История одного долга

      Маленькая комната, освещаемая единственной, тускло горящей лампой, хранила в себе до ужаса отвратительный, не перебивавшийся ничем запах сырости, пота и страха. Здесь не было окон, способных привнести снаружи свежий и чистый воздух, а внутрь вела лишь одна дверь — та, через которую приходили мучители, до остервенения хорошо знавшие своё дело. В центре помещения находился стул — самый обычный и неприметный. Разве что бросались в глаза явно отсутствующие изначально детали — дополнительные перекладины, необходимые для того, чтобы тот, кому было отведено это "почётное" место, ненароком не сломал его во время пыток. Впрочем, для нынешней гостьи подобный исход казался скорее несбыточной мечтой, чем осуществимым желанием. — Упрямиться нет смысла, — произнёс Мемфийский, словно статуя застывший напротив измученной девушки. Пока что на её теле не было ни единого пореза, синяка или ссадины. Пока что, — ты расскажешь нам то, что мы желаем знать. Но лишь от тебя одной зависит, сколько мучений ты испытаешь, прежде чем заговоришь.       Она с трудом заставила себя посмотреть на мужчину. Картинка перед слипавшимися глазами размывалась, а силуэты теряли чёткость, сливаясь в неразборчивые, многоцветные пятна. Дия не спала всю ночь: стоило ей только сомкнуть веки, как сразу же кто-то из приставленных к ней охотников, тормошил онейромантку, не позволяя окунуться в манящее небытие. Её окатывали ледяной водой, нарочно даря бодрость и отгоняя сонливость прочь. Изматывали, ослабляли, делали разум ещё более подавленным. Всё, лишь бы от переутомления она заговорила. — Это ты украла переписку с фараоном и расписание обходов и караулов, — продолжал эпистат, — для чего тебе это понадобилось?       Черномаг нахмурилась и склонила голову к груди. Она понимала, что отвечать рано или поздно придётся: не сейчас, так потом. И зверь этот в человеческом обличии прав — лишь от неё зависит, сколь много страданий прежде ей придётся вынести. Вот только думать и выбирать то, что можно говорить и что нельзя, девушка не могла. Старалась, напрягала каждую частичку своего сознания, но не могла. Мысли утекали из её пальцев, словно мелкие песчинки, отказывающиеся подчиняться людской воле. — Для. Чего, — настойчиво повторил эпистат, чётко разделяя каждое слово. Голос его сохранял строгость, но не звучал угрожающе, словно мужчина собирался сей же момент прибегнуть к более жестоким методам. Он не был любителем пыток и не испытывал ровно никакого удовольствия, наблюдая за мучениями своих жертв. Ему куда больше хотелось услышать правду сразу же, а следом попросту отправить шезму на казнь. Без лишней крови и безжалостных способов выудить эту самую истину из преступницы. — Я... Я ничего не крала, — тихо ответила Дия, — не брала ничего. Это не я.       Амен бросил косой взгляд на Тизиана, и тот, сделав шаг к пленнице, грубо схватил её за волосы и потянул назад, заставляя запрокинуть голову. — Не ври мне, — сказал Мемфийский, подступая ближе к онейроманту и склоняясь над ней, — я знаю, что это сделала ты. Мы нашли и переписку, и расписание в твоих вещах. Не упирайся. — Это...не...я, — отрывисто произнесла она.       Охотник тихо фыркнул и, закатив глаза, отошёл обратно. Он видел, сколь трудно было черномагу сосредоточиться, сколько сложностей ей доставляет даже этот, казалось бы, простой разговор. Отсутствие отдыха, голод, невозможность долгое время сменить положение, в котором та вынуждена была находиться, будучи привязанной к стулу по рукам и ногам — хорошая смесь, чтобы изнурить любого. И самые стойкие не всегда были способны справится с таким давлением. — Значит, отказываешься говорить? — бровь командира вскинулась, придавая выражению лица его нескрываемый скептицизм, — ты ведь понимаешь, что проведёшь здесь столько, сколько потребуется? У нас есть доказательства и есть причины. От тебя лишь нужно признание. И, поверь, — он позволил губам своим растянуться в гадкой, бессердечной ухмылке, — мне неважно, как долго ты будешь упираться. Как много времени придётся потратить. Я добьюсь своего, желаешь ты того или нет.       Развернувшись, эпистат быстро вышел из помещения, а следом за ним Дию в одиночестве оставил и Тизиан. Для них всё происходящее было не в новинку: уж скорее отточенная до совершенства постановка, где всё идет согласно сюжету, а им самим остаётся лишь играть определённые издавна роли.       В начале жертву изводили: не позволяли засыпать, лишали воды и еды, вынуждали пребывать в неудобном положении. Благодаря этому копилась усталость, избавиться от которой не выходило. Следом начинались разговоры — без особого давления или нанесения физических увечий. Пленнику лишь доступно объясняли, что от него хотят и как он может прекратить свои страдания. Всё это повторялось по кругу: беседы чередовались с кромешной тишиной, а следом за ней вновь начинались расспросы. Час за часом, а, порой, и день за днём человека изнуряли, доводили до исступления и потери рассудка, всё ближе подталкивая его к тому, чтобы он сдался и раскололся. Однако встречались и более крепкие преступники, продолжавшие противиться, несмотря ни на что, но и на таких находилась управа: охотники попросту применяли на них куда более жестокие и беспощадные способы дознания. Переломанные пальцы, ноги или руки — самое безболезненное, что было в их огромном, пожалуй, неисчерпаемом арсенале пыток. «Боги, если я... Если открою им всё, они... Исман, почему ты оставил меня? За что бросил и обрёк на такую судьбу? Кто убил тебя? Кто забрал тебя у меня? Кто этот злодей?... Что теперь будет с Эвой, Рэймссом, Киреной, Реммао? Их тоже будут мучить. По одному затащат сюда, станут допрашивать... Отец мой наверняка бы ужаснулся, узнав, что со мной сталось», — путаница в сознании девушки усугублялась всё больше. И то уже было не влиянием ибоги, а её собственным утомлением, — «надо предупредить... Если меня ищут, может, догадаются?... Сколько я уже здесь?... Исфет, глаза закрываются...» — Не спать! — гаркнул подчинённый Амена, да так, что Дия непроизвольно вздрогнула. Он стоял прямо рядом с дверью, лишая шезму даже призрачной надежды на побег. Впрочем, тугие верёвки, коими она была привязана к стулу, не позволяли ей и лишнего движения сделать, что уж говорить о том, чтобы встать, да попытаться выбраться отсюда.       Голова онейроманта опустилась, но веки она старалась держать открытыми, что было весьма непросто. Стараясь не окунаться в сладкую, манящую дремоту, она рассуждала про себя, но и это давалось с трудом.

