Переплетение: Гибель и Надежда

За окнами уже клонилось к ночи — город тонул в тёмно-синих сумерках, фонари лениво загорались один за другим, бросая тусклый свет на мокрый асфальт. Бакуго шёл быстрым шагом, пряча лицо в капюшон, будто сам хотел раствориться в тени. Каждый его шаг отзывался глухим напряжением в висках, а мысли тяжёлым комом давили на грудь. В доме пахло ужином — жареным мясом и специями, знакомый уютный запах детства, который всегда встречал его у порога. На кухне слышался негромкий разговор родителей, доносившийся сквозь приоткрытую дверь. Они уже сидели за столом, дожидаясь его, как делали это всегда. — Кацуки, иди к столу, — позвала мать, заметив сына в прихожей. Он лишь коротко махнул рукой, не поднимая взгляда, и двинулся прямо к лестнице. Ему хотелось только одного — захлопнуть за собой дверь комнаты, спрятаться, остаться наедине с этим гулом в голове. — Эй, — остановил его низкий голос отца. Тот поднялся из-за стола, и прежде, чем Кацуки успел сделать шаг на лестницу, крепкая ладонь перехватила его за плечо. — Стой. — Чего тебе? — отрезал Бакуго, но не успел отдёрнуть руку. Масару молча потянулся и одним уверенным движением стянул с него капюшон. Свет лампы упал прямо на лицо сына. И тут же, в тишине кухни, послышался резкий вздох. На скуле Кацуки, тёмно-фиолетовым пятном, уже проступал свежий синяк. — Кацуки… — голос матери дрогнул, она встала из-за стола, — Что с тобой случилось? Бакуго нахмурился, отводя взгляд, словно лампа обнажила не только ушиб, но и всё то, что он пытался скрыть. — Ничего особенного, — буркнул он, отмахиваясь, пытаясь вырваться из хватки отца.  — Не ври, — сурово перебила мать. В её голосе не было привычной вспыльчивости, лишь тревога. — Я тебя с детства знаю, ты никогда просто так не отводишь глаза. Масару тоже не отпускал плечо сына. Он смотрел спокойно, но тяжело, как умел только он — взглядом, от которого Бакуго всегда чувствовал себя уязвимым. — Говори честно, — произнёс он тихо. — Мы всё равно узнаем. Внутри Кацуки вспыхнула привычная злость: ему казалось, что они снова лезут туда, куда не надо. Ему хотелось рявкнуть, хлопнуть дверью и уйти, но тяжесть их молчаливого ожидания не отпускала. В груди нарастало напряжение, пока он не почувствовал, что легче сказать хоть что-то, чем терпеть это. — Ладно! — резко выдохнул он, скосив глаза в сторону. — Мы с Мидорией… повздорили. Не волнуйтесь, всё уже улажено. Мать с отцом переглянулись, но молчали, давая ему возможность договорить. — Серьёзно, — добавил Кацуки тише, — не делайте из этого трагедию. Мне просто… придётся оставаться после уроков и убираться вместе с… ним. Он замолчал, словно поставил точку. Мать облегчённо выдохнула, хотя тревога всё ещё оставалась в её глазах. — Кацуки… — начала она мягко, но он уже отступил на шаг к лестнице. — Я сказал, всё нормально, — отрезал он, снова накидывая капюшон на голову, хотя теперь это выглядело бессмысленно, — Скоро спущусь. Мне надо переодеться. Масару всё же отпустил его плечо, и парень быстро поднялся по лестнице. На кухне повисла тишина — тяжёлая, полная невысказанных догадок. А Бакуго, захлопнув за собой дверь комнаты, опустился на кровать и прижал ладонь к скуле. «Улажено»… Он сам понимал, что солгал не только им, но и себе. Сидел на краю кровати, уставившись в тёмный угол комнаты. За окном редкие машины разрезали улицу фарами, но внутри всё было погружено в полумрак. