноша слабо мотнул головой и, кивнув на Эвтиду, добавил, — такая с того момента, как я принёс её. Ни слова не произнесла. Убеждал поспать, но то ли не слышит, то ли просто ни на что не реагирует. Не отзывается... Ничего. Видно, уж больно сильно привыкнув к роли старшей и опекающей, девушка встала почти вплотную к Рэйму и, коснувшись плеча молодого человека, еле ощутимо сжала его. — Иди, — тихо произнесла она, — я побуду с ней. Предупреди брата, что эпистат нас трогать не станет какое-то время. И узнай, что там с Дией, хорошо? Шезму, поднявшись с кровати, кивнул на её просьбу и, несколько робко и неуверенно дотронувшись до руки приятельницы в ответ, сказал: — Если что-то понадобится... Я..., — он опустил голову и поджал губы. Такому замкнутому, не самому общительному человеку, больше привыкшему к обществу мёртвых, нежели живых, было ужасно сложно подбирать подходящие слова. Рэймсс вроде и хотел утешить, поддержать, но попросту не знал, как правильно это сделать, теряясь среди догадок и формулировок. — Спасибо, — натянуто, но всё-таки стараясь выглядеть благодарной, улыбнулась Кирена. Будучи некромантом, она понимала его как никто другой: когда черномаг только начинал практиковаться в выбранном направлении, у него заметно ухудшались навыки взаимодействия с людьми. И если у неё самой уже был опыт выстраивания отношений с посторонними, от того и изменения были практически не видны, то Рэйм подобным похвастаться не мог. Как и многие другие, он выбрал среди знакомых тех, с кем хотел сохранить крепкую и нерушимую связь, и лишь с ними теперь не испытывал в беседах никаких сложностей. «Конечно же, в их число входит его брат. Наверное, Эва и Дия, а может и только Эва.... Но явно не я, от того ему так непросто говорить со мной», — думала шезму, наблюдая за уходившим юношей. Когда дверь за ним закрылась, Кира присела на постель подопечной и мягко, бережно коснулась её макушки. Медленно провела ладонью по волосам, заглядывая в абсолютно пустое выражение лица. Казалось, она должна была увидеть в глазах девушки боль и страдания, но встретило её лишь ничто. Словно Эвтида обратилась в ненаполненную оболочку — человека без стремлений, желаний, надежд и страхов. Она не испытывала ни горечи, ни тоски, ни раздирающего на части отчаяния. От подобного сердце её негласной наставницы защемило, сжалось, будто стремилось стать достаточно мелким, лишь бы не вбирать в себя то количество мучений, какое силилась вместить в него хозяйка. — Маленькая моя..., — шёпот сорвался с губ черномага, которые та тут же поджала, словно испугавшись непрошенных слов. Она понимала, что находится в доме совершенно одна, что никто посторонний не услышит ни единой сказанной ею фразы. Но продолжать говорить всё то, что вертелось у неё на языке, было подобно признанию — Эва для неё уже стала кем-то большим, чем простой знакомой, за которой по велению Сета надо присматривать и защищать. Сестра, о которой никогда Кирена не мечтала и не просила, но которой негаданно обзавелась, — я обещаю: всё будет хорошо. Мы найдём того, кто сделал это. Того, кто осмелился душу твою на части разодрать. Клянусь тебе. Найдём. Ввергнем его в такой мрак и такую пучину, о которой он и помыслить не смел. Я клянусь. Шезму догадывалась, что вряд Эме ли слышала её, как, впрочем, едва ли сознавала происходящее вокруг. Разум бедняжки оградился от мира, не желал внимать его звукам, видеть его краски, ощущать дыхание его жизни. Греки бы именовали её состояние «апатией», однако в их философии то была добродетель, а не горестная отрешённость и подавленность, которые не позволяли испытывать хоть толику эмоций. Оставалось лишь гадать, как долго пробудет погребённая трагедией девушка в этом беспамятстве, ведь ни одного действенного способа помочь ей Кира не знала. Она и сама-то не помнила, как вела себя в схожих обстоятельствах: плакала ли, кричала, злилась или отрекалась от любых чувств? Эта часть её прошлого затёрлась, покрылась налётом времени и редко всплывала на поверхность, будто бы не желая, чтобы шезму возвращалась к тем страшным событиям.***
