Лекарство от боли

      Ему снились тёмно-синие воды, настолько тихие, насколько тихой может быть живая вода. Ни признака суши на горизонте вокруг, ни птиц, ничего. Он, умиротворение, уединение и никакой боли.       Ему снились киты. Большая, величественная рыба с толстой тёмно-серой кожей, напоминавшей длинное пальто, и одним из самых мелодичных голосов, которые Ангел мог слышать в животном мире. Он совсем забыл об этом, но вспомнил сейчас – что не раз наблюдал за ними, опустившись к воде непозволительно близко, так, чтобы почти касаться солёной и холодной поверхности. Будучи бестелесным духом, - совсем не то же, что человек, - ему не нужно было даже погружаться под воду, чтобы слышать эти песни, но он – надо же, какая глупость! – воображал, как опускает в воду голову, смотрит на исполинских размеров созданий, будучи их единственным и главным зрителем, и наслаждается звуками их самого обычного общения, как чем-то невообразимо прекрасным, словно это они, а не он к ним, спустились с самых небес. Возможно, сейчас он жалеет, что не поддался этому импульсу и так ни разу не опустился в воду. Но имело ли это смысл теперь?       Новое утро встретило Энджи едва слышными, очень далëкими криками петухов, всё равно заставивших его вздрогнуть и попытаться сжаться в комок, чтобы сохранить тепло и уснуть с прежним чувством безопасности. В печи на кухне уже потрескивали поленья, а утро было менее холодным, чем ожидалось изначально; судя по отсутствию второго тела под крылом, Ростик встал уже какое-то время назад и теперь хозяйничал по дому. Погодите, они спали втроём?       Втроём. Ещё не разлепив глаз, Энджи на ощупь провёл ладонью по мягким, спутанным после сна волосам – Катан тут же отозвался на прикосновение тихим мычанием и попытался спрятаться, прижимаясь к Энджи во сне сильнее, и он ощутил кожей маленькое сердце, забившееся в глубине под рëбрами быстрее. Ребёнок был на грани пробуждения. Это заставило Энджи замереть, затаив дыхание, прислушиваясь к каждому вздоху, чтобы не проглядеть случайно момент, когда малыш всё же разлепит глазки. Тан не проснулся. Он тихонько продолжал сопеть, сердечко медленно стало приводить пульс в норму, а тельце снова расслабилось и обмякло в тепле, так, как хотелось сделать самому Энджи ещё пару минут назад. Несмотря на то, что Катан уснул обратно, ангел не спешил больше вставать. Дождя уже не было слышно, и земля снаружи, кажется, подсыхала. Ангел мог насладиться первыми светло-жёлтыми и бледно-розовыми лучами солнца, озарявшими холм, мягкой прохладой, которой тянуло даже от закрытого окна, и звуками утра, говорящими о том, что дом и сам только-только разлеплял несуществующие глаза и ещё готовился к пробуждению.       В этой комнате не было часов, но Энджи каким-то образом чувствовал, что они просто есть где-то в доме – возможно, он услышал краем уха тиканье, пока его переносили по дому, но не придал этому должного внимания в тот момент. Вряд ли на самом деле имело смысл, сколько сейчас времени. Достаточно рано, чтобы солнце уже встало, но слишком рано, чтобы земным дневным созданиям уходить на охоту и работы. Что-то между шестью и семью утра, если Ангел правильно помнит градацию времени. В сутках же 24 часа?       В коридоре туда-сюда тихонько ходил Ростик. Это был точно он – Энджи хватило совсем немного времени, чтобы привыкнуть к звуку мягких, крадущихся шагов, даже если он не мог разглядеть саму фигуру в полутьме коридоров. Иногда человек останавливался у комнаты, совсем на чуть-чуть – смотрел на него с братом, и, как казалось Энджи, чему-то улыбался. Ангел был уверен, что Ростик знал, что он уже не спит. Он давно не ощущал чистых, искренних улыбок – улыбок счастья, веселья, облегчения, умиротворения. Улыбок, что ощущались, как лёгкие десерты, от которых кончики перьев пушились от удовольствия. Могло ли что-то быть приятнее?       