Лекарство от боли

      Ангел не знает, как долго он не просыпался в этот раз. Он готовился к тому, что очнётся от боли разрываемой плоти, от звуков инструментов, вроде дрелей, пил и паяльников, от звука того, как нож разрезает плоть. Ничего этого нет. Что же тогда есть? Что осталось, кроме него самого?       И что осталось от него самого?       Веки очень тяжелы. Ему требуется много сил и желания, чтобы их разлепить - но даже когда он это делает, он не понимает, что видит перед собой. Вокруг очень светло. И ему тяжело определить, где он. Но чувствует себя... Тепло. Впервые за долгое время он ощущал живое тепло, которое нëс ветер, обдувающий лицо, а ещё что-то мягкое, покрывающее его, словно пытаясь спрятать от мира.       Пахнет фермой. Шерстью, лошадиными стойлами, землёй, сеном, чем-то кислым и молочным, а ещё этим слабым сладко-кислым послевкусием каких-то фруктов. Вероятно, яблоки. Ещё молодые, обдуваемые ветром, который нежно касается их боков и качает мягкие ветки с плодами, словно убаюкивает. Эта мысль убаюкивает и Энджи, но он пытается проморгаться, чтобы ещё хоть ненадолго остаться в сознании. Что-то поменялось вокруг него. Слишком кардинально, чтобы просто так взять и отпустить это. Он хотел ещё этих новых чувств и ощущений, боясь, что всё настоящее в будущем превратится лишь в короткий миг воспоминаний, и он снова навсегда потеряет это всё.       Его покачивает. Он чувствует деревянные доски под собой, их шероховатость и жëсткость, которую постарались смягчить постеленным сеном и какой-то тканью, более грубой, чем та, что была постелена поверх ангела. Он чувствует колëса, их движение, как они крутятся, иногда натыкаясь на камешки, заставляющие накрытую повозку с ангелом внутри вилять. Это было почти похоже на аттракцион. Что-то внутри него переворачивается и сильно бьётся в груди от этих мыслей. Ему кажется, что его сердце почти смеётся, а вот лицо слишком онемело, чтобы он попытался издать хоть звук или дёрнуть уголками губ. Возможно, это нервный смех. Он не знает, куда перемещается, с кем, и что с ним будет, и неизвестного так много, что на время у Энджи темнеет в глазах. Он пытается откинуть голову, зарыться затылком в сено, невольно испуская болезненный стон, когда чувствует тянущую боль в позвоночнике и всей спине. Он вновь вздрагивает из-за того, как звучит его собственный голос. А потом сердце делает ещё один кульбит и становится почти готово остановиться или сбежать через горло, потому что он слышит, как звук моторчика где-то впереди резко затихает и повозка останавливается. Всё затихает, и Энджи тоже. Теперь онемело не только лицо - он полностью замер, словно пытался бы притвориться мёртвым. Он даже не моргает, хотя это движение совершить уже хотелось - всё было по-прежнему слишком сильно размыто, и это добавляло к ощущению беспомощности. Послышались шаги. Веселье окончательно и бесповоротно испарилось из Энджи, вытеснившись беззвучным ужасом.       Кто-то забрался в повозку. Ангел услышал учащённое дыхание и с удивлением для себя отметил, что оно принадлежало не ему, а человеку. Запах пота, работы и тяжёлой усталости. А ещё жáра. Палящее солнце пустынных земель и лëгкий, пересыпающийся звук песка, когда тяжелая обувь прошлась по доскам и кто-то опустился на колено рядом с лицом ангела. Энджи не смог ничего поделать, но перевёл не моргающий взгляд на человека. И первое, что бросилось в глаза - золотая копна волос, намного более ярких и насыщенных, чем он видел, например, на Пике. Цвет созревшей и подпëкшейся на солнце пшеницы, тëплой и живой. Больше, чем очень общие цветовые пятна, он сейчас разглядеть не мог, но заметил на лице человека, а конкретно на глазах, какое-то устройство, похожее на забрало шлема, чьë предназначение он с первого взгляда определить не смог. Теперь он только подумал, что видят его сейчас не лучше, чем видит он.       