Практически не шевелясь и не оставляя Эвтиду, черномаг сидела на её кровати в течение долгих часов. Иногда она вновь заговаривала, ласково поглаживая подопечную по голове или плечам, словно пытаясь передать хотя бы прикосновениями ту заботу и желание защитить, которые к ней испытывала. Но по большей части просто молчала, обдумывая произошедшую трагедию и делая то, что, пожалуй, умела лучше всего — планировала дальнейшие действия. «Нужно узнать как можно раньше, что именно произошло с Исманом. Надеюсь, Ливий даст хоть какие-то ответы, а потом... Попробовать связаться с Ка. Улучить момент, когда Амен и остальные охотники заняты чем-то будут, и наведаться в ибу, где Исмана оставят... Исфет...Что дальше будет? Рано или поздно Мемфийский выйдет на след тех, кто хворь навёл на Фивы, а даже если и нет, то... Неровен час, как кого-то из нас подозревать начнёт. Вернее, найдёт какое-нибудь доказательство вины одного из нас. И что тогда? Бежать и прятаться? Куда и где?...» Слишком много сложностей свалилось на её голову с самого появления эпистата и его прихвостней в тихом и неприметном Гермополе. Спокойная и мирная жизнь, не предвещавшая бед, превратилась в смутное, едва различимое воспоминание, которое, казалось бы, и реальностью-то никогда не было. Теперь те размеренные деньки казались очаровательным наваждением, о котором отрадно было мечтать сейчас — когда будущее столь туманно и непредсказуемо, что даже предположить не удавалось: сумеет ли хоть кто-то из шезму гибели избежать или же нет. Прерывалась от мрачных, гнетущих размышлений Кира лишь в те моменты, когда кто-нибудь наведывался в дом. То Рэймсс, то Реммао, то Тизиан приходили справиться о состоянии Эвы, но на вопросы свои раз за разом получали один и тот же ответ — «Всё так же». За несколько часов та не заговорила, не начала двигаться и толком даже не реагировала ни на что, включая тихие беседы, раздававшиеся буквально рядом с ней. Девушка была оторвана от мира, будто бы перестала являться его частью, отправившись в куда более приятное для неё небытие. Пару раз она проваливалась в сон, но пробуждалась слишком скоро, чтобы тот принёс ей хоть какое-нибудь облегчение. Ближе к обеду пришёл и тот, кого не сводившая глаз с подопечной черномаг, от части, ожидала. Он должен был принести с собой столь важные и нужные вести и, быть может, даже обнадёжить. — Как она? — негромко спросил Амен. Остановившись в нескольких шагах от кровати Эвтиды, мужчина не смел подходить ближе, будто от того сделалось бы только хуже. — Лежит так с тех пор, как её принёс Рэймсс, — тихо ответила Кирена, даже не повернувшись к гостю, чего прежде никогда себе не позволяла. Подобное поведение по отношению к эпистату было не допустимым — показательное проявление неуважения. Однако сейчас до условностей и правил приличий никому не было дела. — Не ела? — уточнил Мемфийский голосом, в котором не мелькали прежние повелительные интонации. Он сохранял спокойствие или хотя бы его видимость, то ли в действительности сочувствуя, то ли хорошо изображая это. — Нет, — девушка качнула головой, — и не пила. Просто..., — она вздохнула, в очередной раз проводя ладонью по голове Эме, — словно разум от горя потеряла. — Оправится, — со странной уверенностью произнёс охотник. Затем помолчал несколько мгновений и добавил, но уже громче, словно прежняя манера его речи подходила исключительно для выражения сострадания, а не для ведения всего диалога, — я посылал за Ливием. Тот уже прибыл. Сейчас тело Исмана осматривать будет. Шезму встрепенулась и даже слишком резко поднялась с постели, тут же повернувшись к эпистату лицом. В её глазах лишь на секунду мелькнула надежда, смешанная с волнением, но быстро сменилась обыденным спокойствием и собранностью. Понимала Кира, что и без того немало истинных эмоций сегодня успела продемонстрировать, и каждая из них может стать рычагом давления на неё саму. Неизвестно ведь, сколь умел и коварен Амен и до каких низостей способен опуститься в своём стремлении изничтожить всех, нарушивших фараоновский указ. Даже в сложившихся обстоятельствах нельзя было давать ему чересчур большое преимущество, а уж тем более — открываться так, словно беда эта сблизила их, сделав верными друг другу товарищами. — Позволите ли присутствовать и вести запись? — спросила она, склонив голову в почтении. — Иди, но прежде пообедай, — на удивление, Мемфийский ответил сразу, явно даже не начав обдумывать просьбу собеседницы. Он наверняка предполагал, что та сама захочет убедиться в верности собственных догадок, потому ни капли изумления не испытал, — её одну оставишь или позовёшь кого? Черномаг обернулась к Эве, чуть нахмурилась, размышляя над словами командира, а следом кивнула, вновь обратив взор на мужчину. — Не затруднит ли вас, господин, позвать Рэймсса? — спросила она со всё тем же уважением в голосе. — Не наставника? — эпистат изогнул бровь. — Реммао, полагаю, занят с Дией. Не хотелось бы тревожить и отрывать его, а Рэйм... Если для того никаких поручений у вас не найдётся, я бы предпочла... Объяснять истинную причину своего выбора, очевидно, было бы сущей глупостью. Не могла же она сказать, что не доверяет своему старшему достаточно, чтоб возложить на него ответственность за подругу? — Отправлю за ним, — он перебил её, не дав договорить. Если и были у любимца Ра подозрения и вопросы, то он решил оставить их на потом, не