***

      Спустя время снаружи послушался шум, а затем в помещение вошёл эпистат, о чём-то негромко переговариваясь со своим верным помощником. Их пленница хоть и находилась в пограничном меж сном и бодрствованием состоянии, всё же была способна уловить обрывки фраз: — ...она и тот мальчишка... — ...другие... — ...знаю...Эвтида...Кирены...не... — ...остаётся только... «О чём они? Исфет, не могу... Разобрать бы, но... Кажется, Амен говорит, что-то об Эве и Кире... Может, что наверняка знает...»       Дия не успела до конца провести эту логическую цепочку, как ощутила поток воды, полившийся на её голову. В сравнении с тем, насколько душно и жарко было в комнате, струи казались ледяными, пробирающими до самых костей. Шезму вздрогнула, встрепенулась и тут же полностью широко распахнула глаза, дёргано мотая головой и отплёвываясь от капель, лезших в нос и рот. — Сознаёшься ли ты в том, что сотворила? — Мемфийский начал, как и во все прошлые разы, без предупреждения. Не дал ни возможности прийти в себя, ни шанса толком поразмыслить над ответом. — Я не..., — начала было черномаг, но её попытку солгать прервали резкой и хлёсткой пощёчиной. — Слышали мы твоё вранье, — произнёс эпистат, проводя пальцами по ладони, которой только что ударил девушку, — и устали от него. Говори правду, пока ты ещё способна это делать.       Голос его сменился. Если раньше в нём отчётливо слышалось непоколебимое спокойствие, благородное дозволение избежать мук, то теперь таилась угроза. Громкое обещание: пытать до тех пор, пока пленница его не расколется.       Девушка поджала губы, чувствуя, как горит и покалывает кожа в том самом месте, куда бил Амен. Он явно не приложил всей своей силы, очевидно, опасаясь перестараться, однако для столь нежной и хрупкой особы, выросшей вдали от насилия и жестокости, даже эта пощёчина была крайне болезненной. Впрочем, недостаточно, чтобы развязать язык онейроманту. — Молчишь? — мужчина негромко хмыкнул, оценивающим взглядом скользя по чуть сгорбившейся фигуре Дии, — что ж, это твой выбор. Учти, что криков твоих никто не услышит, и на помощь тебе никто не явится. Ты сама вольна прекратить свои страдания в любой момент.       Мемфийский вновь замахнулся. Раз и ещё один. И ещё. Он был бы и рад прекратить или же поручить это дело Тизиану, который наверняка справился бы не хуже, однако не смел. Ещё в давние времена, когда будущий командир охотников лишь учился своему ремеслу, наставник его изрёк правило, коему требовал следовать неукоснительно: «Тот, кто обвиняет, кто принимает решение о наказании или казни, должен иметь смелость сам свершить их. Если веры в праведное дело наше у тебя на то не достаёт, о высотах достижимых можешь забыть».       Губы шезму, не выдержав, треснули и покрылись мелкими, кровоточащими ранами. Как бы ни старалась пленница отвернуться, чтобы избежать нового удара по и без того истерзанной части лица, но из-за непомерно большой ладони эпистата у неё это никак не получалось. Впрочем, доставалось и щекам, и скулам, и даже носу. Девушка знала, что вскоре удары станут сильнее или же сменятся на что-то более беспощадное и мучительное. Знала и боялась, но всё равно молчала. Она не хотела предавать тех, с кем успела сдружиться. Не хотела подвергать опасности тех, кто помогал ей, спасал и прикрывал перед Реммао. Не хотела прокладывать приятелям дорогу на плаху, куда ей самой уж точно придётся подняться.       Шелест металла резанул слух, вынудив черномага вздрогнуть и открыть зажмуренные от боли глаза. В руках Амена блеснул кинжал — короче того, что он носил на поясе, но длиннее знакомых ножей. Словно не заботясь о реакции пленницы, эпистат нарочито долго рассматривал лезвие, проводил по нему пальцами, убеждаясь, что оно достаточно острое, и лишь после взглянул на Дию. Он прекрасно понимал, что оттягивание этого ужасного момента — когда наступит время пустить в ход клинок — заставляет сердце беспомощной жертвы испуганно сжиматься, а затем начинать колотиться столь быстро и сильно, что если бы не плоть и кости, ему бы наверняка удалось выскочить наружу. Понимал и делал это вполне нарочно. — Сделаем проще, — произнёс Мемфийский, — твоё воровство уже доказано. Если бы ты в нём призналась, то сумела бы облегчить свою участь, но не избежать её. Куда больший интерес для нас представляют твои друзья, — уголки его губ приподнялись в едва различимой ухмылке, — я буду называть тебе их имена, а ты говорить: шезму они или нет.       Мужчина приставил оружие к ладони девушки и коснулся кончиком кожи, пока что не надавливая на неё. — Реммао, — сказал он и выжидающе уставился на Дию. Та молчала, крепко сцепив украшенные мелкими, тонкими ранками губы, будто бы боясь, что признание вырвется против её на то воли. Глядя прямо перед собой, она старалась не смотреть на кинжал, страшась одного только его вида, и запрещала себе думать о боли, что испытает в следующий момент.       Не услышав ответа, охотник, приложив силу, провёл острием по руке, оставляя на ней неглубокий, кровавый след. Видя, как лже-писарь скривилась и сжала зубы в безуспешной попытке сдержать стон, эпистат и сам с трудом чуть не поморщился. От отвращения к самому себе. Угрожать, играть с разумом жертвы, давить на её слабые места, вынуждая признать вину и открыть все таящиеся внутри секреты — это он мог делать с невообразимой лёгкостью. Подобное и впрямь не было таким уж сложным, учитывая, сколько лет его готовили исполнять свой долг. Но даже так: будучи обученным допрашивать и пытать, применять самые разные способы добычи информации, командир охотников за всё время своей службы не навредил ни одному невиновному, ни одному простому, безобидному жителю Египта. Он мог говорить, что казнит кого-то из родных или близких, мог для пущей убедительности заносить меч над не особо болтливыми, но не более того. И, лишь боги знают, как сильно хотелось Мемфийскому пропустить этот ужасающий процесс. Даже лишение жизни на плахи перед лицами столпившихся зрителей вызывало в нём меньше неприязни, нежели столь бесчеловечные методы добычи нужных сведений. — Ещё раз, — произнёс Амен, убирая клинок в сторону, — от тебя требуется сказать либо «да», либо «нет». Реммао черномаг?       