Пальцы человека прошлись по доскам, словно пересчитывая их на ощупь, и слегка задержались рядом с головой Энджи. Создание небес резко вздохнуло и снова затихло, задерживая дыхание, пялясь на ладонь в такой близи от себя впервые за долгое время. Пальцы скользят немного выше и проскальзывают под волосами ангела, пытаясь немного приподнять голову, и это получается сделать, даже прихватив с собой немного сена. Сердце Энджи болезненно ударяется о грудь где-то внутри, но он по-прежнему чувствует себя лишь тряпичной куклой, что не может ничего. Ни двинуться, ни ответить, лишь беспомощно наблюдать. Тишина вокруг давит сильнее. Ни гудения, ни рокота, ничего, кроме дыхания. Ему кажется, что это может заставить его оглохнуть.       Губ внезапно касается гладкое дерево. Прежде, чем Энджи успевает понять, что это, внутрь рта проскальзывает немного влаги, и от неожиданности ангел тут же закашливается, содрогаясь всем телом, с удивлением обнаруживая, что на самом деле кое-как двигаться может и даже где-то чувствует своё тело, хоть и по-прежнему одной лишь болью. От движения она кажется обжигающей, словно его только что достали из тенистой повозки и вытащили гореть на палящем солнце. Бурдюк с водой тут же отстраняется. Ангел также отмечает, что рука, придерживавшая голову, теперь слегка дрожит. Дрожит? Из-за чего? Не могло же быть так, что человек... Испугался его?       Или, возможно, того, что причинил ему боль?       Глупая мысль исчезает из головы так же внезапно, как появляется. Дыхание Энджи учащённое, он пытается отдышаться, словно его только что попытались утопить, хотя в него наверняка упало не более пары капель воды. Человек теперь сидит, чуть поджав плечи, но старается распрямить их, успокоиться, и также дожидается, пока успокоится ангел. Энджи правда затихает, но тело его продолжает непроизвольно подëргиваться - словно, ощутив само себя, пыталось что-то сделать, почувствовать себя живым. Крылья подрагивают до самых кончиков. Энджи не может прекратить эти мышечные спазмы. Его взгляд делается умоляющим, хотя сам он этого не замечает и не знает, видит ли это человек. Ладонь на затылке совсем слегка давит где-то между головой и шеей, заставляя рот ангела вновь слегка приоткрыться. Снова ощущение влажной древесины на губах - настойчивое желание напоить.       Энджи чувствует, что его мутит. Он очень внезапно чувствует себя болезненным, словно вот-вот его вывернет наизнанку и ему это точно не понравится. Собираясь с силами, боязливо, он издаёт тихий, протестующий стон - слабый звук тонет, когда в рот снова вливают воду, по чуть-чуть, медленно. Ангел не уверен, но ему кажется, что он по-настоящему пьёт впервые. Воды в бурдюке мало, поэтому спаивают ему тоже немного, после чего убирают сосуд с остатками воды, ждут немного, словно боясь, что ангел попытается всё выплюнуть, и только потом кладут голову обратно на сено. Энджи не может понять, лучше ли ему стало или хуже. Он чувствовал тошноту и раньше, но впервые это ощущалось так странно. Он не заметил, как человек оставил его снова наедине со своими мыслями, и вскоре они снова продолжили путь в неизвестном направлении. Пока они ехали, чувство плещущейся внутри воды не давало покоя. Ангелу не нравилось чувство наполненности, оно ощущалось дискомфортно почти на грани с болью. До этого момента он не был даже уверен, есть ли у него желудок или что-либо ещё, его замещающее. Какое-то время он лежал, в слабых попытках обнять себя или попытаться сжаться в комок, но ни того, ни другого не смог. Зато в какой-то момент обнаружил, что пропали и судороги. Тело перестало непроизвольно дëргаться и сокращаться, и, кажется, окружающий их жар и покачивание повозки всë-таки сморили его, заставляя закрыть уставшие веки и вновь провалиться в бессознательное, расслабляясь. *******************       Мягко. Так мягко, что на миг Энджи