намереваясь нагнетать и без того тяжёлую, пожалуй, даже давящую обстановку. — Благодарю, — Кирена вновь поклонилась и, наверное, впервые её слова звучали столь искренне с момента их знакомства. В этот миг притворство, всё напускное и ненастоящее отошло на второй план. Сейчас она и в самом деле была ему признательна. Спустя несколько минут после ухода Амена на смену черномагу пришёл Рэймсс. Он, как и прежде, был погружён в собственные мысли, очевидно, связанные с гибелью Исмана, и заметно беспокоился о состоянии подруги. Хоть до поездки в Фивы между ним и Эвтидой установились скорее сопернические отношения, столь подходящие всяким ученикам, находящимся под крылом одного наставника, теперь их связывало нечто большее. Общая угроза, риски, желания и обязанности — как это часто бывало подобное сближало людей куда сильнее, нежели разделённые меж ними радости и счастье. — Останься с ней, — произнесла Кира, подходя к молодому человеку, — гляди, чтоб, если в себя пришла, глупостей не натворила. Сомневаюсь, что это случится, но всё же. Юноша кивнул, переводя взгляд со старшей приятельницы на неподвижно лежащую девушку. В глазах его отразилась тоска и невысказанные слова сочувствия, не успевшие оформиться в речь. Или же попросту он не хотел, чтобы те были услышаны. — И попробуй её покормить. Или напоить хотя бы, — шезму тяжело вздохнула, обернувшись к подопечной и тихо добавив, — если захочет. — Не тревожься, — отозвался Рэйм и неловко коснулся плеча Кирены. Вымученная, но всё же улыбка появилась на его лице, — я присмотрю за ней. Можешь быть спокойна. Безмолвно поблагодарив некроманта и за поддержку, и за помощь, она направилась к выходу из жилища. О наказе эпистата пообедать даже и не думала, хоть и понимала, что тот необходим: с прошлого вечера в её рту не побывало ни кусочка, а когда в следующий раз удастся поесть, оставалось только гадать. Потому быстрым шагом черномаг устремилась к столам, за большей частью которых уже сидели охотники, лекари и торговцы. Не стояло среди них привычного, громкого гула разговоров, шутливых перебранок или споров. Пускай трагедия и не была их собственной, всё же тронула сердце каждого обитателя поселения, поселив в них страх, тревогу и сочувствие к бедняжке, потерявшей последнего близкого человека. Трапеза Киры прошла быстро: ни на саму пищу, ни на её вкус она не обратила совершенно никакого внимания, постаравшись как можно быстрее разделаться с этой незначительной и такой неважной сейчас потребностью. Закончив, девушка едва ли не бегом устремилась к постройке, которую, как успела узнать у проходившего мимо Тизиана, отвели для работы Ливия. Его самого шезму встретила на пороге: задумчивого, серьёзного и, хоть пытавшегося скрыть печаль, всё же явно встревоженного. — Здравствуй, — произнесла она, подойдя ближе. — Кирена, — уголки его губ дрогнули и приподнялись, но скоро вернулись к прежнему положению, — мне пока нечего тебе сказать. Ещё не приступал... — Я присутствовать хочу, — перебила черномаг, вынудив лекаря вновь поднять только что опущенную голову. В глазах его горечь сменилась искренним удивлением, и мужчина, отступив от двери, сделал шаг к писарю. — Зачем? Видеть такое... Ты же знала его, ведь так? — его взгляд забегал по лицу собеседницы, ища подтверждения своим словам. Пускай не так давно она вместе с ним и побывала на вскрытии и изучении трупа умершего от чёрной хвори, и зрелище то действительно было ужасным, однако подобное не шло ни в какое сравнение с тем, куда теперь рвалась эта отчаянная особа. Глядеть на незнакомого усопшего не то же самое, что и на покойного приятеля. — Ливий, — Кира знала или, скорее, чувствовала: врать и притворяться перед этим человеком не имело никакого смысла. Не потому что он быстро раскроет обман, а потому что просто незачем. Он добрый и открытый, по-настоящему сопереживает и беспокоится о других, даже посторонних. И именно по этой причине она решила открыть ему правду, пускай и не всю, — мне нужно знать... Не ради себя, а ради Эвы. Он..., — шезму кивнула на дом, в стенах которого лежал погибший ученик лекаря, — был ей как брат. Самый близкий, самый родной и самый важный для неё. Она не успокоится, пока не выяснит, что с ним произошло. Будет метаться, с ума сходить... Я не хочу такой участи для неё. И не хочу, чтобы она сама рвалась сюда или в ибу, лишь бы с ним повидаться и увериться, что Исман не сам... Девушка поджала губы, оставляя невысказанным страшное предположение. Даже думать о том, что юноша наложил на себя руки, по собственной воле в Дуат отправился, было боязно. Подобные мысли плодили ещё более пугающие вопросы, на которые не существовало ответа. — Уверена, что не мог? — македонянин тоже не спешил произносить вслух то