Ответом ему послужило молчание. — Хорошо, — он кивнул то ли самому себе, то ли отказу Дии и вновь дотронулся лезвием до той же руки, что уже успел ранить, — от таких увечий ты не умрёшь. И ещё очень долго.       Мужчина был прав. А чего ещё стоило ожидать от того, кого долгое время обучали этому ремеслу? Его наставники хорошо постарались, поведав все секреты столь ужасного дела: не бить по жизненно важным органам, не переусердствовать с травмами головы, следить за тем, чтобы наносимые увечья не привели к смерти, а также давать передышку и изредка поить, дабы преступник, если одумается, смог говорить, а не потерял рассудок. Рекомендации эти мужчина соблюдал с неистовой точностью, то доводя пленницу до видимого предела её стойкости, то оставляя в покое, даруя возможность чуточку прийти в себя. Лишь "чуточку" — меньше, чем на час онейроманту позволяли остаться в благостном и одновременно тягостном одиночестве. Даже надсмотрщик её покидал помещение, зная наверняка, что девушка не уснёт. Попросту не сможет из-за той боли, что переполняла её: изрезанные и кровоточащие руки и ноги, покрытые длинными, тонкими ранами, и усеянное ушибами и ссадинами лицо то и дело пульсировали, не позволяя впасть в спасительную дремоту. «Сколько уже прошло? Сейчас день? Или вечер? Может, ночь?», — ей не дано было знать, как долго она уже здесь находилась. Отсутствие окон, даже малейшей щёлочки, позволявшей увидеть мир снаружи, лишали её такого шанса. В голове же черномага всё перемешалось: она не понимала, что происходило в начале, а что потом, какое увечье появилось раньше, а какое — позже. Всё слилось в единый, отвратительно мучительный клубок, распутать который не под силу было никому. В её голове звучали четыре вопроса: «Реммао шезму?», «Рэймсс шезму?», «Эвтида шезму?», «Кирена шезму?». Беспрерывно. Один за другим. Ничто иное Мемфийского не интересовало, лишь это, — «Я так больше не вынесу... Я...»       За дверью послышались шаги, ознаменовавшие возвращение к страданиям. Дежурившего её охотника, видно, отпустили пришедший командир, да его помощник, но сами внутрь входить не спешили, оставшись переговорить за пределами пыточной. — ...-а спрашивала о ней... — ...неведении... — ...сказала...ошиблись... — ...холод... — ...Реммао и Рэймсс?... — ...но девицы... Эвтиды не уверен... «Кажется, эпистату откуда-то всё известно о нас... Но не про всех, ведь так? И в прошлый... Если правильно услышала, он сомневается насчёт Кирены и Эвы. Может... Может быть...», — думать ей было ещё сложнее, чем прежде, однако усилием воли Дия заставляла себя размышлять. Со своей судьбой она успела смириться, чётко осознав, что путь из этой комнаты для неё проложен только на плаху. Но в руках её была возможность отвести беду от кого-нибудь из друзей. От Киры или Эвтиды, ведь в предположениях об их причастности к тёмному ремеслу Амен колебался, судя по его же словам. — Продолжим, — произнёс Мемфийский, заходя к пленнице. Он сразу же принял из рук Тизиана — молчаливого свидетеля, не вмешивавшегося в процесс — клинок и поднёс его к лицу девушки, — ты знаешь, что я хочу от тебя услышать.       Его взгляд скользнул по истощённому, избитому лицу онейроманта, и на мгновение внутри мужчины пробудилась жалость. Лишь миг, но и его было достаточно, чтобы убрать оружие и подать знак своему помощнику. Тот безмолвно, как и прежде, протянул командиру заготовленную плошку с водой, которую избранник Ра тут же поднёс к окровавленным губам Дии. — Пей, — приказал он.       Отнекиваться или же демонстрировать абсолютно бесполезную стойкость у неё не было сил. Во рту у черномага пересохло ещё несколько часов назад, и не мучиться от жажды ей позволяло только общее отвратительное состояние, да слёзы, смешанные с алыми струйками, изредка попадавшие на язык. Она жадно припала к бортику чашки и сделала несколько глотков, смачивая саднящее от криков и стонов горло. — А теперь, — эпистат отставил в сторону посуду и взял с небольшого столика щипцы. Об их предназначении оставалось лишь догадываться, но пугающая мысль, для чего те были нужны, успела образоваться в разуме Дии, — отвечай. Реммао шезму?       Она бы хотела продолжить молчать, в самом деле хотела. Ей было мерзко от необходимости предавать своих друзей и своего наставника, но правда была такова: её тело уже достигло своего предела. Онейромант чувствовала, как с каждой новой открывшейся раной из неё вместе с кровью вытекает и жизнь. Знала, что ей суждено погибнуть, и желала лишь одного — чтобы всё это скорее закончилось. Принятие собственной судьбы сделало её апатичной, безразличной ко всему, что происходило в темнице. Постепенно ей становилось всё равно на то, что ещё захочет с ней сотворить Амен. Лишь бы не было так больно. Лишь бы дали поспать. Лишь бы... Очутиться на полях Иалу и встретиться там с Исманом. — Да, — тихо отозвалась девушка. — Рэймсс шезму? — продолжил Мемфийский. — Да, — тем же тоном проговорила черномаг. — Кирена..., — мужчина ощутил, как что-то внутри него сжалось в этот самый момент. Он понимал, что в этот раз услышит ответ, и предчувствие этого было поистине ужасным. Охотник до сих пор надеялся, и за то невероятно корил себя, что Кира окажется простым писарем, не причастной к преступлению закона, изданного фараоном, — ...шезму? — Да, — одно слово, и он ощутил, как сердце его предательски сжалось. Ему не дозволено было испытывать подобные чувства к врагу. От него требовалось ненавидеть, жаждать пленить, да казнить за все деяния, кои она совершила. И всё же вопреки правилам и законам, ему стало больно. — Эвтида шезму? — без выдавшей бы его паузы спросил охотник.       Дия промолчала, поджав губы. Она сглотнула и изобразила приступ кашля, что, учитывая её состояние, вышло крайне неправдоподобно.       Амен коснулся щипцами ногтя на указательном пальце пленницы и сжал его между железными пластинами инструмента. — Эвтида шезму? — повторил он.       