Новый день манил своими возможности, и Энджи, почувствовав внезапный прилив интриги, не знакомый ему до этого, стянул с себя покрывала, оставив на себе только сроднившуюся ему простыню, и накрыл остальным малыша под своим боком, чтобы сохранить его в тепле, сам намереваясь слезть с кровати. Это было, к сожалению, не на много легче, чем вчера. Тело по-прежнему изнывало от ран, руки тряслись, пытаясь приподнять его, но он упорствовал, даже если ему пришлось бы скатиться с края кровати, чтобы слезть с неё. Во время очередных брожений туда-сюда Ростик снова заглянул в комнату – и Энджи не успел даже пикнуть, как его уже подхватили знакомые руки и понесли в другую часть дома, в комнату, в которой он прежде не бывал. - Хорошо, что ты уже встал. Нам с тобой нужно кое-что сделать… - в пол-тона произнёс человек, почти переходя на шёпот.       Энджи встрепенулся, а потом замер, пытаясь поджать к телу больные крылья, будто пытаясь спрятаться себя ими. Он среагировал прежде, чем понял – в голосе человека не было слышно злых намерений, да и прежде Ростик только заботился о нём. От чего тогда слова, сказанные им, заставили сердце забиться так испуганно, словно ему снова собирались причинять боль?..       Комната, в которую его принесли, была меньше предыдущей, имела светло-зелёные обои, почти от и до на каждой стене, где было место, покрытые какими-то плакатами и рисунками, а ещё тёмно-зелёные тяжёлые шторы, которые сейчас были вовсю распахнуты. Света это давало не много, потому что солнце вставало с другой стороны, но Ангел, прежде чем его положили, успел углядеть грядки, на которых уже что-то росло, и там, в долине у подножия холма, что-то, похожее на поселение. При более детальном осмотре можно было увидеть в комнате две кровати, рабочий столик с лампой, шкафчики и полочки с книгами и тетрадями, хоть здесь их было и значительно меньше, чем в первой комнате. То там то тут стояли небольшие макеты из бумаги, и парочку из них, - кажется, машинки и один самолёт, - Ангел успел разглядеть стоящими на подоконнике у одной из кроватей, куда его перенесли.       Под уложенным на кровать телом что-то захрустело. По спине пробежали мурашки, хотя Энджи и не сразу понял, что напомнил ему этот звук. Он ощупал материал под собой, чуть скрипучий и гладкий, похожий на клеёнку, и вспомнил, на что это было похоже. Спец.одежда. Эластичный материал, он не был таким же дышащим и живым, как обычные ткани, отталкивал любую влагу и применялся в случае, когда люди собирались контактировать с чем-то, от чего не хотели заразиться или запачкаться. Ангела передёрнуло от мысли, что, что бы Ростик ни собирался с ним сделать, он не хотел запачкать при этом кровать.       Человек тем временем осторожно поправил Ангела, помогая ему принять полу-сидячее положение. Оно было неудобным и даже болезненным, но, по не понятной даже ему самому причине, пока что Энджи не протестовал, внимательно следя глазами за всем, что Ростик делал. - Всё хорошо, я не наврежу. – даже когда они покинули комнату с спящим ребёнком, Ростик продолжал говорить достаточно тихо. – Прости. Мы должны бы были заняться этим сразу, как я нашёл тебя, но я… Я не был на самом деле уверен, поможет ли тебе что-нибудь. Я очень боялся, что ты не переживёшь даже поездку домой, но… - он замолчал, медленно вдохнул и придвинул к кровати ближе ведро воды с висящими на них тряпками. Что-то внутри Энджи содрогнулось, сердце неконтролируемо забилось быстрее, но он по-прежнему не издал ни звука. – Я думаю, нам нужно заняться твоими ранами. И убедиться, что в них не занесена инфекция. Мы не сможем показать тебя лекарю, как минимум сейчас, поэтому всем этим займусь я. Ты сможешь довериться мне?       