ужасное действо, которое мог сотворить его бывший подопечный. — А ты бы на это пошёл? — вполне серьёзно спросила Кирена, — ты — тот, для кого спасение и помощь людям — главный смысл и цель. Тот, кто ценность жизни знает не на словах, а на деле. Ты бы сумел? Ливий отрицательно покачал головой, очевидно, и так понимая, что собеседница его права. — Пойдём, — сказал он и, развернувшись, направился в дом. Тело названого брата Эвы лежало на длинном столе. Кожа его успела побледнеть, губы же наоборот окрасились синевой. Недавняя смерть ещё не заставила цвета поблекнуть слишком сильно, сохраняя подобие сна в неподвижной фигуре. Будто сейчас Исман откроет глаза, поднимется и улыбнётся, как прежде. Однако гости его знали, что этого ни случится — как бы сильно им не хотелось узреть такое чудо. От вида бездыханного приятеля, сердце Киры застыло на несколько мгновений, следом пустившись в безудержный пляс. Колотилось так, словно она могла что-то изменить, исправить, помешать Ка покинуть физическую оболочку и отправиться прямиком в Дуат, на суд Осириса. «Соберись... Не в первый раз мертвецов видишь», — она пыталась убедить себя, заставить пройти дальше, остановиться не на пороге, а подле усопшего, — «Исфет... Да я же и не дружила с ним толком! Не знала так, как Эвтида! От чего же... От чего же в груди так пусто... Почему больно? Как если бы кусок выдрали и дыру зияющую оставили...» Ей пришлось зажмуриться, сжать ладони в кулаки как можно сильнее, дабы вернуть себе утраченный под гнётом чувств контроль. Нельзя было предаваться горю и отчаянию. Не было у неё подобной роскоши — ни сейчас, ни прежде. — Папирусы, чернила, калям — всё есть. Тизиан принёс, — Ливий кивнул в сторону небольшого стеллажа, расположенного у одной из стен, а затем добавил, — вскрывать его не стану. Инструментов нет, да, и жрецы Анубиса мне не простят. Только там, в храме, дозволят внутренности проверить. — Но по внешним признакам удастся сказать наверняка? — девушка взяла необходимое, покрепче ухватившись за дощечку, на которую уже положила лист, чтобы писать было удобнее. — Постараюсь, — отозвался лекарь. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и приступить к работе. Только в тот момент, когда взгляд его сменился, став серьёзным, дотошным и сосредоточенным, Кирена осознала: ему тоже непросто осматривать тело Исмана. Македонянин, хоть и не успел сблизиться с погибшим достаточно, чтобы испытывать ужасные страдания от его кончины, всё же привязался к своему новообретённому ученику. Они провели совсем немного времени вместе, но даже слепец бы понял: названый брат Эвтиды был счастлив обрести такого наставника, а Ливий был горд своим подопечным, — видимых повреждений на коже нет. Глухой, отрешённый голос зазвучал в доме, и писарь, вторив ему, принялась выводить иероглифы. Не упускала ни единого сказанного слова, составляя, пожалуй, самый подробный отчёт, на какой была способна. — Нет следов удушья. Борьбы, — мужчина приподнимал руки усопшего, наклонял в сторону его голову, отодвигал одежду. Теб за тебом осматривал тело, ища подтверждение догадкам шезму, — травм тоже не вижу. В лёгких наверняка вода, но точно скажут нам только жрецы. Он умолк через некоторое время, изучив всё, что было доступно его взору, и комната погрузилась в удушливую тишину. Даже без вердикта именитого лекаря, Кира сознавала, что чаяния её пошли прахом. Ему не надо было ничего говорить, ведь она и сама всё видела и слышала. «Будь это убийство, то хоть что-то Ливию удалось бы найти. Если бы напали со спины, насильно удерживали под водой, то Исман бы сопротивлялся, цеплялся бы за жизнь. Это было бы видно. Если бы по голове ударили, то...» Она перевела взгляд с трупа на молодого человека, задумчиво глядевшего на погибшего ученика. Рукой он подпёр подбородок, то и дело хмурился, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь, что мог бы пропустить при осмотре. В редкие моменты подавался вперёд, проверял, но раз за разом лишь убеждался: к собственному сожалению, всё указывало на то, что юноша по своему желанию покинул этот мир. — Не вижу я ничего, что подтверждало бы..., — македонянин тяжело вздохнул и повернулся к черномагу, — извини, госпожа, но иного не скажу. Никто не скажет. Нет эпистату смысла искать виновного в его смерти. В доме воцарилась молчание, нарушать которое казалось чем-то неправильным, оскверняющим хрупкие, только что порушившиеся надежды юной девушки. Ливий заметил, как лишь на мгновение в глазах её мелькнула горечь принятия. Она, конечно же, и без его слов обо всём догадалась — достаточно умной, сообразительной была, чтобы не сделать этих простых выводов — однако услышать страшный приговор было сродни вонзённому в сердце кинжалу. — Сообщу