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Воспоминания о драке накатывали одно за другим. Удар за ударом, вспышки гнева, голос Деку — дрожащий, он кричит, злится. Бакуго скривился. Ему казалось, что сам звук этого голоса выворачивал его изнутри. Кацуки со злостью ударил кулаком по матрасу. Внутри него всё клокотало. Теперь им придётся оставаться после уроков вместе, вдвоём. В голове крутились мысли — одна злее другой, но ни одна не складывалась в чёткий план. Он хотел отомстить, хотел заставить его заплатить. Кацуки закрыл лицо рукой. «Чёрт… как его проучить так, чтобы он наконец перестал строить из себя святого?» Парень знал, что будет делать дальше, к кому пойдёт для этого, однако, сомнения не покидали. Бакуго долго ворочался в комнате, но в конце концов спустился вниз по лестнице, запах ужина снова ударил в нос, на этот раз вызывая не раздражение, а слабое, но навязчивое чувство пустоты в желудке. На кухне горел мягкий свет. Мать уже успела разложить еду по тарелкам, а отец листал газету, хотя явно больше слушал её, чем читал. Когда Кацуки вошёл, оба повернули головы почти синхронно — Наконец-то, — вздохнула мать, пододвигая к нему тарелку. — Садись, ешь, пока горячее. Он молча плюхнулся на стул, опустив взгляд в еду. Стол был накрыт просто, но уютно: пар от миски риса, тарелка с мясом, суп — всё выглядело слишком по-домашнему Несколько минут за столом царила тишина, нарушаемая только звоном посуды. Родители будто специально не задавали лишних вопросов, давая ему время. Но Бакуго чувствовал, что это молчание слишком тяжёлое, будто накатывало со всех сторон. И действительно, первым заговорил отец, не поднимая глаз от газеты: — Всё же… из-за чего была драка? Бакуго нахмурился, вилка в его руке чуть скрипнула о тарелку. Настоящую причину он не мог назвать. Поэтому резко выдал первое, что показалось достаточно нелепым и безопасным: — Мы… поссорились из-за тренировок. Он полез спорить. Ну и я вспылил. Вот и всё. Родители переглянулись. В их взглядах проскользнула лёгкая усталость, но и явное облегчение. — Господи… — мать приложила руку ко лбу. — Ты всегда всё воспринимаешь в штыки.  — Ну… — Масару задумчиво посмотрел в потолок, — На самом деле, милая, у парней это обычное дело. Помню, как подрался в школе, так мы потом стали лучшими друзьями. Им просто нужно было выплеснуть всё. Бакуго молча кивнул, опускаясь глубже в тарелку. Ему не хотелось продолжать. Родители, казалось, поверили — или, по крайней мере, решили больше не давить. Атмосфера за столом постепенно смягчилась: мать снова заговорила о бытовых мелочах, отец отшучивался, и ужин приобрёл привычный ритм семейного вечера. Только сам Кацуки ел на автомате, не слушая толком слов. Его мысли уже были далеко — там, где за шутливыми разговорами не скрыть ни злости, ни решимости.