Энджи сделалось дурно.       «Дурно» - очень человеческое слово, это было видно уже по тому, насколько общим оно было. Когда человек говорил, что чувствовал себя «дурно», это могло означать и тошноту, и головокружение, и боли где бы то ни было в теле, и даже дурное настроение. Энджи примерно это и почувствовал – всё одновременно, и при этом ничего наверняка, словно одна часть его чувств отключилась, а вторая сбилась, как крутящийся без остановки компас. Дурно. Он ещё подумает о том, чтобы применить это выражение в будущем ещё хотя бы раз.       Ростик тем временем, видя тревожащее абсолютное отсутствие реакции, осторожно взял руку Энджи в свою. Он нежно, едва ощутимо погладил тыльную сторону ладони, перебирая подушечной пальца чуть выпирающие сухожилия, разглядывая, словно в этом было нечто большее, чем уродство и свидетельство слабости и наивности перед лицом человеческого коварства. Энджи попытался осторожно высвободить руку из хватки, но человек, словно бы испугавшись прервать этот контакт, пару раз прислонился тёплыми губами к кончикам пальцев ангела в почти призрачном касании, а потом прижался к выпирающим костяшкам лбом. - Пожалуйста, мы хотим помочь. Я хочу помочь. Если бы я мог, я бы хотел забрать всю твою боль, я бы… - он поднял на Энджи чистые, голубые глаза, и ангел вздрогнул, заметив в них намёк на влагу, что грозилась стечь по щекам. Он осторожно сжал ладонь человека в своей ладони, а потом всё же убрал её - чтобы коснуться чужого лица. Энджи бы хотел успокаивающе погладить его, но смог только прижать дрожащие пальцы к скуле под глазом Ростика, словно пытаясь предотвратить чужие слëзы. Человек удивлённо моргнул, но прикрыл на пару секунд глаза, прижимая руку ангела к себе, шёпотом выдавливая: - Пожалуйста…       Энджи кивнул, давая своё согласие. Где-то на задворках сознания беспокойство и тревога остались, но мысленно ангел напоминал себе: «Не все люди плохие. Не всем из них нельзя доверять». Он повторял это себе, когда Ростик снова коснулся его ладони губами, в этот раз немного ощутимее, словно хотел этим касанием помочь себе «запомнить» рисунок линий на подрагивающей руке, отблагодарить за доверие и извиниться за доставленный дискомфорт. Повторял, когда человек смочил тряпку и мокрая, мягкая и тёплая махровая ткань коснулась очень нежной, ещё восстанавливающейся поверхности кожи, заставив ангела вздрогнуть не столько от ощущений, сколько от того, что они задели в нём очередной триггер, который он старательно отгонял, пытаясь направить мысли в другое русло. - Поговори… - прошептал Энджи голосом слабым, с намёком на лёгкую хрипотцу. Ростик встрепенулся, поднимая на него взгляд, тут же замирая и весь прислушиваясь, чтобы не упустить ни слова. – Поговори… Со мной…       Он чувствовал, что это было ему необходимо, чтобы отвлечься. Что угодно, пусть это будет что угодно, он просто хотел слушать голос человека, и это помогло бы ему чувствовать ему себя спокойнее. Не задавая лишних вопросов, Ростик стал рассказывать про огород. Что они выращивали, какие культуры перестали сажать у себя и почему, на что заменили и что лучше продавалось на деревенском рынке. Это помогло. Несмотря на оставшийся дискомфорт и боль, Ангел позволил себе расслабиться, слушая о капусте с картошкой и следя взглядом за тем, как человек очень осторожно проводил влажной тряпкой сперва по его рукам, плечам, шее и ключицам, потом помог смочить волосы, стараясь вымыть из них пыль и грязь, которые, казалось, за эти года просто въелись в локоны без возможности вернуть им прежнюю чистоту и цвет первого солнечного луча.       