охотникам, — вытирая ладони влажной тряпкой, произнёс лекарь, — обещали помочь переправить его в храм Анубиса. Командиру вашему сама обо всём расскажешь? — Да, сама... Благодарю, — Кирена натянуто и совершенно неискренне улыбнулась, что, разумеется, не могло скрыться от внимательного взгляда её собеседника. Он, впрочем, ничего не сказал об этой наигранности, прекрасно понимая, что переполняют писаря сейчас исключительно печаль, да боль. — А... Эвтида... Как она? — спросил молодой человек донельзя аккуратно: то ли боялся услышать нечто плохое о новоиспечённой подруге, то ли не хотел, чтоб шезму чего лишнего о нём подумала. — Разбита, — она пожала плечами, будто подопечная её могла как-то иначе отреагировать на смерть брата, пускай и неродного, — не ест, не пьёт, не говорит. Лишь молчит и засыпает иногда, но не на долго. Ливий отвернулся и поджал губы, немного нахмурившись. Подобного ответа он и ожидал: Эва, в его представлениях, была хоть и эмоциональной, довольно колкой, но всё-таки жутко ранимой, особенно когда дело касалось близких ей людей. Наверняка, приключись с кем-то из её приятелей беда, она бы немало волновалась и переживала за них, места бы себе найти не могла. А уж после случившегося... — Если лучше ей не станет, пускай эпистат за мной пошлёт, — проговорил лекарь, вновь посмотрев на черномага, — попробую помочь как-нибудь милой госпоже. Затем он вышел, оставив Киру в одиночестве. Вернее, почти в одиночестве, ведь покойников эта девушка, как все прочие, не воспринимала за пустоту или какой-то предмет. Работая с ними и их Ка, она давно привыкла видеть в них собеседников, пускай те и не всегда могли ответить, как, например, сейчас. Связаться с Исманом столь скоро после его гибели ей бы не удалось, как бы ни старалась. И хоть соблазн был велик, шезму не собиралась даже пробовать: во-первых, в неудаче уверена была, а во-вторых, рисковать ради подобного под носом у Мемфийского и целой своры охотников уж слишком глупо. — Как же так вышло? — тихо спросила Кирена, подойдя ближе к бездыханному телу. Её взгляд смягчился, будто смотрела она сейчас не на усопшего, а на Эвтиду — та же нежность, забота и желание защитить плескались в её глазах, — почему ты был там, Исман? Нашли тебя только утром, а так рано никто из поселения не встаёт с постелей. Стало быть, с ночи в Ниле лежал? Но что искал в его водах? Зачем пошёл туда, да ещё и один? Никто бы не смог ответить на её вопросы. Уста юноши на веки запечатала ледяная длань смерти, оспорить решение которой не вышло ещё ни у одного человека, сколь бы могущественным он ни был. Всё, что могла сейчас делать девушка, так это сотрясать воздух бесплотными домыслами, да мучиться догадками, пользы от которых не прибавлялось ни на дебен. — Не сам это сотворил, знаю, — продолжила она, легко коснувшись пальцами тёмных, уже высохших прядей бывшего лекаря, — но кто так поступил с тобой? И за что? Неужто навредил кому? Или увидел, что не должен был? Предположения роились в её голове, словно мухи над сладким, манящим десертом. Убеждённая в убийстве Исмана, черномаг подбирала наиболее вероятные причины столь ужасного преступления. Лишить жизни самого обычного, ничем не примечательного юношу могли только те, у кого на то были самые серьёзные и веские основания. Вот только не вязался этот вполне логичный вывод с тем, где именно решили умертвить его — в непосредственной близости к поселению, кишащему охотниками. Кто был столь безумен, чтобы отважиться на подобное? — Исфет... Если бы ты ответил... Рассказал бы, что с тобой сделали... — С кем говоришь, Неферут? — за спиной раздался строгий, властный голос, обладатель которого, видно, отодвинул в сторону всё прежнее сочувствие и беспокойство, испытываемые к Кире, и решил, как и прежде, подкрасться абсолютно незаметно. Шезму вздрогнула, даже не попытавшись скрыть испуг, и обернулась, встретившись взглядом с эпистатом. Тот, стоя на пороге дома, смотрел на неё с явной укоризной и подозрением, бесплотным огнём горящими в его глазах. — Господин, — она поклонилась, затем чуть небрежно махнула в сторону тела, — с ним и говорю. Других собеседников у меня здесь нет. — С покойным? — светлые брови мужчины приподнялись в неискреннем изумлении, и он подошёл ближе, остановившись в двух шагах от писаря, — знаешь, что тем беду на себя накликать можешь? — От чего же? — девушка же, напротив, удивилась вполне по-настоящему, будто бы и маску притворства свою не надевала, — мало ли людей обращаются к умершим? Матери, плачущие о своих детях, мужья, хоронящие жён, и жёны, отправляющие в последний путь мужей. Каждому хочется последнее слово сказать, даже зная, что ответить им никто не сумеет. — Или сумеет, если черномага о помощи попросить, ведь так? — он