История одного долга

Некоторое время назад

      Дверь за спиной Ливия затворилась без скрипа и шороха, вынудив того с недовольством нахмуриться и обернуться. Он уже давно привык к мелочам, из которых состояла его жизнь: шуршание пергамента под пальцами, когда возникала необходимость в очередной раз прибраться на столе, глухой звон, возникавший при соприкосновении глиняных сосудов, мерные удары капель о поверхность во время переливания масел в подходящие ёмкости. Лекарь был окружён подобными, казалось бы, незначительными звуками с самых ранних лет и теперь, очутившись в Дуате, пытался свыкнуться с их отсутствием.       Во владениях Анубиса всё отличалось от привычного: здесь не ощущались дуновения ветра, ведь его и в помине быть не могло в загробном мире, не слышались птичьи напевы, стрекотания насекомых и ржание домашнего скота, под ногами не хрустел песок, а глаза не опаляло яркое солнце. Мир этот словно не менялся, день ото дня пребывая в застое. От того-то, наверное, смертные, привыкшие к постоянному движению — и вокруг себя, и внутри — и не могли примириться с неестественной тишиной и будто бы замершей вокруг них действительностью. Больно уж странно и необычно оно выглядело. «Если сравнивать всё, что мне известно о проведённом ритуале, то ныне мы находимся в пограничном состоянии. Одной ногой уже ступили за черту смерти, но пока не присоединились к прочим усопшим. Однако…», — цепкий взор македонянина скользнул по его собственным пальцам рук, спустился ниже, к ногам, — «своё тело я ощущаю ровно так же, как и всегда. Разве что сердце бьётся медленнее, из-за чего и дыхание стало куда более размеренным, чем обычно. Но на этом всё. Никаких других отклонений я не заметил. Почему же…» — Всё хорошо? — Эвтида вырвала его из раздумий звонким голоском, в котором так и сквозила плохо скрываемая тревога. Девушка пускай и пыталась поддерживать уже знакомый всем образ независимой особы, которая совершенно точно не привязывается к людям, всё же не могла сдержать самого естественного из возможных порывов — беспокойства за любимого человека. — Разумеется, милая госпожа, — Пеллийский развернулся к ней и улыбнулся — так же лучезарно, как и всегда, — ты живая, и я тоже. Мы вместе. Разве могу я желать большего? Эва, стоявшая близ большой, покрытой тёмно-синеватой тканью постели, склонила голову на бок и едва заметно прищурилась, вглядываясь в своего избранника. Она знала или, скорее, чувствовала, что тот не договаривает о чём-то важном, но никак не могла уловить причину его волнений. «Никому из нас ещё не довелось побывать на испытаниях, уготованных Анубисом. Быть может, в том дело? Наверняка он пытается предположить, какой именно кошмар воссоздаст для него Акер», — думала девушка, — «мне тоже не по себе. Как представлю, через что придётся пройти… За себя не так боязно, как за него. Всё же о своём прошлом я хоть сколько-нибудь помню, а вот он… Даже и не ведает, кем были его истинные родители, от чего они решили бросить собственное дитя, обрекая его на вечные скитания» — Можешь, — с уверенностью ответила черномаг, сделав шаг навстречу Ливию, — к примеру, желать, чтобы мы были не в Загробном Царстве сейчас, а где-нибудь в ином месте: вдали от опасностей, хвори, богов и прочих трудностей, что свалились на нас. Ведь это по моей вине ты оказался здесь. Из-за меня вынужден проходить через всё, что предназначено… — Это не так, — лекарю хватило несколько мгновений, чтобы встать напротив Эме и положить ладони ей на плечи, — ты и сама понимаешь, что говоришь сейчас сущую глупость, моя бедовая госпожа, — улыбка его слегка померкла, наполнившись лёгкой печалью, — я покинул Фивы по своей воле. И последовал за тобой — тоже. И даже сюда, в Дуат, согласился спуститься, но отнюдь не потому что ты меня умоляла или заставляла. Напротив: всякий раз ты давала мне выбор, а я свершал его. Это моё решение, Эвтида: идти за тобой и прочь из города, и в пасть самой смерти, потому как бросить тебя для меня сродни немыслимому.       