Пальцы осторожно коснулись вдруг лба, нежно проводя справа налево, словно по определённой чёткой линии. - Откуда этот ожог? – тихо спросил человек, ненадолго приостановив их водные процедуры. – Я прежде не видел ничего подобного.       Это был не ожог.       Это след от нимба, который у него забрали.       Ангел машинально потянулся туда, где только что его касались тёплые пальцы. Как и ожидалось, ничего не случилось – он ничего не почувствовал. Главного чуда из чудес не случилось. Очень давно, когда люди только поймали его, нимб забрали вместе с его святостью и свободой. Последнее он вернул, но первого уже, вероятно, не вернёт никогда.       В горле встал ком. Он внезапно почувствовал, что заплакал бы, если бы мог, но сил у него не хватало до сих пор. Рука обессиленно упала рядом с телом. Он так ничего не ответил и просто отвёл взгляд, словно теперь пытался разглядеть узор на занавеске перед собой или фигурки на окне, однако Ростик почувствовал, что задел за больное. Он хотел извиниться, сказать хоть что-нибудь, но не нашёл слов, что не сделали бы хуже или что могли бы помочь, поэтому замолчал, ровно до тех пор, пока ему не понадобилось разрешение, чтобы развернуть Энджи из простыни, заменявшей ему одежду. Ангел кивнул, не глядя на него, без колебаний, но Ростик оставался осторожным, даже если казалось, что Энджи был не против. Посланник Небес не стеснялся наготы – он испытывал стыд перед тем, во что прекратили его тело в лаборатории: выпирающий под плотью экзоскелет, металл которого заменял теперь половину всех костей, шрамы затянувшихся ран, рассекавшие нежное тело, заново регенерировавшие части тела, кожа на которых ещё выделялась красно-розовым оттенком. Он не представлял, сколько времени уйдёт у него на полное восстановление, и даже не хотел думать о том, что с ним будет, если не поможет даже чудо.       Тогда не поможет ничто.       Ростик так тянул с водными процедурами, стараясь быть осторожным, что вода уже начинала остывать. Ангел почти не заметил этого, уйдя в себя на время, но вздрогнул, насильно приподнявшись, когда мягкая влажная ткань коснулась ног. Ростик склонился над ними, очень осторожно, почти с трепетом проводя мокрым полотенцем по ангельской коже, стирая любые следы грязи и засохшей крови, и сердце Энджи дрогнуло от этого зрелища. Он попытался дотянуться до плеча человека, чтобы оттолкнуть, чтобы избавиться от вида того, как человек словно бы прислуживал ангелу, но не смог принять сидячее положение и от досады замычал сквозь стиснутые зубы. Это было ещё не всё. Энджи подумал, - или точнее, понадеялся, - что ему показалось, но он правда вдруг услышал, как человек шëпотом извинялся за что-то. Ростик нежно омывал ноги ангела, склонив голову, и едва слышно просил прощения, хотя ангел и не мог разобрать ничего, кроме нескончаемого «прости... прости... прости...». В груди всё сжалось от странного, сложного чувства. От внезапной жалости к себе, от того, как Ростик в который раз преклонял колени, чтобы помочь ему, беспомощному и бесполезному, от странного облегчения и мысли, что, после всего, кто-то правда хотел о нём позаботиться. Кто-то правда заботился о нём. И этим кто-то был не Пик, не кто-то из других ангелов, не Он, а самый обычный, самый смертный человек, один среди миллиардов тех, чьи жизни когда-то казались не длиннее мгновения взмаха ресниц. Энджи задрожал. Лицо его вдруг сделалось мокрым, взгляд поплыл ещё сильнее, чем прежде, и он содрогнулся в собственных всхлипах.       