И вновь тишина. Сцепив зубы, охотник вынудил себя сдержаться, не перейти на крик от несправедливости, только что разыгравшейся перед ним. Свою старшую подругу, почти наставницу эта девчонка выдала, даже не подумав, а младшую, взбалмошную, от которой проблем столько, что и не вообразить, покрывала? — Эвтида. Шезму, — в третий раз произнёс Мемфийский, начиная тянуть на себя щипцы.       Дия зажмурилась, запрокинула голову, попытавшись не дать крику подняться из груди к губам и выскользнуть наружу, но боль, пронзившая её в следующий миг, обрушила все планы. Онейромант скрючилась, отчаянно и безуспешно борясь с пульсацией в кровоточащем пальце, стараясь отвлечься на что-нибудь, но не сумела. Вопль, вырвавшийся из неё, прокатился по комнате и затих так же внезапно, как и начался, сменившись тихими всхлипами и стонами. Разум её не был способен зацепиться хоть за какую-нибудь, даже самую глупую мысль, заставляя хозяйку свою и дальше пребывать в этом кошмаре. Обрывки воспоминаний всплывали и тут же таяли, растворяясь и раз за разом возвращая девушку в ужасающую действительность. — Эвтида шезму?! — требовательно продолжал эпистат, подводя инструмент к следующему, ещё не выдранному ногтю.       Черномаг ещё плотнее сжала губы, противясь ответу, но вскоре была вынуждена их разомкнуть, дав возможность крику, пропитанному болью, вновь заполнить помещение. — У тебя осталось восемь попыток, — предупредил её Амен, берясь за третий палец, — Эвтида шезму? — Нет, — тихий, едва слышимый шёпот донёсся до него. Голова Дии опустилась, в то время как грудь часто, но рвано вздымалась. На лбу и шее проступили крупные капли пота, ручьём стекавшие по грязной коже и впитывающиеся в испачканную одежду. Локоны — некогда прекрасные, вьющиеся и объёмные — ныне представляли собой всклокоченную массу. Усталый, истощённый вид не оставлял никаких сомнений — большего пленница попросту не выдержала бы. Если не сойдёт с ума, то совершенно точно не сумеет оставаться в сознании достаточно долго.       Эпистат отстранился, убирая в сторону щипцы. Он получил свои ответы, и хоть и не был до конца уверен в последнем, однако продолжать не мог. Держать эту девицу здесь ещё один день шло вразрез с его планами, а выбивать из неё признания и дальше могло оказаться чересчур рискованно. «Если и солгала, то узнаем об этом от остальных», — подумал мужчина, — «хоть от Эвтиды и впрямь не веет тем холодом, однако проверить не мешает... Кирена всяко тоже не источала того же, что я ощутил от Реммао и его брата. Так что...»       Он повернулся к Тизиану, указывая тому на выход, и как только дверь за их спинами закрылась, заперев усталого, едва не проваливавшегося в спасительный сон онейроманта, произнёс: — Прикажи готовиться. Завтра её ждёт казнь.       Помощник кивнул и, поравнявшись с командиром, спросил: — Что с остальными делать? Схватить? — Нет, — Мемфийский качнул головой, — напугаем — сбегут. Пусть глаз с них не сводят ни до, ни после казни. Если даже покажется, будто что-то задумали, сразу доложите мне. — Понял, — отозвался охотник и поспешил к подчинённым, дабы предупредить их. «Кирена тоже черномаг...», — думал Амен, направляясь к своему дому, — «от чего же я не чувствовал от неё холода? И от Эвтиды... Если сравнивать, то от старшей всё же веет его толикой, в то время как с младшей... Хм. Что-то похожее было и с ним... Нет, стоит убедиться наверняка»       Оставленная в одиночестве Дия не погрузилась в дремоту, как предполагали её мучители. У неё был план. Глупый и наивный, но план. Он мог не сработать, всё могло пойти наперекосяк, но у шезму не было иного выбора. Пускай онейромант и могла ошибаться в своих выводах, пускай у неё могло не хватить сил, но это был единственный шанс предупредить подругу. Только так она могла дать ей знать, что эпистат — благословенный избранник Ра — владеет какой-то силой, которая позволила ему наверняка опознать во всех них, кроме Эвы, последователей запретного пути. Она обязана была передать ей эту весть. И неважно, какую бы цену за это заплатила...

***

      С самого утра в поселении было неспокойно: снующие туда-сюда охотники, не отвечавшие ни на один из заданных им вопросов, подозрительное отсутствие Амена и Дии с ним в придачу, подготовка сразу всех повозок и тягостная, удушающая атмосфера, окутавшая жителей далеко не из-за жаркой погоды. Никто из шезму и представить не мог, что послужило причиной столь резкой смены общего настроения, однако догадки у каждого уже имелись. Слишком странной казалась внезапная пропажа подруги, которая, по словам Тизиана, весь прошлый день помогала эпистату. — Так помогала, что даже на ночь не явилась? — прошептала Эвтида, хмуря брови, — не верю я в эти россказни! — Я слышал, что им ещё вчера приказали к чему-то готовиться, — также негромко ответил Рэймсс. — К чему? — брови девушки поползли наверх, но затем тут же свелись к переносице, — неужто к казни?       В воцарившемся молчании пара юнцов перевела взгляды на своего наставника, сидевшего вместе с ними за одним столом. Тот, отправив в рот очередной кусок яблока, повернул голову к подопечным и, чуть сощурившись, произнёс: — Я пытался узнать, что с ней и где она, но мне ничего не рассказали.       Тон его голоса был полон лёгкой тревоги, столь явно указывающей на беспокойство об ученице. И всё же, не изменяя себе, Рем оставался собранным и сосредоточенным, словно и впрямь размышлял о том, как им быть и что делать в сложившейся ситуации. Своим напускным волнением он с лёгкостью мог бы обмануть и Рэйма, и Эву, но уж точно не Киру, пристально следившую за ним с самого начала дня. Она ни на миг не верила в случайное исчезновение приятельницы — уж больно странно всё это выглядело. Если онейромантка и натворила что, то едва ли оставила за собой достаточно следов, способных привести охотников именно к ней. Пускай и была она не столь дальновидна и изворотлива, а разум её угнетался ибогой, всё же без чужой помощи Мемфийский не сумел бы её в чём-либо обвинить. — Нам стоит решить, как поступать, если Дию действительно схватили, — произнесла Кирена, продолжая неотрывно смотреть на Реммао, — сомнительно, что она под пытками не раскололась и не выдала всех нас. — Хочешь сказать..., — у Эме округлились глаза, стоило ей на миг задуматься о возможных страданиях подруги, — ...