Шезму поджала губы, изо всех сил постаравшись не расплакаться из-за слов Пеллийского. Ей не были знакомы жертвенность и самоотверженность хотя бы из-за того, что в ремесле, выбранном Эвой, подобные качества не приветствовались. Будучи добрым и открытым, черномаг рисковал пуще прочих, ведь именно таких чаще всего и предавали, бросая в руки кровожадным и жестоким охотникам. От того-то Реммао и требовал от своих учеников некоей отрешённости и бессердечности: только с их помощью и можно было выжить в этом суровом, беспощадном мире. — И всё же ты в своём праве… — вновь начала было девушка, но прервал её тихий смешок, сорвавшийся с губ македонянина. — Эва, разве ты не поняла ещё? — он мягко провёл кончиками пальцев по её щеке, — я не могу оставить тебя. Рядом с тобой меня держат не обещания или общие беды, с которыми всем нам предстоит разбираться, а то, что лишь ты привносишь в мою жизнь свет и радость. Я уже говорил, но, видно, верить моим словам так просто милая госпожа не желает, потому повторюсь, — Ливий чуть склонился, чтобы иметь возможность смотреть ей в глаза, — я жил и учился, постигая лекарское ремесло день ото дня. Ничто иное не занимало меня больше, чем изучение болезней и способов им противостоять. Ни детские забавы, ни прекрасные женщины, окружавшие меня. Они не имели значения, смысла и… Стыдно в том признаваться, но я едва ли могу вспомнить хотя бы одну из тех, с кем делил ложе. Я говорю это не ради хвастовства, а чтобы донести до тебя одну истину: лишь ты во мне разожгла пламя чувств, и только для тебя оно горит в моём сердце.       Эме на несколько мгновений лишилась дара речи, не зная, что и говорить в ответ на подобное признание. Она, конечно же, знала — или хотя бы догадывалась — что дорога молодому человеку, но не могла даже предположить, что привязанность его столь сильна и глубока. «Он ведь и вправду уже упоминал, что прежние женщины его совершенно не интересовали. Они проводили вместе время, возлежали вместе, но на уме у Ливия всегда было одно ремесло, а всё прочее…», — девушке было страшно осознавать, куда именно завело её столь несерьёзное, на первый взгляд, увлечение. Когда она несколько дней назад с удивлением для себя обнаружила, что переживает и ужасно беспокоится за мужчину, то предпочла списать подобное на общее волнение — опасности шли за ними по пятам, впрочем, как и смерть, так что тревога была вполне уместной. Теперь же… — «как ни пытаюсь, а даже заставить себя не могу вообразить жизнь без него. Я столько раз думала, что буду делать, когда завершу последнее поручение Сета, куда смогу уехать и чем заняться, но везде — даже в самых смелых моих чаяниях Ливий вместе со мной. Словно мы неотделимы друг от друга, хотя… Уверена ли я, что он… Нет. Он бы не бросил своё ремесло, на изучение которого потратил столько лет, если бы и в самом деле не любил меня. Нужно прекратить сомневаться и в нём, и в себе и наконец… Наконец…» — Я не знаю, — наконец произнесла она, опустив голову, — не помню, чтобы хоть кто-нибудь говорил со мной с такой… — Эвтида запнулась, нахмурилась и прикусила нижнюю губу, а следом продолжила, — так, как ты. Никто во всём мире не заботился обо мне столь самоотверженно, не рисковал и… Не подвергал себя опасностям. Ты первый и единственный, кто не побоялся встать рядом. Не сбежал, узнав, кто я. Принял со всеми ужасами, через которые мне пришлось и ещё придётся пройтись. И я… Я не знаю, как отплатить тебе за это, — шезму подняла на него взгляд — затравленный и испуганный, будто бы слова её могли побудить Пеллийского уйти, навсегда покинув возлюбленную госпожу, — я хочу быть с тобой. Как спутница, подруга, самый близкий человек и как… Как та, кто дорог твоему сердцу. Но я тревожусь, что ты, последовав за мной, можешь пострадать, а то и вовсе погибнуть. Если так случится, я не переживу. Не смогу смириться с тем, что обрекла тебя на такую ужасную участь.       