нахмурился и, скрестив руки на груди, принялся испытующе глядеть на собеседницу, словно только и ждал, когда та оступится. Кирена не была ни в настроении, ни в состоянии вести уже привычные, полные колкостей диалоги с Мемфийским. Этот день, до конца которого оставалось уж слишком долго, принёс ей и без того немало сложностей, чтобы теперь ещё и с недоверием охотника разбираться. Вздохнув, она едва слышно усмехнулась и мотнула головой, от чего слабо завязанные шнурком пряди волос разметались по её плечам и спине. — Думаете, я одна из них? — спросила шезму, с лёгким прищуром взглянув на Амена, — полагаете, будто пытаюсь связаться с Исманом? Неужто настолько глупой считаете меня, господин? — Глупой — едва ли. Отчаявшейся — вполне, — спокойно ответил он, — а подозревать тех, кто того заслуживает, моя работа, Неферут. — И чем же я заслужила вашу немилость? — писарь ухмыльнулась чуть шире, вскинув левую бровь, — уж не подвела ли вас где, господин? Может, оскорбила или обидела? В этот момент она, разумеется, напрочь позабыла о недавнем казусе, который ещё пару дней назад являлся главной её проблемой. Сейчас о нём и вспоминать-то было смешно. — Убеждаешь, что честна со мной, Неферут? — эпистат подступил на шаг ближе, грозной горой нависая над хрупкой подчинённой, — не лгала мне, не обманывала? Для порядка Кира и в правду решила поворошить в мыслях все их разговоры и встречи, дабы убедиться в последующих словах: знакомство, беседа в храме в тот же день, на рынке, в коридоре, когда Эвтида с заказа возвращалась, перед отъездом, потом уже здесь, в Фивах... Каждую свою фразу хранить в голове она бы не смогла, однако была уверена, что... — Нет за мной такого преступления, — твёрдо сказала девушка, — быть может, не упоминала о чём, но то нечаянно, а не нарочно. И даже сейчас она была честна. Умалчивание или прямой уход от ответа враньём назвать никак нельзя — неоспоримый факт. Разумеется, это всё хитрость и уловки, однако можно ли за то её судить? В стремлениях спасти собственную жизнь любые средства хороши. — Играешься всё, Неферут. Должно быть, считаешь, что гнев мой тебя не коснётся, будто милосердие к тебе проявлю. Но не обманывайся на мой счёт, — одна из рук Амена опустилась на клинок, извечно покоившийся на поясе. Пальцы сжались, готовые в любой момент извлечь смертоносное оружие и направить его на врага. Подобного жеста стоило бы испугаться или хотя бы уделить ему внимание, ведь угроза сейчас становилась не иллюзорной, витавшей где-то над головой черномага, а вполне реальной — не та интонация или слово, и сталь окропиться её кровью. Однако вопреки здравому смыслу, Кирена лишь на миг взглянула на сомкнутую вокруг рукоятки ладонь, а затем, буквально опровергая недавнее утверждение по поводу собственного ума, сделала шаг навстречу мужчине. — Вот она я, господин. Перед вами, — ухмылка на лице её сменилась мягкой, покорной улыбкой. Руки развелись в стороны, предоставляя охотнику идеальную возможность убить её прямо здесь и сейчас, — уж коли чем вынудила озлобиться вас столь сильно, то приму вашу волю безропотно. Знаем же оба, что жизнь моя всецело в вашей власти. Мемфийский видел, какое пламя плясало в её глазах. Подобного не бывало у тех, кому выносили смертный приговор. Его невозможно было встретить у отчаявшихся, загнанных в угол, настигнутых преступников. Это искры азарта, плясавшие в предвкушении чего-то столь будоражащего, что даже всякая осторожность безвольно отступала перед ними. Такой взгляд с лёгкостью путался с помешательством, но в отличие от лишённых рассудка, люди, вошедшие в раж, отдавали себе отчёт в каждом своём действии и слове. «Она не боится меня», — подумал эпистат. Мысль странная, почти отрезвляющая, но от того не менее поразительная, — «не дрожит, не молит о пощаде, а... Словно ждёт моего хода» Он нахмурился, сцепив зубы, а рукой сжав плотнее эфес укороченного меча. Амен знал, как исполнять возложенное на него фараоном предназначение, пожалуй, даже лучше всех остальных охотников. Ему с лёгкостью удавалось распознавать ужас, который лишь при упоминании его имени испытывали все, кто осмелился практиковать магию вопреки указу правителя. Он был уверен в том, как будет вести себя каждый из шезму, давно обучившись просчитывать все их возможные шаги. Но эта... «Кто же она? Черномаг? Или обычный писарь?», — разум его равно поддерживал оба этих предположения, заставляя мужчину разрываться меж ними, пока стоявшая напротив девушка продолжала без намёка на испуг смотреть на него, мягко улыбаясь, словно дразня. — В моей, — он согласно кивнул и ослабил хватку на оружие, — и не забывай о том, что распоряжаться ею могу так, как пожелаю. Дай мне лишь намёк, что причастна к запретному ремеслу, и я