эпистат её пытал? — А как, по-твоему, он и ему подобные получают признания? — сузив глаза спросил старший черномаг, — их не остановит, что перед ними девушка или старик. Подобным псам всё равно, кого мучить.       Младшая шезму в ужасе уставилась в деревянную поверхность стола, отгоняя от себя мрачные мысли и донельзя пугающий сон, который увидела сегодня ночью. Она собиралась поведать о нём как раз перед завтраком, но не успела — наставник присоединился к их небольшой группе слишком быстро. От чего-то делиться подобным с ним ей совершенно не хотелось, потому теперь Эвтида выжидала удобного момента, когда удастся остаться с некромантами наедине. — Писари! — громко крикнул подходящий Тизиан. Он тоже казался собраннее обычного, как и все подчинённые Амена, — вы все сейчас же отправляетесь в Фивы. — Зачем? — недоумённо поинтересовался Рэймсс, поворачиваясь к мужчине, — случилось что? — На месте узнаете, — коротко ответил заместитель командира отряда и, окинув пристальным взором сидящих за столом, указал в сторону готовых к отправлению повозок, безмолвно намекая, что дважды им повторять приказ никто не собирался. — Идите, — сказал Реммао, поднимаясь со своего места, — я вскоре нагоню вас.       Стоило ему отдалиться на достаточное расстояние, как Эва, резко подавшись вперёд, привлекла внимание товарищей и шёпотом заговорила: — А есть какой-то способ проникнуть в сон, будучи при этом не рядом с человеком?       Кира приподняла брови, удивлённая вопросом подопечной, и уже собиралась ответить, как вдруг голос подал Рэйм. — Это возможно, но в исключительных случаях, — произнёс он, — на такое достанет сил лишь опытному черномагу... Или же поистине одарённому, что встречается нечасто. — К тому же, знания о подобном не передаются от наставника к любому своему ученику, — добавила их старшая приятельница, — только тем, хотя, вернее будет сказать, тому, в ком разглядят талант. А почему ты спрашиваешь? — Потому что..., — услышав объяснения, Эме уже не была так уверена в том, что ей явилось минувшей ночью, но всё же, коротко обдумав, решила не утаивать казавшиеся важными сведения, — Дия...вроде бы пыталась меня о чём-то предупредить. Я видела её во сне.       Ошеломлённые некроманты не сразу нашлись, что сказать на это внезапное заявление. Хуже всего, пожалуй, возвращение контроля над нахлынувшими эмоциями далось Рэймссу: для того шоком были не только таившиеся в онейромантке склонности к столь сложному виду выбранного ею ремесла, но и то, что Эвтиде могло что-то присниться. Подобное не укладывалось в голове, однако обвинять подругу во лжи он не только не спешил, но и не собирался вовсе, понимая, что врать та в такой ситуации точно бы не стала. — О чём она пыталась тебе рассказать? — нахмурившись, спросила Кирена. — Что эпистат... Владеет каким-то даром, благодаря которому точно может узнать: черномаг перед ним или нет, — слегка дрожащим голосом ответила Эва, — во всяком случае, так я поняла из того, что сумела услышать. И, кажется, было что-то ещё про... Что он знает... — ...кто мы, — тихо проговорила негласная наставница, закрывая глаза. Это было самым логичным окончанием недосказанной фразы. Самым логичным и самым ужасным. «Исфет... Он знает. Знает», — страшное осознание звучало в её разуме, заполняя собой всё пространство, вытесняя остальные, ставшие такими ненужными мысли, — «он знает, что мы все шезму. Практикуем чёрную магию. И если раньше подозревал, то теперь точно знает. А если так... Нет сомнений, что сейчас нас всех отправят смотреть на казнь Дии, а потом... Исфет...»       Она шумно вдохнула, сжимая ладони в кулаки и стискивая зубы настолько сильно, что даже ощутила боль. Именно это чувство ей и требовалось — неприятное, до дрожи отвратительное, но отрезвляющее. — Можете со мной не согласиться, но в руках охотников она оказалась не случайно, — сухо произнесла Кира, устремив холодный, пронизывающий взгляд сначала на подопечную, а следом и на сидевшего по правую от неё руку некроманта, — твой брат тому виной. И прежде чем ты станешь защищать его, скажу: у него на то все основания были. Он бы не позволил, чтобы с тобой что-нибудь произошло. Не подверг бы опасности. Его расчёт на то, что разум Дии достаточно затуманен ибогой, можно назвать резонным, однако неудавшимся. Она раскололась, и теперь каждый из нас в опасности, но..., — черномаг сделала паузу, переводя дыхание, — Амен наверняка захочет пленить нас всех, а раз не сделал этого до сих пор, значит, ему чего-то не хватает. Доказательств или уверенности в причастности кого-то из нас. Потому мы продолжаем притворяться, играть свои роли писарей и ждать. — Чего? — Рэймсс изумлённо уставился на девушку. Поражён он был не последними её словами, а теми, в которых она напрямую обвиняла их общего наставника в предательстве. Конечно, Рем едва ли считался самым хорошим человеком во всём Египте. Не вышло бы и назвать его добрым или отзывчивым, ведь эти черты несвойственны ни одному шезму. Однако он всегда беспокоился о своём младшем брате, что юноша ценил и за что был благодарен. И теперь даже намёк, мельком проскользнувшая мысль о возможном жестоком решении, которое принял Реммао, выбивало из колеи, — ты не всерьёз, ведь так? Он бы никогда... Он бы не стал...       Рэйм осёкся, ощутив укол здравого смысла, словно сам змей Апоп нашёптывающий ему страшную правду: мог, ещё как мог. — Я понимаю, — Кирена коснулась его плеча и слегка приподняла брови, выражая сочувствие, — и не прошу от тебя винить его. Лишь о том, чтобы не отправить нас всех в Дуат следом за Дией. Соберись, молю тебя. От того, как мы поведём себя, зависит слишком многое. — Но как же..., — подала голос Эвтида, но быстро замолчала, заламывая длинные, тонкие пальцы и устремляя взгляд в землю. Когда она заговорила вновь, голос её звучал тише и еле слышно, — нам обязательно смотреть за тем, как Дию... — Боюсь, что так, — кивнула старшая из черномагов, а следом, поднявшись из-за стола, поманила за собой подопечных, направившись в сторону повозок, — идёмте. Не будем заставлять их ждать.