Губы македонянина вновь изогнулись, явив мягкую, нежную улыбку. В глазах его цвета бледного золота отражалось всё то, что он никогда бы не сумел выразить словами, сколь бы начитанным и образованным ни был. Казалось, с ним такое впервые — обычно ему всегда удавалось оформить свои мысли в подходящие выражения, какой бы сложной и запутанной не представлялась ситуация. Здесь же всё было просто: он любил эту женщину — взбалмошную, своенравную, колючую, ищущую проблем на собственную голову, но глубоко внутри нежную, милую и добрую. И как же всё это — эмоции, чувства и переживания — вместить в человеческую речь? Не под силу такое обычному лекарю. — Бедовая ты моя госпожа, — его ладони мягко легли на её щёки, — ты печалишься о моей судьбе, которая ещё даже не настала. К чему всё это? Столько невзгод я преодолел, столько сложностей пережил, и что же? Вот он я. Улыбаюсь, говорю, путешествую вместе с тобой. Ничего со мной ужасного не сталось и впредь будет так же. Не кори себя раньше времени и не пугай. — Но я так… — Эва коснулась его пальцев и сжала их, будто бы желала уцепиться за этот момент и больше никогда не выпускать, — …я так боюсь потерять тебя. — Не потеряешь, — ответил ей Ливий, слегка приблизившись, — ты веришь мне? — Верю, — она кивнула, даже не задумавшись над ответом. В том не было нужды, ведь ей уже давно было известно, что Пеллийский — тот самый человек, которому она без страха отдаст и сердце, и душу, и даже тело, ведь ему и в голову не придёт навредить или причинить боль, — верю даже больше, чем самой себе. — Тогда не сомневайся. Я сумею защитить. Себя. Тебя. Нас, — он вновь подался вперёд, едва ощутимо коснувшись её губ своими. Ненавязчиво, словно дуновение ветра. Молодой человек знал: Эме была неопытна и боялась тесной связи с мужчинами, а потому не пытался давить на неё и даже подталкивать к чему-то большему. Но теперь черномаг сама решила перешагнуть через уже давно мешавшую ей слабость.       Приподнявшись на цыпочках, она обвила руками шею Ливия и увлекла его в поцелуй. Он не был первым для них, но стал особенно приятным и значимым. Медленный, наполненный не страстью, но невообразимой нежностью и признанием в чувствах. Именно он и мог выразить всё то, что испытывали двое друг к другу.       Ладони македонянина соскользнули с щёк Эвтиды и опустились ниже, ласково очерчивая её фигуру. Он запоминал каждый её изгиб, каждую впадинку, которой касался, и безмолвно поклонялся ей, будто бы богине. Пускай они не делили ложе, пускай и не связывало их пока ничего большего, чем взаимная симпатия и привязанность, но и того для мужчины было достаточно. Лекарь видел в ней олицетворение всего, что в тайне искал в других, и близость не требовалась для усиления переполнявших его эмоций. — Позволишь? — тихо спросил он в тот момент, когда пальцы его коснулись завязки одеяния на плече девушки. — Да, — Эва знала, к чему приведёт её разрешение, но даже не собиралась сомневаться в нём. Она устала — так, как мог бесконечно бегущий от своего прошлого человек — постоянно бояться, отказывать себе в радостях и удовольствии, вздрагивая от любого, даже самого ненавязчивого прикосновения. Конечно, жизни это не мешало, но как же быть с отношениями? Невозможно же постоянно отказывать любимому, руководствуясь призраками былых времён? Не только невозможно, но и совершенно не нужно.       Ткань с тихим шелестом сползла с плеч шезму, оголив сокрытое до сих пор тело. Кожа с бронзовым отливом, освещаемая голубовато-синим сиянием, была идеально гладкой, ровной, без единого шрама и ссадины. Несмотря на тяжёлое детство и не менее сложную юность девушке удалось сохранить себя нетронутой во всех смыслах этого слова. Её красота, невинность, а в противовес им бойкость и дерзость будоражили Пеллийского, возбуждая в нём не только доселе невиданную страсть, но и искреннее любопытство: не к плоти, но к душе. — Я бы мог любоваться тобой вечно, — прошептал он, расплываясь в улыбке, — не встречал никого, кто мог бы с тобой сравниться. — Неужели? — как не к стати с её языка сорвалась очередная колкость, за которую Эвтида тут же принялась корить себя. «Глупая! Он же восторгается тобой, потому что любит, а ты в том узреть какой-то подвох пытаешься!» — Истинно так, — но молодой человек и не думал обижаться на такую откровенную язвительность. Вместо того поцеловал избранницу ещё раз, а затем отстранился, чтобы оглядеть её с ног до головы, — ты красива и душой, и телом. Можешь считать себя совершенно обыкновенной, но для меня ты уникальна.       