кажется, что он снова среди облаков. Дышится легче, как никогда прежде. Свежий прохладный ветер обдувает руки и волосы, пропитывая их запахом свежей, зелёной травы, полевых цветов и немного тяжёлого, разряженного воздуха, как перед ливнем. Веки на этот раз открываются сами собой - взгляд сразу ловит развивающуюся на ветру, белую, лёгкую занавеску, вытканную каким-то причудливым узором, разглядеть которую Энджи не в силах. Возможно, это и был предел его чудес. Вернуть ему глаза, оставить в живых. Всё остальное высосала машина. Если так, возможно, теперь он навсегда останется почти слепым. На удивление, его не тревожит эта мысль сейчас. Он задумывается о ней на короткое мгновение, а потом блаженно прикрывает глаза - мягкая ткань занавески едва-едва касается лица, словно поглаживает лоб, щеку и висок, и это слишком сильно похоже на нежное поглаживание кого-то, оставленного далеко позади в прошлом, теперь закрытом для него навсегда. Он не будет думать об этом сейчас. Сейчас он думает о другом.       Блеяние коз. Сердце снова танцует в груди и радуется, словно этот звук возвращает его в реальность после долгого-долгого кошмара. Он, кажется, впервые слышит этих животных вживую. До этого в голове было лишь голое знание, как они должны звучать, теперь же он столкнулся с ними вживую. Кажется, он давно не слышал звука такого же мягкого, как этот. Пахло теплом, беззаботностью, а ещё чем-то детским. Летом. Ангел не знал, как связал всё это в своей голове, но от того, как всё это заполнило его мозг через органы обоняния и осязания, голова ненадолго перегрузилась, возникло какое-то щекотливое чувство внутри черепа, заставив его ощутить головокружение. Если это не было реальностью, он не хотел в неё возвращаться. Если это было то самое место, куда он мысленно сбегал каждый раз, как отрубался, он больше не хочет его покидать. Никогда более.       Умиротворение прерывается лёгким скрипом двери и звуком лапок, топающих по деревянному полу. Ангел вздрагивает, пытается резко сесть. Крылья дëргаются, раскидывая в стороны облезлые, серые и грязные перья. Маленькая фигурка от неожиданности шлëпается на пятую точку рядом с кроватью и с удивлённым вздохом таращится на проснувшегося. Ангел быстро жалеет о том, что едва не подпрыгивает на кровати - поясница отдалась во весь позвоночник болью, и он едва не взвыл, опускаясь обратно. Крылья раскинулись в стороны, пытаясь найти себе место, изнывая от положения, в котором их примяли. По телу там и тут вспыхнуло множество болевых точек, от чего Энджи даже засомневался, точно ли продержится в таком состоянии живым долго. Он морщится и жмурится, шаря руками по простыням. В конце-концов, ему удаётся сделать над собой усилие и перевернуться на бок, а потом и на живот. Его не выворачивает наизнанку, ничего не отвалилось в процессе и он даже не воспламенился. Это был почти успех.       Тяжело дыша, стараясь справиться с головокружением, он пытается проморгаться. Ресницы трепещут, когда он приоткрывает веки, почти мгновенно замечая, как маленькая человеческая фигурка смотрит на него, точно так же хлопая большими глазками, выглядывая на него из-за края кровати, как обычно делал Пик. Уголки рта дëргаются, пытаясь приподняться сами собой. Он не знает, какое лицо корчит в смеси боли и лёгкого веселья, но маленького человека это нисколько не смущает. Он как сидел, так и сидит, притаив дыхание, с интересом изучая, словно весь мир сузился до одного только существования ангела. От малыша пахнет молоком и выпечкой, а волосы пропитаны запахом солнца и излучают тепло. Совсем как у человека, которого он видел до этого. Ребёнок точно только недавно с улицы и пробыл там достаточно долго, чтобы успеть «запечься», словно сам он был сладкой булочкой. Нежные ручки, сжимающие простыню, испещрены царапинами от веток, и они, вероятнее всего, причиняют дискомфорт, о