***

      К тому моменту, как все они в сопровождении охотников прибыли в Фивы, на центральной площади уже столпился народ. Люди держались на почтительном расстоянии от помоста, дожидаясь увлекательного, по их мнению, зрелища. Не было и сомнений, что пришедшие всецело поддерживали указ фараона Менеса и относились к шезму с гневом и затаённой злобой, видя в них источник всех своих бед.       Троица разбрелась: Эвтида ушла к деревьям, скрывшись в их тени от обжигающих лучей солнца, Рэймсс отправился на поиски брата, а Кира, лишь приблизившись к зевакам, застыла на краю скопища жителей, не больно-то и желая продвигаться дальше. Она старалась не упускать из поля зрения юнцов, про себя беспокоясь, что предстоящая казнь может оказаться лишь ловушкой, необходимой для поимки всех черномагов. Однако подчинённые эпистата, судя по их виду, были больше заинтересованы в сохранении порядка и спокойствия среди собравшихся горожан, не обращая ровным счётом никакого внимания на прибывших писарей.       Довольно скоро к Эве, сидевшей на маленькой, раскинувшейся под кронами зелёной полянке, присоединился Ливий. Заговорив с девушкой, лекарь пытался отвлечь ту от тяжёлых мыслей и того ужасающего действа, что вскоре случится на их глазах. — Знаю, момент неподходящий, но подумал: это точно сумеет вызвать у моей милой госпожи улыбку, — произнёс македонянин, доставая из-за пазухи свёрнутый кулёк и протягивая его Эме. — Что это? — её брови изогнулись в удивлении, пока сама она изучала лежащую на ладони мужчины ткань, внутри которой явно что-то было спрятано. — Я бы хотел, чтобы у нас с тобой всегда было что-то, что послужило бы напоминанием, — он откинул края тряпки в стороны, открыв взору Эвтиды два золотых амулета в виде месяца и солнца. Покоясь на руке Пеллийского, они представляли собой словно единое целое — олицетворение установленного богами порядка: за ночью всегда следует день, а за днём — ночь. Стоило Ра сойти с небес, как его место занимал Хонсу. Неразрывная связь, где одно не могло существовать без другого, — что бы не происходило с нами, где бы мы ни оказались, у тебя всегда буду я, а у меня — ты.       Ливий заглянул в широко распахнутые глаза возлюбленной, которая не могла найти слов, чтобы описать и свой восторг, и свою признательность. После гибели Исмана она ощущала пожиравшее её изнутри одиночество, но по какой-то странной причине оно затихало, как только появлялся этот добрый, заботливый и во всех отношениях тёплый человек. С ним она не чувствовала себя потерянной и брошенной на произвол судьбы. Каким-то образом он дарил ей ощущение целостности. — И...кому какой? — улыбка на её губах вышла несколько растерянной, но не наигранной. — Выбирай, — лекарь небрежно пожал плечами, — хотя, как по мне, тебе бы, милая госпожа, больше бы подошла луна. — Почему? — спросила Эва, и уголки её губ, дрогнув, приподнялись выше, — я не такая же бледная, как тот диск, что несёт Хонсу. — Потому что я — солнце, — он улыбнулся так, что смысл спорить с его заявлением отпал в тот же миг. «И впрямь солнце», — подумала черномаг, — «он также дарит свет и согревает. А когда улыбается так... Солнце. Может... Когда-нибудь я назову его своим солнцем» — Жрец в храме Ра ко мне расположен, и я решил воспользоваться его добротой: попросил сделать для нас парные талисманы, — продолжил македонянин, — зная, во что мы ввязываемся, они там точно пригодятся. Особенно тебе, луноликая госпожа.       Та не сумела сдержать смех, вырвавшийся из неё вопреки тому, что творилось вокруг. Радость казалась столь неуместной, ведь в скором времени её подругу, приятельницу, с которой они вместе обучались ремеслу шезму, казнят. Как смела Эме быть счастливой? Но вместе с тем этот момент чувствовался таким естественным, таким необходимым и важным, что желания раздумывать о неправильности своей реакции у девушки не возникло. — Тогда застегнёшь его? — спросила она, поворачиваясь к мужчине спиной. Тот, аккуратно отодвинув длинные, слегка вьющиеся волосы Эвтиды, не спеша застегнул украшение на её шее, будто невзначай задержавшись кончиками пальцев на нежной коже возлюбленной. — Твой черёд, — произнёс Пеллийский и также сел спиной к Эве, при том чуть согнувшись, чтобы ей не пришлось сильно тянуться. Спустя несколько мгновений та легонько постучала его по плечу, призывая обернуться. Оба они, прежде чем возобновить разговор, взглянули на талисманы, столь идеально подходившие им по характеру, — удалось ли мне хоть малость развеселить тебя, милая госпожа?       Черномаг ответила не сразу. Присев ближе, она уложила голову на плечо мужчины и позволила векам немного опуститься, словно собиралась погрузиться в сон. — Ты на самом деле солнце, — негромко сказала Эме, переплетая их с Ливием пальцы, — когда Исман погиб, все краски для меня померкли. Я лежала с мыслью, что не хочу продолжать жить в мире, где нет его. Не замечала, как день сменялся ночью и как снова наступал рассвет. Всё потеряло для меня всякий смысл, — её губы изогнулись в слабой, грустной улыбке, — а потом пришёл ты. И с твоим появлением мне стало казаться, будто бы тот диск на небе стал светить ярче. — А я уж было подумал, это всё потому что я очень красивый, — пошутил лекарь, чуть сильнее сжав ладонь девушки, — но твоё объяснение мне даже больше нравится. Раз так, стало быть, я неплохо справляюсь со своей ролью? — Ты очень хорошо справляешься, — тихо усмехнулась она, а следом добавила уже совсем шёпотом, — спасибо тебе.       То ли догадываясь, что подобная близость и откровенность для Эвы вовсе непривычны, то ли наверняка зная об этом, македонянин учтиво промолчал в ответ на её благодарность и даже не подумал о том, чтобы обнять ту. Хотел этого точно так же, как стремился всеми способами защитить шезму, но понимал, что та не примет его напористой помощи. На неё нельзя было давить или пытаться в чём-то ограничить — эта свободолюбивая женщина не стерпела бы подобного обращения, а он и не смел делать что-либо против её воли. — Не помешаю? — раздался в нескольких шагах от пары голос Рэймсса. Эвтида, встрепенувшись, поспешно отстранилась от Пеллийского и резче, чем следовало, кивнула. — Нашёл Реммао? — спросила она, пресекая всякую возможность поинтересоваться их с Ливием взаимоотношениями. Впрочем, некромант в это лезть и не собирался — уважал чужие границы и секреты, ведь таил и свои собственные. Как и всякий черномаг. — Да, — кивнул юноша, присаживаясь слева от подруги, — он сказал, чтоб мы пробыли тут до самого конца и не смели покидать площадь, — придвинувшись, он понизил голос и добавил так, чтобы слышала только Эме, — охотники следят за нами, будут ждать от нас действий. Нельзя позволить, чтоб подозрения их оправдались.       Девушка раскрыла было рот, чтобы оспорить это требование, но вовремя вспомнила, что Рэйму не было известно об осведомлённости лекаря. Рассказывать об этом прямо сейчас было крайне неуместно, потому она попросту кивнула и произнесла так же негромко: — У нас будто выбор есть. В поселение мы без них всё равно не попадём.       