Щёки Эвы зарделись, а сама она потупила взор, смущаясь столь лестных речей, которых раньше ей никто и не пытался говорить. Подобная реакция вызвала лишь ещё большую улыбку на губах лекаря. Ему, конечно же, хотелось, чтобы возлюбленная слышала добрые и приятные слова как можно чаще, а ещё — чтобы те не звучали для неё столь ново и непривычно, ведь она достойна каждого из них.       Аккуратно подтолкнув девушку к кровати, он опустил её на мягкое покрывало. Придерживая, чтобы та ненароком не упала, Ливий в конечном счёте навис над черномагом, позволяя ей поудобнее улечься под ним. — Если не захочешь, — негромко начал македонянин, — я не зайду дальше. — А если захочу? — она чуть склонила голову на бок, вглядываясь в едва потемневшие глаза мужчины, — я хочу, — повторила Эме, — пускай и здесь, в Дуате, но мы ведь для того и прибыли сюда, чтобы искоренить своих страхи. Заодно можно и от этого избавиться.       Она храбрилась, и то было заметно, но всё равно твёрдо стояла на своём. Упускать возможность ощутить близость с человеком, в которого столь сильно, безмерно влюблена, Эвтида не собиралась. — Как пожелаешь, моя госпожа, — лекарь склонился, дотронувшись губами до шеи избранницы, а затем, оставляя след из поцелуев, принялся опускаться всё ниже и ниже. Он прошёлся по ключицам, по впадинке в основании шеи, по округлым, мягким и упругим грудям, по плоскому животу, вздрагивавшему от резких, поверхностных вздохов и наконец достиг заветного, — позволь мне, — Ливий коснулся внутренней стороны бедра пальцами и чуть надавил, побуждая девушку развести ноги, — кое-что тебе показать. — Что ты… — она приподнялась, уперевшись локтями в постель, а когда увидела, где именно оказался молодой человек, округлила глаза и в удивлении уставилась на него, — ты… Что ты делаешь? Туда?! Зачем?       Изумление её было умилительным и таким забавным, что македонянин с трудом сдержал смешок, едва не сорвавшийся с его губ. — Ты же сказала, что доверяешь мне, ведь так? — спросил он, лукаво усмехнувшись. — Да-а-а-а, — протянула Эва, приподняв бровь, — но… Я не понимаю… — Тебе и не надо. Закрой глаза и наслаждайся, — его слова звучали как обещание чего-то большего — того, что девушка себе даже представить не могла.       Губы Пеллийского нежно коснулись чувствительной зоны, заставив избранницу ахнуть от неожиданности, а затем откинуться на кровать. Даже это, лёгкое движение, сумело поразить её, тогда как следующее напрочь лишило возможности здраво мыслить. Язык мужчины прошёлся меж едва влажных половых губ и остановился у плотного бугорка. Он ощутил, как Эме напряглась под ним, но будучи знакомым с реакциями женского тела, не стал прекращать своих ласк, а даже напротив. Его действия были умелыми, отточенными, и для совершенно неопытной шезму они казались чем-то невообразимо прекрасным. Каждое из них возводило её на новую ступень блаженства, вынуждая стонать, выгибаться и подаваться навстречу любимому. Мужчина же не спешил, не пытался наскоро довести её до предела, а давал возможность распробовать этот новый вид удовольствия во всей его красе. То, как стягивается всё внутри там, внизу живота, как усиливается чувствительность, как мысли одна за одной покидают разум, не оставляя ничего — абсолютно белое полотно. — Боги… — рвано выдохнув, пробормотала девушка, вцепившись в покрывало со всей силы, будто это помогло ей сдержать ту волну, что неминуемо накрыла бы её спустя несколько мгновений. — Для меня существует лишь одна Богиня, — ответил ей Ливий, нарочно оторвавшись, — единственная, кого я согласен и готов восхвалять и перед кем встану на колени в благоговении. И это ты, Эвтида.       И следом он возобновил движения языком, то обводя им чувствительный бугорок, то задевая и чуть надавливая на него, то обволакивая губами и засасывая в рот. Эме не сдерживала стонов, зарождавшихся в её груди, да, и едва ли была способна на это. В тот момент она совершенно не думала, что кто-то мог стать невольным слушателем их близости. И весьма зря.       