покажу тебе, какую волю будешь вынуждена принять. Угрозой сочился голос Мемфийского, но в тени её колебалась надежда — вера в то, что Кирена в подобном не повинна. — До конца дней своих не забуду, — голова её склонилась так низко, как никогда прежде, словно не жест почтения она исполняла, а смиренно соглашалась на мрачную, полную жестокостей судьбу. Смерив взглядом Киру, эпистат кивнул в сторону исписанных ею папирусов и сменил тему столь легко и непринуждённо, будто бы не намеревался мгновениями назад приставить холодный клинок к шее подчинённой: — Что лекарь сказал? Выпрямившись, шезму заметно посерьёзнела: стёрла с лица улыбку, да, и из глаз пропал тот огонёк азарта, завороживший мужчину. Даже тон её стал блёклым, словно исчезли все краски из него. — Убеждён, что сам с собой это сделал, — тихо ответила она, следом добавив, — нет на теле ни ран, ни следов борьбы. Ничто не указывает на... Убийство. Амен сощурился, посмотрев сначала на собеседницу, а затем и на тело Исмана. — Но ты говорила, что он подобного никогда не совершил бы, — произнёс мужчина, — неужто могло что-то толкнуть его на такой отчаянный шаг? — Сомневаюсь я в том, господин, — девушка мотнула головой, — быть того не может, чтобы он по доброй воле себя жизни лишил, — она проследила за его взглядом, тоже переведя внимание на усопшего, — верю, что Ливий дело своё знает. Не ошибся при осмотре — детально проверил всё, ища хоть какой-то след. Однако не могу согласиться с ним, сколь бы хорошим и именитым лекарем он ни был. Мемфийский не спешил отвечать, обдумывая и новые сведения, и слова черномага. Как человек, следящий за исполнением законов, он обязан был руководствоваться неопровержимыми фактами и доказательствами, а не полагаться на собственные чувства или ощущения. В поиске убийцы эмоции ему не помогут, а вот холодный расчёт — вполне. Вот только сейчас не мог он, как и писарь, принять вполне логичные умозаключения за истину. Не мог или не хотел. — Принеси отчёт. Погляжу, что этому Пеллийскому удалось найти, — эпистат вытянул руку, чуть пошевелив пальцами, как бы подгоняя писаря. Та не стала заставлять себя ждать и быстро исполнила его просьбу. Пробежавшись глазами по иероглифам, мужчина коротко кивнул, после чего вновь взглянул на Кирену, — возвращайся к Эвтиде. Сменяйте друг друга, есть не забывайте. Для вас пока никаких поручений не буду подбирать. Сказав это, он развернулся и не спеша покинул дом. Кира, впрочем, тоже задерживаться не стала: обернулась, посмотрев на Исмана лишь миг, а следом устремилась прочь, оставляя покойника в подходящем ему отныне одиночестве.***
Следующие три дня тянулись мучительно долго, не принося с собой ни изменений, ни каких-либо ободряющих новостей. Эва по-прежнему отказывалась говорить, есть и пить, всё больше становясь похожей на живой труп: стали проглядываться впалости, в основном, на щеках и в области ключиц, кожа неестественно побледнела, под глазами появились тёмные круги, а кожа покрылась налётом пыли и грязи. Девушка лежала, изредка меняя положение, то проваливаясь в сон, то вновь от него пробуждаясь. Никакие и ничьи уговоры на неё не действовали: сколь бы не старался Реммао, Рэймсс, даже Дия с Кирой — никакого с того толку не было. Негласная её наставница всерьёз опасаться начала за самочувствие юной шезму, ведь долго в подобном состоянии продержаться она бы не смогла. Погибнуть от истощения — дело нехитрое и до смешного простое. Потому, не заметив улучшений и на третий день отправилась к Амену, памятуя о предложенной Ливием помощи. Привычный стук в дверь и последовавшее за ним разрешение позволили писарю войти в обитель эпистата. Тот, лишь недавно закончив с обходом близлежащих территорий, вернулся в прохладное жилище, спрятавшись от жгучего солнца. Сидя за столом, он жадно пил из глиняной кружки лишь слегка тёплую воду, явно всё ещё страдая от жары. — Хотела чего, Неферут? — спросил Мемфийский, даже не повернувшись к гостье. «По шагам отличать меня научился уже? Слух хороший, впрочем, чего ещё от охотника ожидать?» — Простите, что потревожила господин, — короткий поклон, ставший неотъемлемой частью почти каждой их встречи, — просьба к вам есть. — Какая же? — он бросил взгляд на неё через плечо, но большим не удостоил. С последнего их длительного разговора мужчина старался не заострять на черномаге внимание: то ли пытаясь отогнать неуместную тягу к ней, то ли не желая ненароком убедиться в своих подозрениях. — Как мы ни стараемся, а привести в чувство Эвтиду у нас не выходит, — произнесла Кира, — когда Ливий поселение покидал, сказал, мол, поможет, коли беда такая придёт. Всё же он лекарь, больше нашего разбирается в подобных вещах. Позволите ли послать за ним? На него последняя надежда. Рука, сжимавшая чашу, застыла в воздухе, так и не дойдя до губ Амена. Казалось бы, для столь пустякового пожелания не требуется особых раздумий: ни о чём предосудительном девушка его не просила. И всё же для порядка он решил выдержать хоть и короткую, но всё же паузу. — Хорошо. Скажу Тизиану, чтоб отправлялись за Пеллийским, — ответил эпистат. — Благодарю вас, господин, — искренняя улыбка тронула губы шезму, однако увидеть её Амену было не суждено — он ведь так и не повернулся к писарю.***