Когда Ростик закончил, он в последний раз коснулся ангела губами – под коленкой, так же призрачно и нежно, как и до этого, - а когда поднял голову, то внезапно обнаружил Энджи залитого слезами и дрожащего, словно осиновый лист. Собиравшийся встать человек сразу упал на колени обратно, роняя тряпицу из рук. Он испугался, что сделал что-то не так, принялся снова и снова извиняться, просил прощения за касания, любое неаккуратное движение, за всю случайно причинённую боль – потому что ранить специально никогда не было в его помыслах. Он наскоро обтёр тело Энджи, стараясь согреть, и закутал его обратно в простыню и взял ангельскую ладонь в свои, по-прежнему склоняя голову, практически вымаливая прощения, обещая никогда больше не сметь «оскорблять его». До Энджи все слова человека доходили как сквозь воду; он просто не понимал, за что тот мог извиняться. За то, что спас его? За то, что был единственным за все эти года, отважившемся помочь? За то, что готов был служить служителю человечества? У Ангела закружилась голова. Ему снова захотелось закрыть глаза и провалиться в сон, убежать, чтобы у него было время обдумать, чтобы было время... Восстановиться?       Кажется, он и правда каким-то образом провалился в бессознательное. Сон, и не он одновременно, просто забвение с открытыми глазами. Он не знал, насколько долго пролежал так, тихо сверля дальнюю стенку стеклянными глазами, но за это время Ростик успел уйти и вернуться уже с аптечкой. Он сидел на стуле, что-то доставая, сматывая, раскладывая перед собой и всё время исподлобья, ненадолго, поглядывая на Энджи, как будто что-то прикидывал. Кажется, он позвал его, даже не единожды, но так тихо, что Ангел едва это услышал. Энджи повернул голову, чтобы посмотреть на Ростика, что пытался объяснить что-то на жестах и бинтах, но взгляд зацепился за другое. В дверном проёме выглядывала голова Пика, медленно показываясь всё больше, длинные пальцы впились в дверной косяк с такой силой, что оцарапали его, оставляя следы когтей. Едва успев обрадоваться, Энджи схватил Ростика за руку так быстро, как только смог, когда увидел, что ангельский друг появляется в дверном проёме во весь рост, сверля человека взглядом. Ростик в ту же секунду умолк, стал оглядываться и посмотрел на дверной проём через плечо, сразу вскочил на ноги и попутно уронил стул, на котором сидел. Энджи увидел, как дрогнули колени человека, грозясь подкоситься, чтобы упасть перед вторым ангелом в поклоне до земли, но Ростик только опëрся на каркас кровати, закрывая своей спиной, как мог, Энджи, не выпуская из осторожной хватки пальцев своего Ангела. - Друг... - прошептал Энджи, обращаясь одновременно и к Ростику, и к Пикеру. Он, в свою очередь, тоже держался за ладонь человека, надеясь, что, если Пик задумал поступиться своими принципами и навредить Ростику, то сейчас было самое время передумать. - Не надо...       Высокий ангел навис над Ростиком. В отличие от своих сородичей, Пик не внушал того же благоговения - вытянутые шея и длинные руки выглядели неестественно для людей, и потому внушали больше ужас, чем трепет. Одна из рук потянулась к человеку, куда-то к шее, и у Энджи самого тревожно забилось сердце. Младший ангел, однако, только с осторожной настойчивостью оттолкнул человека в сторону, опускаясь рядом с Энджи и касаясь с ним лбами, после чего отстранился. Оба ангела улыбнулись друг другу в разной степени, но в этих улыбках было облегчение. Пик осторожно коснулся головы Энджи, запуская длинные пальцы в вспушëнные после воды пряди и поглаживая его, а после нежно провёл пальцем по засохшим дорожкам слëз. Энджи почувствовал, как сжалось сердце от мысли, что, возможно, Пик пришёл, потому что услышал его плач. - Вы... Могли бы нам помочь? - поняв, что опасности нет, человек, склонив голову перед Пиком в уважительном жесте, рискнул обратиться к внезапному посетителю. Пик взглянул на их сцепленные с Энджи руки, потом на самого человека краем глаза, и Ростик продолжил. - Мне понадобилась бы лишняя пара рук в перевязке... - он указал на аптечку и бинты. Пикер проследил за жестом взглядом, пару секунд молча пялился на это всё, а потом взглянул на старшего ангела.       