Очередной виток подвёл девушку к краю, а следом толкнул её в мягкие, пуховые объятия ни с чем несравнимого блаженства. Она изогнулась, едва не выбравшись из рук Ливия, напряглась и сжалась на несколько мгновений, ощущая, как всё её тело бьёт мелкой, но такой приятной дрожью, и после, когда волна спала, рухнула на постель, совершенно обессилив. Тяжело дыша, черномаг пыталась прийти в себя, чтобы что-то сказать, как-то отблагодарить любимого за испытанное удовольствие, но ей это никак не удавалось. Слишком много всего произошло за день — далеко не самого лучшего — а потому даже такая, пускай и восхитительная, ранее неизведанная ласка отняла у неё последние крупицы энергии. — Всё хорошо, — прошептал лекарь, укладываясь рядом и укрывая избранницу покрывалом, — тебе не нужно ничего говорить, моя прекрасная госпожа. — Но… Как же ты? — она с трудом открыла глаза и взглянула на молодого человека. Пускай и не было у неё опыта, но понимание, что подобное действо должно было завести мужчину, всё же присутствовало. — С тобой столько всего приключилось за последние дни, неужто не можешь просто взять и расслабиться? — он усмехнулся, игриво поддев её нос своим, — не тревожься, Эва. Я хотел дать тебе возможность позабыть о невзгодах и трудностях. Надеюсь, преуспел?       Ответить «нет» на этот вопрос Эме не смогла бы, даже если бы и пожелала. Уж больно явственно на её лице отпечаталось то наслаждение, которое подарил ей мужчина, а потому девушка просто кивнула, издав нечто, похоже на «угу».       Прижавшись к его груди, она прикрыла глаза и принялась вслушиваться в чуть быстрое биение сердца македонянина. Ясное дело, от чего оно не стучало так же размеренно, как и всегда, впрочем, окажись они в мире живых ритм был бы куда более частым. — Я думала, ты намекал на нечто другое, — тихо призналась Эвтида, скользя взглядом из-под полуприкрытых век по слегка оголённой груди Пеллийского. — О чём ты? — молодой человек приподнял бровь и покосился на шезму, — когда это я на что-то намекал? — Когда… Когда раздевал меня, — девушка замялась, но всё же продолжила, — мне казалось, ты хотел, чтобы мы… Занялись любовью.       На это раз Ливий уже не сумел сдержать смешка и вместо тщетных попыток избавиться от него попросту прикрыл ладонью рот, чтобы хоть как-то заглушить непрошенную реакцию. — Милая моя госпожа, — он повернулся к Эвтиде и, коснувшись её подбородка, вынудил ту посмотреть ему в глаза, — я с радостью разделю с тобой ложе столько раз, сколько ты сама об этом попросишь. Но я желаю, чтобы ты всецело насладилась этим, не отвлекаясь на усталость, переживания и прочие беды. А сейчас… — македонянин провёл большим пальцем по её нижней губе, — ты утомилась. Путешествие по пустыне до Сияния Атона, ночное нападение, потом переход в Дуат, встреча с Анубисом, а затем ещё и соитие со мной? Не многовато ли?       Пускай он и шутил, но в голосе его отчётливо слышалась забота. Пожалуй, таких, как этот человек, Эва ещё не встречала. Открытый, добрый, любознательный, но не лишённый внутреннего стержня, который и позволял ему твёрдо и непоколебимо стоять на своём. Попробуй кто переубедить Пеллийского или надавить на него, столкнулся бы с непреодолимым препятствием. — Думаешь, не справилась бы? — а черномаг вновь, как-то и было заложено в её характере, ощетинилась. Не потому что намеревалась повздорить с избранником, а просто иначе ещё не научилась проявлять свои эмоции по отношению к партнёру. — Не в этом дело, — ласково улыбнувшись, произнёс македонянин, — смысла в такой близости нет. Выдохлась бы, измучилась, а удовольствия бы не получила. Так и к чему нам такое?       То, с какой нежностью он говорил с ней, мигом смело любое желание спорить и противиться вполне резонной точки зрения. Эме хоть и старалась казаться бодрой, но всё же глаза у неё уже слипались, а тело вопреки заверениям требовало отдыха, пускай и кратковременного. — Не хочу, будто бы ты думал, что я не мечтаю о том столь же сильно, как и ты, — буркнула она, уложив голову на грудь лекарю. — Знаю, милая моя госпожа, знаю, — он легонько поцеловал её в лоб и прижал к себе, позволяя им обоим не на долго погрузиться в блаженное Небытие. То самое, которое совсем скоро будет грубо нарушено владыкой Хаоса. То самое, к которому вернуться столь же легко уже не выйдет.