котором маленькое создание забывает потому, что перед ним сейчас нечто намного более интересное и важное, чем боль. Энджи хочется забрать даже столь маленькие шрамики себе, чтобы только эту чистую душу они не беспокоили. - Катан! - внезапно громкий в уютной тишине оклик не оказывает на ребёнка никакого эффекта, а вот Энджи заставляет всего содрогнуться, словно от удара. Слышатся шаги. - Не смей будить его! Он-       В приоткрытом дверном проёме появляется голова. Замирает и затихает полностью. Пялится, вероятно. Тот самый человек, что привёз его сюда. И снова перестаёт быть смешно. Ангел не видит, как, но чувствует, словно большой человек и маленький человек похожи почти как две капли воды. Один пшеничный цвет волос, даже почти одна причёска, одни и те же реакции и взгляды. Младший улавливает, как ангел смотрит на старшего, и поворачивается, чтобы начать махать на брата руками: - Уходи, Ростик, уходи! Ты пугаешь его!       Человек в проходе сперва шикает на него, потом спохватывается и прикрывает себе рот, одергивая уже себя. Младший хотел не более, чем защитить ангела, и ему не стоило реагировать так резко на эту заботу. Ростик понял это и осторожно, почти крадучись, зашёл в комнату, приближаясь к ним. - Я не собирался никого пугать, мне жаль. - неясно, говорит он это Тану или их гостю, но звучит это достаточно мягко и раскаянно, чтобы вызвать доверие у обоих. Ростик также осторожно садится на колени перед кроватью, но немного за плечом Катана, слегка приобнимая брата. Энджи видит их первое отличие - у старшего глаза небесно-голубые, а у младшего глубокие и тëмные. Голос Ростика теперь звучит в полтона, осторожнее, словно он старался не спугнуть ангела. - Я... Мы хотим помочь. Прошу, не бойся.       Энджи по-прежнему не знает, что представляет из себя его выражение лица. Снова застывает, застанный врасплох, не знающий, как реагировать и что ответить. Хватит ли у него сил ответить? Ладонь ползёт к горлу, слегка его касаясь, но он не предпринимает попытку что-либо сказать. Боится, что тогда снова столкнётся с болью, или, возможно, тем, что способность говорить теперь тоже была им навсегда утеряна. Плечи вздрагивают и поджимаются, следом дрожащее крыло слегка закрывает его, оставляя видимым лишь половину лица. Глаза младшего человека расширяются, брови принимают очень опечаленный и даже, кажется, испуганный изгиб – Тан смотрит на крыло, на старшего, потом прижимается к брату и что-то сбивчиво шепчет. Ростик слегка прижимает его к себе в этих лёгких полу-объятиях, слушает, молча кивает с серьёзным лицом. Потом осторожно встаёт и так же тихо, как вошёл, покидает комнату, не говоря брату ни слова о том, чтобы уйти с ним. Кажется, уже знает, что тот не будет сильно тревожить Ангела. С одной стороны, Энджи расслабляется и перестаёт себя прятать, когда в комнате их становится на одного меньше, с другой это заставило помещение выглядеть более пустым и тихим. Это пахнуло на него волной необъяснимой тревоги, которую он не смог выразить понятным языком даже себе. Возможно, он чувствовал себя тревожно от мыслей остаться в одиночестве, как он был совсем один в плену машины. Он не мог сказать наверняка, но был очень благодарен ребёнку, оставшемуся рядом и продолжавшему смотреть на него своими большими, блестящими глазами. Это на миг напомнило Энджи время на Небесах, когда у него тоже был кто-то, кого он называл младшим братом, до того, как на Земле у него появился Пикер.       Маленький Тан опёрся на простыню локтями и положил на неё щёку, смотря на Ангела с одной с ним перспективы. - Брат сказал, что ты очень вымотан и тебе сейчас нужно много отдыхать… - он надулся, словно подумал о чём-то грустном. – Когда я болею, он говорит мне то же самое. Но я не люблю быть один, когда болею. А ты?       Энджи слегка покачал головой. Жест вышел сам собой, естественно, как будто ему не нужно было даже задумываться об этом, чтобы ответить.       