Пеллийский, отчётливо слышавший шёпот двух приятелей, в разговор их не вмешивался, резонно предполагая: Эва поделится с ним тем, что сочтёт важным. От чего-то этой бедовой госпоже он доверял больше, чем следовало. Та хоть и пыталась претендовать на хитрую и коварную особу, в самом деле оказывалась уж слишком правильной для шезму. Мужчине доводилось видеть её соратников в столице: озлобленные, жестокие, ищущие во всём личную выгоду и бесконечно чёрствые. Те без зазрения бы совести подвели бы к плахе любого, кто додумался бы встать на их пути. Эта же шезму дорожила друзьями, стремилась им помочь или даже спасти их, оставалась открытой — насколько это возможно — эмоциональной и местами даже чуткой. Разумеется, была и эгоистичной, но, учитывая, через что ей пришлось пройти, подобная черта удивительной не являлась. Как бы девушка ни старалась спрятаться за притворством, напускным безразличием и холодностью, Ливий видел в ней то, что не удалось разглядеть другим. Доброту. Испорченную, запачканную грязью их жестокого мира, но всё равно не утратившую своего света доброту. Распространялась она, конечно же, не на всех, лишь на близких и дорогих людей, и всё же, будь она такой чёрствой, какой себя выставляла порой, не испытывала бы так много страданий. И смерть Исмана не сумела бы нанести ей столь глубокой раны, какая зияла сейчас в её сердце. — Началось, — тихо сказал македонянин, коснувшись колена Эвтиды. Та вместе с Рэймссом тут же повернула голову в сторону помоста, на который медленно, словно сам фараон, поднимался эпистат, таща за собой измотанную Дию.       Онейромант выглядела ужасно. Разбитые, покрытые мелкими трещинами губы. Синяки и ссадины, уродовавшие дарованную ей от природы красоту. Кожа, покрытая грязью, потом, слезами и кровью, казалось, стала куда темнее, чем была на самом деле. На руках и ногах её виднелись порезы, кровь поверх которых засохла, превратившись в шероховатую корку. Та всякий раз надрывалась сразу в нескольких местах, стоило только Мемфийскому сильнее натянуть верёвку, завязанную на запястьях пленницы, тем самым заставив её двигаться быстрее. На пальцах отсутствовало несколько ногтей, и как именно девушка потеряла их гадать не приходилось. Черномаг едва держалась на ногах от недосыпа и истощения и предстала перед собравшимися зрителями скорее жалкой, нежели угрожающей.       Как только Амен дошёл до середины возведённой за несколько часов деревянной площадки, он остановился, и шезму, неотступно следовавшая за ним, рухнула на колени, не находя в себе сил стоять самостоятельно. — Жители Фив, — громкий голос избранника Ра прокатился над головами горожан, в один миг оборвав все их разговоры, — сегодня свершится казнь этой женщины, обвинённой в преступлении против воли самого фараона, великого Менеса II. Она практиковала запретное ремесло — чёрную магию — вопреки указу нашего правителя. И за это приговаривается к смерти.       Толпа призывно загудела, единогласно выражая одобрение предстоящим наказанием. Они жаждали крови так, словно это могло решить их личные проблемы: вернуло бы к жизни погибших, принесло бы денег, помогло бы завоевать любовь другого человека. Но ведь нет! Каждый из них ясно сознавал, что от убийства этой девушки не изменится совершенно ничего! Они так и продолжат влачить своё существование, виня в бедах и хвори тех, кто к тому и вовсе непричастен!       Подобную жестокость ни Кирена, ни её подопечные, ни Ливий понять не могли. Для них это было дикостью, чем-то безумным, не поддававшимся объяснению. Как все эти люди могли быть такими жестокими и бессердечными? Как могли желать незнакомке столь ужасной участи? За что? «И это мы-то плохие?», — сжав ладони в кулаки, подумала Кира, продвигаясь вдоль столпившихся зрителей и направляясь ближе к Эве, — «такие, как они, заслужили вечных кошмаров и скитаний по Дуату. Великий Страж, я уповаю на справедливость твою: не пусти души нечестивцев дальше врат своих. А коли и позволишь тем пройти, пускай на суде перо взмоет в воздух, и их сожрёт Амат. Не видать им счастья и покоя на полях Иалу»       Меж тем эпистат, обнаживший клинок, поднёс его к горлу Дии, но по какой-то причине медлил, не лишая ту жизни. Его взгляд бродил по толпе, выискивая конкретных личностей — тех, для кого эта казнь должна была стать показательным и весьма громким предупреждением. Первой он нашёл Эвтиду, с трудом выдержавшую зрительный контакт с грозным командиром охотников. А мгновением позже заметил и Кирену. Та стояла за спиной своей подопечной, будто незримый хранитель и защитник, коими, впрочем, и являлась. Гордо, даже с вызовом вскинув подбородок, шезму смотрела прямо в светлые глаза мужчины, не намереваясь отворачиваться или пугливо склонять голову, что шло вразрез с данными ею указаниями. «Тронешь её, и, клянусь всеми богами, сам Апоп покажется тебе милостивым и безобидным» «Дерзко, Неферут. Неужто думаешь, что сумеешь мне помешать?» «Не сомневайся в том. Никому не позволю тронуть её. Ни тебе, ни твоим верным псам» «Не берись за то, чего исполнить не сможешь»       Немой диалог, которого и не было вовсе, продлился лишь несколько мгновений. Он казался сродни песчинке в море пустыни и не значил совершенно ничего. Или же наоборот — всё.       Мемфийский коснулся лезвием тонкой кожи на шее онейроманта, выждал совсем немного, а затем резко дёрнул, оставляя тонкий, неглубокий порез. Слишком маленький, но непременно смертельный. Кровь полилась узкой струйкой, обагряя грудь и ткани, покрывавшие тело девушки. Умирая, черномаг жадно хватала ртом воздух, дёргала руками, сцепленными над головой и привязанными к деревянной перекладине, в попытках закрыть ладонями рану, что всё равно бы её не спасло.       Краем глаза Кира заметила, что Эва, как и она сама, смотрит за агонией подруги, не смея отвернуться. Стиснув зубы, заставляла себя наблюдать за тем, как уходит из жизни Дия, как эта самая жизнь вытекает из неё капля за каплей, как мучается она, страдает, наверняка моля богов прервать эту пытку как можно скорее.       Наконец, вздрогнув в последний раз, шезму замерла, уронив голову. Тело её обмякло, безвольно повиснув на верёвке, а грудь перестала вздыматься.       Толпа восторженно заликовала, славя и Менеса, и верховного эпистата, вместе с тем желая всем остальным преступникам оказаться на плахе, как того и требует закон. Чувство омерзения, столь хорошо подавляемое всё это время, вспыхнуло в сердце Кирены с невообразимой мощью. Ей хотелось заткнуть каждого, безумно вопящего о справедливом наказании, вырвать им языки и отправить в Дуат раньше положенного. Костяшки пальцев её побелели — столь сильно она сжимала ладони, не позволяя гневу вырваться наружу. — Идём, — негромко произнёс Рэймсс, толкая в бок Эвтиду, — незачем больше на это смотреть.       