***

На следующий день всё было почти как обычно. Утренний шум школы, гул голосов в коридорах, хлопки дверей классов — ничто не выдавало вчерашних событий. Но, как только Бакуго проходил мимо, воздух будто сгущался. Его шаги были резкими, плечи напряжены, а на лице всё ещё проступали свежие ссадины и багровый синяк на скуле. Ученики украдкой бросали взгляды, кто-то замедлял шаг, а затем быстро отводил глаза, будто боялся встретиться с его взглядом напрямую. Казалось, весь коридор наполнился тихим шелестом — приглушённые перешёптывания, будто рой насекомых, следовали за ним хвостом. — Это он с кем сцепился? — шепнул один. — Говорят, с Мидорией… — донеслось от другой группы. — Да ну, серьёзно? Но стоило Кацуки резко повернуть голову, как все тут же делали вид, что разговаривают о чём-то своём, уставляясь в учебники или телефоны. Его тяжёлый взгляд был достаточным, чтобы каждый предпочёл притвориться, что ничего не видел. Бакуго чувствовал на себе эти взгляды, как уколы игл, но шёл вперёд, не замедляя шага. Ему не нужно было слышать слов — он и так прекрасно понимал, о чём шепчутся за его спиной. И всё же никто не решался заговорить с ним напрямую. Их любопытство растворялось в страхе, стоило лишь повернуться. Когда он вошёл, взгляды одноклассников на миг скользнули в его сторону, но тут же рассеялись. Лишь одни глаза зацепили — знакомые, слишком настойчивые. Мидория сидел на своём месте, подняв голову на секунду, и тут же вернулся к тетради, будто ничего не произошло. Свет из окна скользнул по его лицу. Ссадины, скрытые под тонкой маской привычного спокойствия, всё ещё напоминали о вчерашней перепалке. Бакуго сжал зубы — отголоски их столкновения были видны слишком отчётливо, словно немой укор, который Изуку даже не пытался скрыть. Бакуго почувствовал, как внутри сжалось, но ни один мускул на лице не дрогнул. Он прошёл мимо, не обронив ни слова. Весь день они то и дело сталкивались взглядами — на переменах, в столовой, стоя в толпе друзей. Каждый раз — короткий момент, будто невидимая нить натягивалась между ними. Но ни Изуку, ни Бакуго не сделали ни шага навстречу. Ни слова, ни намёка. Оба будто договорились игнорировать друг друга, хотя от этого напряжение лишь росло. Серо, Киришима и даже Денки, которые обычно старались разрядить обстановку шуткой или вмешаться, на этот раз промолчали. Они знали: любое слово по этой ситуации сейчас, будет только лишним. Достаточно было взглянуть на Кацуки, чтобы понять — лезть к нему в таком состоянии себе дороже. Девочки же предпочли расспросить друзей о произошедшем, и последовав примеру, не касались данной темы при друге.  Так и проходил день — тягучий, сдержанный, полный молчаливых пересечений. Для остальных всё выглядело спокойно, но для них двоих в воздухе висела глухая буря, которую не могли развеять ни уроки, ни шумная столовая, ни чужие разговоры. И, чем дольше они молчали, тем сильнее назревало ощущение, что столкновение неизбежно. Звонок на перемену разрезал тишину класса. Ученики шумно встали, потянулись к дверям, обсуждая что-то вполголоса. Но голос Айзавы остановил обоих: — Бакуго. Мидория. Останьтесь. Класс опустел, оставив после себя лишь скрип стульев и звяканье дверей. Айзава стоял у окна, как всегда, сонно усталый, но его голос прозвучал твёрдо: — Ваш тренер по баскетболу, Такоями, сказал мне, что вы якобы столкнулись во время тренировки. Он обвёл обоих усталым взглядом. — Но я не идиот. В это трудно поверить. И если честно, я понимаю, почему он решил прикрыть вас. За подобные выходки вас вполне могли бы отстранить от занятий или даже исключить. Мидория в привычной манере закатил глаза, едва слышно вздохнул. Бакуго молчал, сжав губы в тонкую линию. Айзава продолжил: — Я не буду копать глубже. Не в этот раз. Но усвойте одно: если подобное повторится, я не смогу закрыть на это глаза. В следующий раз последствия будут другими. Он говорил