Энджи осторожно кивнул ему, взглядом без слов обмениваясь с собратом намного бóльшим, чем могли бы позволить слова. Оба они знали, что могли сотворить люди, оба знали, чем могло закончиться доверие им. Пик не осуждал выбор Энджи - сейчас он просто был настороже, так как не хотел повторения того, что было. Энджи понимал это. И всё равно мягко готов был настаивать: этот человек другой.       Ему показалось, что Пик закатил глаза. Возможно, не показалось, ибо выражение лицо младшего ангелочка всё равно сделалось смешным ему - и Пикер выпрямился снова, пропуская к Энджи Ростика.       Чувство суеты и множества рук над собой было для Энджи не новым. В этот раз отличие было в том, что теперь оно не вызывало беспокойство и не знаменовало собой боль. Ростик подробно объяснял Пикеру, как и для чего они будут заматывать Энджи, как будто бы был не совсем уверен, понимает ли его молчаливый ангел. Пик понимал: он помогал осторожно придерживать собрата, помогал с бинтами и держал ладонь его на плече, если думал, что больному нужна поддержка. Горе-лекари даже смогли осторожно сложить крылья Энджи и примотать к его телу - Ростик объяснил, что такое же делали с птицами, когда у них ломались крылья, чтобы помочь им срастись правильным образом. Пик сощурился на человека с недоверием сперва, но, как и старший, не услышал слов лжи, поэтому помог осуществить и это, — несмотря на всю неприязнь, которую вызвала идея ограничения крыльев. - Спасибо большое за помощь. - Ростик поклонился Пику, вызвав у того недоумëнный наклон головы, и отошёл к выходу из комнаты, оставляя ангелов вместе. Он замешкался в проходе, стараясь заглянуть за Пика, чтобы перед своим уходом взглянуть на Энджи, но Пикер стоял между ними особняком, нимбом цепляясь за потолок, теперь сам загораживая собрата от человека, и тогда тот просто вышел, оставляя Энджи отдыхать на новом месте. ****************       Послышался детский визг. Оба ангела встрепенулись и обернулись к выходу из комнаты, пытаясь понять, что случилось. Энджи не смог разобрать ни слова, но сразу попытался встать с кровати, инстинктивно спеша к ребёнку - вдруг Катану что-то грозило? Пикер приостановил его, держа руку у него на плече, и ангелы услышали топот детских ног - Тан сам направлялся прямо к ним.       Маленькая фигурка показалась на пороге. Личико его уже было залито слезами, а тельце дрожало, пытаясь подавить в себе хотя бы половины вырывающихся рыданий. - Где он?! - вскричал малыш, задирая голову, чтобы взглянуть Пику в глаза со смесью решительности и страха. Как будто сражëнный этими слезами и криком, Пикер отступил в сторону, давая ребёнку доступ к Энджи - тот уже тянул к Катану руки, едва не сползая с кровати, и ребёнок бросился прямо к нему, крепко обнимая маленькими ручками. - Я проснулся, а т-тебя н-не было рядом, и я думал, что что-то случилось, д-думал, что тебя забрали, что они-... они-...       