Девушка растерянно кивнула и попыталась подняться, но ноги отказывались слушаться, и она едва не повалилась обратно на землю. Ливий успел подхватить её и помог встать, поддерживая за талию и правую руку — мягко и аккуратно, чтобы ненароком не причинить боль. В его движениях не проскальзывало ни намёка на любовное обожание или страсть, ведь тем сейчас здесь было не место. Лишь безграничное желание защитить, огородить от бед и несчастий и стать надёжной опорой, особенно в такие тяжёлые времена. — В поселение я с тобой не поеду, милая госпожа, — тихо сказал лекарь, отпустив Эме лишь после того, как убедился, что та способна стоять самостоятельно, — дела не ждут. — Хорошо, — она снова кивнула, будто бы ничего иного и сделать не могла. — Береги себя, — произнёс Пеллийский и уже собирался было уходить, как заметил стоявшую подле них Киру, подкравшуюся незнамо когда столь бесшумно, что на неё и внимания никто не обратил. Чуть склонив голову на бок, он обратился к девушке, — Кирена... Сказал бы, что видеть рад, но...       Мужчина повёл плечом, крайне плохо скрывая собственное отвращение к тому, что довелось ему лицезреть. — Не тревожься, — отмахнулась черномаг, попытавшись изобразить крайне неправдоподобную улыбку, — и спасибо, что поддержал её, — она обернулась, провожая взглядом подопечную, которую уводил к повозкам Рэймсс, — они с Дией были...куда более близкими подругами, чем могло показаться. И хоть не показывает этого, всё равно едва ли сумеет справиться с эмоциями. — Пригляди за ней, — вполне серьёзно попросил македонянин, — она рассказывала, что друг её, — Ливий кивнул в сторону некроманта, — говорил, будто наставник ваш замыслил что-то. Полагаю, речь шла далеко не о простом наказании, а потому страшусь за неё. Как бы...       Продолжать он не стал, ведь знал, что собеседница и без лишних пояснений всё поймёт. — Обязательно, — шезму кивнула, а затем чуть ухмыльнулась, — но не потому что ты о том попросил, заумный господин.       Это прозвище родилось у неё как-то само собой во время одной из многочисленных их шуточных перепалок. С тех самых пор Кира и звала лекаря так, поддразнивая. Впрочем, он и сам в долгу не остался. — До чего же ты колкая, ядовитая госпожа, — с усмешкой ответил мужчина.       Обменявшись прощальными полуулыбками, каждый из них направился по своим делам: девушка устремилась к подопечным и бывшему наставнику, уже ожидавшим возможности погрузиться в повозки, а Ливий — к храму Анубиса, откуда ему необходимо было забрать рабочие инструменты, да нужные записи и отвезти всё это к себе домой.       Никто из них не догадывался, что вскоре и лекарское дело, и тревоги о возможном разоблачении отойдут на второй план. Станут неважными, лишними и бесполезными. Никто. Или почти никто.

***

      Когда отряд вместе с писарями вернулся в лагерь, лишь ученики Рема не выглядели радостными и довольными. Подчинённые Амена, конечно же, лучились счастьем, ведь им впервые за долгое время удалось найти и казнить черномага! Казалось, ещё немного, и они были готовы начать праздновать. Благо, к тому не располагала жаркая погода и ограниченность в провианте.       Идя к своему дому, Кирена заметила, как Реммао подозвал к себе Эвтиду и, дождавшись, пока мимо пройдут охотники, негромко с ней о чём-то заговорил. «Что ты задумал, змей?», — прищурившись, девушка внимательно следила за их коротким диалогом, не продлившимся дольше нескольких минут, а затем, убедившись, что мужчина удалился достаточно, поспешила к подопечной. — Что он хотел? — даже не скрывая своей настороженности, спросила она. — А? — Эме по-прежнему была растерянной и так и не смогла прийти в себя после казни подруги. Впрочем, едва ли ей удалось бы это сделать так скоро: не каждый подготовленный к подобному человек способен оправиться от увиденного за краткий промежуток времени, что уж говорить о ней, — просил зайти к нему...вечером. Ночью, в смысле. — Зачем? — Кира нахмурилась ещё сильнее. Ей совершенно не нравилось эта затея, и тревога, скребущая сердце, лишь подтверждала пока безосновательные опасения. — Не знаю..., — девушка пожала плечами, — сказал, поговорить надо, но не уточнил, о чём. — Исфет..., — шезму поджала губы и на несколько мгновений отвела взгляд в сторону, вскоре вернув его и посмотрев подруге в глаза, — будь осторожна, хорошо? Не забывай, о чём я говорила утром. Быть может, я зря беспокоюсь, однако не забывай, кто он. Поняла? — Да, но... Он вряд ли, — Эвтида кивнула в сторону ближайших зданий, намекая на целый отряд охотников, живших вместе с ними в одном поселении, — осмелится сделать что-то здесь. Слишком опасно. Реммао едва ли станет так рисковать. — Надеюсь, что ты права, — ответила Кирена.

***

      Впрочем, о надежде этой особе пора бы уже было и позабыть, ведь богиня Сешат явно внесла её в список самых нелюбимых смертных. Или же то были проделки Сета, скучавшего без будоражащих кровь событий. Всё одно: когда сумерки опустились на лагерь, погрузив его в ночную тишину, юный черномаг незаметно покинула свой дом, неспешно направившись к своему наставнику. Она нарочно шла спокойно, не оглядывалась и старалась ничем не выдать свою тревогу, дабы не вызвать к себе лишних подозрений. А за ней, меж тем, наблюдала Кира. Держалась поодаль, в тени, не позволяя увидеть себя, и неотступно следовала за приятельницей.       На сердце её было неспокойно. Дурное предчувствие, вновь охватившее девушку, лишило её возможности как следует обдумать свои действия. Стоило составить какой-никакой план, прежде чем, схватив кинжал и спрятав его под одеждой, ринуться прочь из жилища и теперь тайком бдеть за каждым шагом Эвы.       И вот, дверь, ведущая в дом Реммао, закрылась за молодой шезму, а следом внутри послышались тихие голоса, указывавшие на начало разговора. Подслушивать, конечно, было плохо, однако Кирену это сейчас нисколько не волновало. Она, хоть и не различала ни слова, старалась уловить любой странный, неподходящий мирному диалогу звук. Но всё было тихо. Вот, что-то сказал Рем, а ученица ему ответила. Затем они поменялись. Интонации казались размеренными, не выдававшими ни страха, ни агрессии. Будто бы они и в самом деле...       Но вот донёсся грохот. Такой, словно на пол уронили человека.       Черномаг вздрогнула, ринулась к окну и украдкой заглянула внутрь, увидев пугающую картину: Реммао с занесённым клинком приближался к Эме. «Исфет! Он убьёт её, а я...», — мысль осеклась, не успев оформиться. Кира понимала, что у её бывшего наставника наверняка подготовлен план на случай непредвиденных обстоятельств. Если она ворвётся туда прямо сейчас, то вполне может погибнуть, защищая подопечную. В разуме вспыхнул единственный выход, показавшийся донельзя логичным. Так можно было бы спастись от Рема и, более того, схватить его самого, лишив возможности навредить кому-то ещё, — «только продержись, молю... Я знаю, ты достаточно сильная и изворотливая. Не позволь ему...»       Девушка, сорвавшись с места, понеслась к тому единственному, у кого могла получить спасение. К тому, кто способен был остановить этот кошмар. И к тому, кто сразу после оказанной помощи, отправит и её саму, и Эвтиду на плаху...