спокойно, но за этой ровностью чувствовалась серьёзность. — Поэтому сдерживайте свои амбиции, эмоции — что угодно. Вы можете ненавидеть друг друга, сколько душе угодно, но не в стенах этой школы. Повисла короткая тишина, тяжёлая и неприятная. Внутри неё слышалось только, как за окном шелестят ветки. — Всё. Идите, — наконец бросил Айзава, опускаясь в кресло и закрывая глаза, как будто разговор уже был закончен. Бакуго резко встал, стул под ним скрипнул. Он даже не посмотрел на Мидорию, когда вышел — лишь злость, сжатая в кулаках, так и рвалась наружу, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало. В груди всё кипело, будто слова Айзавы только раздули пожар, а не пригасили его. Сколько раз ему это говорили? Сколько раз пытались заставить держать себя в руках? А внутри всё равно клокотала ярость. Он чувствовал его присутствие за спиной. Это давило, бесило. Ему хотелось развернуться и рявкнуть:  «Перестань ходить за мной!».  Но он знал — стоит дать слабину, и они снова сцепятся. И тогда никакой Такоями и Айзава не вытащат их из последствий. «Чёрт… Почему он всегда лезет? Почему даже после драки, после предупреждений, я всё равно думаю о нём?» Он шагал по коридору, чувствуя, как взгляды учеников снова цепляются за него. Шепчутся, отворачиваются. Ему было плевать. Всё, что занимало мысли, — как избавиться от этого гнёта, который Деку снова и снова навязывал своим существованием. День подходил к концу, голоса доносились из соседних классов. Он заметил их сразу — Косей Цубураба и Джузо Хоненуки стояли у окна, о чём-то переговариваясь вполголоса. Их взгляды пересеклись, и одного лишь короткого кивка было достаточно, чтобы они поняли — разговор состоится. Они молча двинулись дальше по коридору и свернули в сторону старого запасного выхода. Там, где стены покрывала тусклая краска и запах пыли перебивал запах школьных чистящих средств, редко кто проходил. Здесь их точно никто не услышит. — Наконец-то, — первым заговорил Косей, — мы думали, ты не придёшь. Бакуго скрестил руки на груди, но не выказывал раздражения. Внутри него жгло любопытство, смешанное с сомнением. — Говорите быстро. Я не привык тратить время на пустые слова. Хоненуки усмехнулся. — Ты ведь ищешь способ достать правду из Мидории, верно? Кацуки нахмурился. — Мы знаем, как усыпить его бдительность, — продолжил Косей, доставая из кармана небольшой пакетик с сероватым порошком. — Нет, не то, о чём ты подумал. Это не наркотик. Это средство… скажем так, оно делает человека более разговорчивым. Стоит смешать с водой или едой — и он сам начнёт говорить всё, что держит внутри. Бакуго взглянул на пакет. Его пальцы непроизвольно сжались. «Что за бред…» — пронеслось в мыслях. Его нутро возмущалось, отторгало саму мысль о подобном шаге. Слишком низко, слишком грязно. Но тут же другая часть его, та, что не давала спать ночами, шептала иначе: «Ты сам ищешь правду, да? Ты сам хочешь вытащить из Деку то, что он скрывает. Сколько ещё ты будешь топтаться на месте? Сколько ещё он будет ходить с этим своим лицом». Кацуки скривился, почти слыша в груди громкий рёв собственного сердца.  Пакетик в руках словно становился тяжелее с каждой секундой. Бакуго чувствовал, как дрожит тонкая грань между его гордостью и отчаянным стремлением разобраться в том, что гложет его изнутри. Он резко втянул воздух сквозь зубы. «Чёрт… Я не должен сомневаться». — Почему вы помогаете мне? — резко бросил он, — С какой стати? Наступила пауза, нарушаемая только скрипом ветра в старом окне. Первым заговорил Джузо: — Потому что именно Мидория разрушил наши жизни. Ты не знаешь, что он сделал. Косей подхватил, стиснув зубы: — Из-за него мы потеряли больше, чем ты можешь представить. Нам нет смысла терпеть его дальше. Если у тебя есть силы разобраться с ним — мы будем только рады. Бакуго замер. Слова задели его сильнее, чем он ожидал. Но в глубине души оставалось противное сомнение: можно ли доверять этим двоим? И стоит ли вообще переходить черту? Тонкие пальцы ощущали лёгкий хруст порошка внутри. Кацуки постарался не думать, что именно держит в руках — иначе он мог бы развернуться и уйти, не доведя дело до конца. — Ладно, — произнёс он низким голосом. — Если это поможет мне вытянуть из Деку всё, что он скрывает… я воспользуюсь. Он убрал пакет в карман, словно пряча собственные колебания. Решение было принято. Теперь у него оставался лишь один путь — шагнуть вперёд и, во что бы то ни стало, докопаться до правды, которая так долго терзала его. Это уже не любопытство, скорее дело принципа и гордости.  Внутри закипает злость от предстоящего времяпрепровождения. Наказание одно — но то, что его обязали делать это вместе с Деку… Провести пару часов бок о бок с Мидорией было для него сродни пытке. Но в этом крылась и странная возможность. Если придётся быть рядом, можно будет сыграть на доверии. Притвориться, что он спокоен. Подождать удобного момента. Спортивный зал был уже близко — впереди виднелись массивные двери, за которыми наверняка ждал тренер, чтобы объяснить, что именно они должны убирать. Бакуго сжал кулак в кармане. — Чёрт, только бы не провести с ним лицом к лицу дольше, чем нужно… — пробормотал он себе под нос и толкнул дверь. В спортивном зале стояла тишина, такая густая, что каждый шаг Бакуго эхом разносился по пустому пространству. Высокие окна пропускали тусклый свет, пыльные лучи ложились на деревянный пол, а скамейки, выстроенные у стен, казались чужими и холодными, витал запах полированного паркета. Место, обычно наполненное шумом мячей и голосов, теперь выглядело заброшенным и напряжённым, словно замерло в ожидании. Каждое движение отзывалось гулким эхом, и даже шаги звучали так, словно кто-то нарочно усиливал этот звук, подчёркивая пустоту. Бакуго неторопливо направился к тренерской, скользя взглядом по знакомым кольцам, сеткам и приборам. Всё это — лишь напоминание, что сейчас его заставят заниматься скучной, бессмысленной уборкой вместо нормальной тренировки. Рука легла на холодную металлическую ручку двери — он вдохнул, на секунду задержал дыхание, будто собираясь с силами и резко толкнул её входя во внутрь. В комнате было гораздо светлее: лампа на потолке горела, освещая простой деревянный стол, за которым сидел Кейго, — его лицо, привычно беззаботное, всё равно скрывало внимательный взгляд. — Здравствуйте, — коротко бросил Бакуго, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, тот молчаливо кивнул. Он опустился на стул у стены, откинувшись назад, и скрестил руки на груди. Минуты тянулись вязко. Дверь снова скрипнула — в помещение вошёл Изуку. Они не обменялись даже взглядом. Каждый делал вид, что сосредоточен на чём угодно, кроме присутствия другого. Воздух между ними будто искрился от невысказанного, но оба упорно игнорировали это напряжение.  Тренер откинулся на спинку кресла, чуть насмешливо глядя на обоих. — Ну что, — начал он, лениво перелистывая бумаги. — Раз уж вам так хочется драться друг с другом, теперь придётся поработать вместе. Зал огромный, а мусора в нём хватает. Вам — швабры, тряпки, и до вечера всё должно сверкать. Делите обязанности сами, но без скандалов, иначе получите вторую смену. Он протянул список и ключи, усмехнувшись уголком губ: — Считайте это тренировкой на командную работу. Только без ударов в челюсть, ладно? Бакуго сжал зубы, но промолчал, а второй как обычно закатил глаза, цокнув.  