Катан немного заговорщицки оглянулся по комнате и отошёл к шкафчику, чьи нижние полки были сплошь заставлены различными книгами. Кровать находилась достаточно далеко от полок, но Энджи мог бы поклясться, что почуял книжную пыль, запах старых страниц, а ещё чего-то металлического, знакомого и холодного, чего-то, о чëм он предпочёл бы не вспоминать. Дитёнок взял несколько книг и, пыхтя, понёс к кровати, раскладывая перед Энджи. - Я могу почитать тебе! Ростик говорит, что у меня это уже неплохо получается. Я очень люблю, когда у него есть время, чтобы почитать мне на ночь, но он часто слишком занят… Если хочешь, я мог бы почитать тебе, пока он не позовёт меня, чтобы я пошёл ему помогать. Выбирай!       Какое-то время не происходило ничего. Ангел словно бы не понял, что от него требовалось, и что это от него зависело, как они проведут ближайшее время. Он робко протянул в сторону книг ладонь, глядя то на них, то на ребёнка, ещё сомневаясь, точно ли не случится чего-то, что заставило бы его взвыть от боли. Маленький человек улыбнулся, показывая неровный ряд зубов, но не скалясь, а в чистейшем восторге, стараясь даже не дышать, чтобы не напугать идущего на контакт ангела. Трясущиеся пальцы осторожно накрыли первую книгу, погладили обложку, стараясь распознать слова на ощупь. Книга была самая обычная, по-детски пёстрая, но полностью гладкая. Энджи не смог ни разглядеть, что на ней изображено, ни прочесть названия, и, слегка разочарованно, обратился ко второй книге. Едва коснувшись её, он почувствовал холод и дёрнулся, словно бы пальцы пронзила боль, как от иглы. Он решил, что ему, возможно, просто показалось, но дважды пытаться взять её не решился, осторожнее, едва-едва, касаясь уже третьей книги. Обложка была мягкой, почти бархатной, приятной на ощупь и с вполне выделяющимися на этом фоне гладкими буквами, покрытыми чем-то. Он медленно выводил пальцем по названию, пытаясь прочесть его, но ребёнок поспешил ему на помощь, когда понял, что гость оказался достаточно заинтересован: - Это «Моби Дик»! Мама читала её на ночь брату и мне. Пару раз. До того, как…       Энджи поднял на Тана глаза, но тот больше не проронил ни слова, застыв с приоткрытым ртом. Застыл, едва дыша, с пустым взглядом, направленным сквозь пространство куда-то далеко. Это встревожило ангела. Он дёрнул крылом, попытавшись прикрыть им ребёнка, словно пытаясь закрыть от мира, но физических сил и силы воли хватило лишь на то, чтобы коснуться краем крыла макушки, пощекотав лоб перьями. Этого хватило, чтобы привести малыша в чувство. Он слегка улыбнулся, нежно касаясь пальчиками крыла, укладывая его обратно на кровать, ближе к телу ангела, - касание мягкое и успокаивающее, вверяющее заботу, - и тише спросил: - Хочешь, я почитаю тебе её тоже? Она очень интересная.       Брови Энджи с сомнением и грустью сошлись на переносице, он осторожно протянул руку дальше книги, к краю кровати. Дрожащие пальцы на пару секунд зависли над пропастью, где кончались простыни, а потом их мягко подхватили всё те же детские ладошки, утешающе и мягко сжимая. - Я в порядке. Мы давно не вспоминали её… Я буду читать, а ты пока можешь отдохнуть. Брат скоро приготовит суп.       Ладонь также аккуратно уложили ближе к телу, а потом ангела прикрыли сверху второй простынёй, накрывая по лопатки, стараясь не тревожить крылья. Катан сел на краешек постели, открыл книгу и принялся читать, медленно, по слогам и запинаясь, но с чувством. Энджи прикрыл глаза, совсем немного, вновь чувствуя усталость, но в этот раз не отрубаюсь без памяти, как множество раз до этого. Он осторожно обнял подушку, пряча под неё дрожащие ладони и осторожно прижимая её к себе, и внимательно слушал голос, уносящий его мыслями в далёкие воды Тихого океана, солёный запах рыбы и жаркое солнце над водой.