По прошествии нескольких часов тяжёлое, мрачное ожидание наконец сменилось радостной новостью, когда из дома, откуда уже давно не слышался ни смех, ни громкие разговоры, вышли двое. Ливий, аккуратно придерживая Эвтиду, помогал той добраться до бани — пришедшая в себя, но ужасно ослабшая девушка, изъявила желание смыть с себя грязь, пот и слёзы последних дней. Подбежавшим её товарищам македонянин строгим и повелительным тоном раздавал указания: какую еду найти, сколько воды для питья подготовить, одежду чтоб принесли, да помогли подруге своей чистоту на теле навести. Столь серьёзным лекаря, пожалуй, все видели впервые, однако спорить никто не стал — уж больно счастливыми были её приятели. Компанию подопечной своей составила Кирена, едва ли не силком отогнавшая Дию прочь. Знала, что та начнёт расспрашивать или же упоминать Исмана, а к таким разговорам Эва явно не была готова. Потому-то во время купания развлекала подругу лёгкими шутками, да ничего не значащими историями, какие только сумела вспомнить и придумать. Затем под бдительным надзором Пеллийского «бедовая», как он сам выразился, госпожа впервые за трое суток поела. После каждой ложки он едва ли не менторским тоном убеждал её не торопиться, тщательно жевать и не впихивать в себя кусок за куском. Стоило отдать должное, обыденно упёртая Эме рекомендациям безропотно следовала. И уже значительно позже, когда Ливий наверняка убедился в удовлетворительном состоянии здоровья девушки, он отпустил непутёвого черномага отдыхать, сам при этом на ночь глядя отправившись обратно в Фивы. Зашедшая проверить Эвтиду перед сном Кира намеревалась исключительно справиться о её самочувствии и скоро покинуть дом девушек — Дие наконец дозволили вернуться в отведённое им обеим жилище, ибо все предыдущие дни умышленно не подпускали к соседке. Опасались, как бы она своими слезами и истериками не спровоцировала ту на необдуманные действия. Онейромант, впрочем, была тише обычного, но лишь потому что, возвратившись, практически сразу погрузилась в сон. — Должна сказать, ты выглядела куда хуже, когда всю ночь с Рэймссом хек хлестала, — шутливо произнесла негласная наставница, подходя ближе к Эве. — Ты припоминать мне об этом долго будешь, да? — улыбка, растянувшаяся на лице младшей из шезму, была вымученной и слабой, однако её появление уже о многом говорило. — Не долго, всего-то каких-нибудь... Пару лет? — Кирена усмехнулась и, наскоро оглядев подопечную, добавила, — пришла проведать тебя, но ты, как вижу, утомлённая. Поспи подольше, если выйдет. На утро Амен никаких поручений нам не готовил, так что свободны будем. Кивнув, она уже намеревалась отправиться к себе, как вдруг Эме окликнула её. — Погоди! — в голосе её прорезалось плохо скрываемое отчаяние, — что... Скажи мне, что с Исманом? Вы узнали? Кто это сделал? За что? И зачем? Сердце Киры неприятно кольнуло. Этот разговор ей хотелось оттянуть хотя бы до следующего дня, если не дольше, ведь, по словам Пеллийского, неясно было, как отреагирует рассудок Эвтиды на далеко не радостные новости. И хоть понимала она, что лекарь прав, точно так же сознавала: подруга её не отступится и правды добьётся. — Уверена, что сейчас об этом знать хочешь? — повернувшись к ней, спросила черномаг. — Да, — та кивнула, — найти хочу того, кто убил Исмана. Ни перед чем не остановлюсь, но до истины докопаюсь. Поможешь мне или нет — неважно. Всё равно... Эва всё распалялась и распалялась — того гляди, вскачет и пойдёт в ночи рыскать виновника. И ведь может — никто в этом и сомневаться не смел. — Упрямая, — тихо вздохнула Кирена и подошла ближе, следом усевшись на постели Эме, — обещай, что не станешь без моего ведома ничего делать. — Я не... — Обещай, — настойчиво повторила девушка, взяв подопечную за плечи, — Эвтида, я всецело на твоей стороне. Как и ты, хочу во всём разобраться. Помогу, направлю, проведу, куда потребуется. Но коли творить станешь, что вздумается, у обеих проблемы начнутся. Потому дай мне слово. Приятельница её умолкла, но размышляла над требованием недолго — лишь несколько секунд потребовалось, чтобы принять твёрдое, окончательное решение: — Клянусь собственной жизнью. Коротко усмехнувшись, Кира устроилась поудобнее и начала свой рассказ...