Энджи попытался прижать его к груди, чтобы успокоить, но Тан стал сопротивляться и сперва осмотрел его - оглядел бинты, изучил каждый, изредка поглядывал на Пикера, словно тот тоже потенциально мог представлять опасность. Пик тем временем незаметно уполз под кровать - теперь наблюдал за Таном и Энджи оттуда, слегка выглянув, как делал обычно, и был теперь безобиднее паучка, вновь становясь лишь бесшумным наблюдателем. Когда малыш убедился, что никто не причинил Ангелу зла, пока он спал, постепенно Тан успокоился: всхлипы становились тише и реже, а дыхание и пульс приходили в норму. Энджи понял, что теперь ему тоже стало спокойнее, когда Тан был рядом. Было очевидно, что разлучать их — плохая идея. Этого не переносили оба в равной степени, нервничая, Энджи — потому что беспокоился за столь невинное и чистое создание, Катан — словно бы разлучаясь с кем-то очень важным себе.       Как и вчера, он ушёл на какое-то время, гремя посудой с кухни, а потом вернулся с подносом. На нём стояло три чашки, от которых поднимался пар, и тарелка с пирогами. Кажется, ребёнок очень упорствовал в том, чтобы накормить ими Энджи. Тан поставил поднос, взял одну чашку и осторожно поставил её около кровати, где недавно на них выглядывал Пикер. Похлопал по полу, будто таким образом пытался его позвать, но никто не отозвался. - Как его зовут?       Энджи моргнул, словно не понял вопроса, и встретится взглядом с насупившимся Таном. Кажется, ребёнок был ещё на всех в обиде за то, что, когда он проснулся, Ангела не было рядом. - Как зовут твоего друга? - Пик... - сорвалось с уст Энджи раньше, чем он вспомнил, что никогда не знал имени своего собрата, и, судя по взгляду Катана, можно было бы сказать, что он мгновенно про обиду забыл. Ангел говорил. Для него это и было чудом.       Словно услышав, как Энджи его зовëт, Пикер тут же выглянул из подкроватной темноты, случайно напугав ахнувшего ребёнка, и помахал обоим ручкой. Катан осторожно придвинул к нему чашку, наблюдая за тем, как она исчезает под кроватью, и за этим сразу последовали хлюпанья воды. Ребёнок выпрямился, внезапно подошёл, чтобы обнять Энджи за шею, и вновь посмотрел на него этим жалостливым, уже ни капли не обиженным взглядом. - А как звать тебя? - Просто... Ан-       Энджи осëкся, поджимая губы. Он же... Не ангел больше, верно? Без нимба, немощный и совсем не чудесный. Наверное, глупо назвать себя ангелом. Теперь он был не достоин этого звания. - Энн? - глаза малыша загорелись в радости, тихонько, словно в них вновь заплясал отсвет свечи. - Это очень красивое имя. А я Катан!       Он нежно потëрся лбом о щëку Энджи с привязанностью ласкового котёнка, и ангел обнял его в ответ, легонько прижимая к себе.       Возможно... Всё было, на самом деле, не так уж плохо? Больше не ангел, но обретший новое имя, новую семью. Новый дом.       В конце концов, если это случилось, значит так должно было случиться. Возможно, ему было суждено пасть, чтобы обрести своё место среди людей.       Тан помогал Энджи придерживать стакан, чтобы напоить тëплым отваром из трав. Тараторя, он перечислял, какие травы лучше помогали снимать боль: ромашка, мелисса, зверобой. Запах их был очень завораживающий, и Энн поймал себя на мысли о том, что теперь питьë ему даётся куда легче. Тан тоже заметил это и улыбнулся, сказав, что это точно добрый знак.       Больше всего пирожков с вишней умял, как ни странно Пикер. Ребёнок ел одновременно с Энджи, по кусочку, стараясь оказать ему моральную поддержку, а вот угостившийся выпечкой Пик очень аппетитно чавкал под кроватью за обе щеки, а потом выглядывал, чтобы улыбнуться им запачканным лицом. Ребёнок долго дуться не смог и вскоре ярко рассмеялся над тем, как забавно Пик выглядел, перемазанный вареньем. Этот звук насытил Энджи ещё быстрее, чем пирожок с сладко-кислой начинкой, и он заулыбался, тоже тихонько усмехаясь себе под нос, смотря на то, как младшие взаимодействовали друг с другом.