Кейго, отдав последние инструкции, поднялся из-за стола, лениво махнув рукой: — Ну, вы парни справитесь. Я загляну позже проверить. — и с этими словами он оставил их наедине, закрыв за собой дверь. В комнате воцарилась тягостная тишина, нарушаемая только лёгким скрипом паркета под их шагами. Бакуго встал первым, резко толкнув стул, и подошёл к стопке ветоши. Но в тот же момент туда же потянулся и Мидория. Их руки почти одновременно легли на одну и ту же тряпку. На миг в воздухе повисло напряжение. Казалось, стоит ещё чуть-чуть — и ткань окажется разорванной пополам. Кацуки сжал пальцы, но тут же разжал, резко отпустив. — Похер, — процедил он с презрением. Мидория потянул её к себе, стараясь игнорировать блондина. Взяв другую, Бакуго направился к ряду баскетбольных мячей. Его движения были резкими, словно он вымещал злость на каждой пылинке. Тишина тянулась слишком долго. Бакуго чувствовал, что каждая секунда молчания давит на него сильнее любых слов. И всё же он понимал: если хочет втереться в доверие, придётся начать первым.  — Никогда бы не подумал, что великий Деку умеет тряпку держать. Смотри, аккуратнее, а то придётся мазаться кремом, — в голосе звучала насмешка, но не такая ядовитая как обычно. Мидория поднял глаза. — Ну, по крайней мере, я не делаю вид, что она — враг, которого нужно уничтожить. Бакуго скривился, но в глубине души почувствовал, что зацепка есть. — Удар к слову, был слабоват. Я ожидал большего от тебя, — уголки губ Изуку на секунду издевательски поднялись вверх.  Бакуго резко отложил мяч, который только что протирал, и вскинул бровь. — Слабоват? Я тебя пожалел, — выпалил он, но в голосе не хватало той ярости, что обычно прорывалась наружу. Мидория на мгновение усмехнулся, не глядя прямо, а словно в сторону. — Вот как? Тогда получается, я обязан сказать спасибо за твою «милость»? Бакуго фыркнул и схватил швабру, грубовато протирая пол возле стенки. — Скажешь спасибо — я подумаю, может, в следующий раз врезать чуть сильнее. — Тогда не жди, что я буду просто стоять, — отозвался Мидория, продолжая натирать скамью. На секунду их взгляды встретились — не враждебно, скорее испытующе. — Ты, как всегда, в своей привычной маске, — бросил Бакуго, но уже без прежней злости. — А ты, как всегда, притворяешься, что у тебя нет других вариантов, кроме как угрожать, — парировал Мидория. Напряжение, казалось, слегка спало. В их словах оставалась колкость, но теперь она больше напоминала привычный разговор, чем ожесточённую перепалку. Пыль летела в воздухе, швабры скрипели по полу, и странным образом совместная работа начала походить на игру в молчаливое перетягивание каната: кто кого переумничает. — Никогда бы не подумал, что уборка может быть веселее, чем твои идиотские ответы, — буркнул Бакуго, словно случайно. — А я думал, что услышать от тебя хоть что-то, кроме крика, невозможно, — ответил Мидория. Бакуго хмыкнул, скрывая за этим едва заметное удовлетворение. Потихоньку начинает работать. Кацуки провёл шваброй по полу, оставив за собой влажную полосу, и краем глаза бросил на Мидорию короткий взгляд. Тот, не замечая этого, всё так же сосредоточенно возился с инвентарём, периодически морщась от резкого запаха моющего средства. За высокими окнами уже сгущались сумерки: свет тускнел, превращая зал в огромную коробку с тенями, а где-то вдалеке раздавался крик стайки птиц. Лампочки под потолком горели ровно, но от этого становилось только заметнее, насколько пустым и большим казалось пространство. Воздух был густым от смеси влажной тряпки, химического запаха и усталости. Швабры скрипели по полу размеренно, и в этой ритмичной работе постепенно угасал их пыл. Бакуго чувствовал, как плечи налились тяжестью, руки работали почти машинально. Мидория тоже двигался медленнее, будто его тело сопротивлялось каждому новому наклону. — Давай договоримся, — Изуку нарушил тишину, — Ты не цепляешься ко мне, я — к тебе. Бакуго тут же вскинул взгляд. Мидория продолжил, опёршись на тряпку. — Мы всё равно будем пересекаться хотим этого или нет. Общие друзья, одна команда по баскетболу… не будем забывать, что ты мой сосед, — он вскинул руку, выражение лица его казалось раздражённым и скучающим одновременно, — Я не говорю, что мы должны стать друзьями. Будем держать дистанцию и не мешать друг другу. У тебя своя жизнь, у меня своя.  В зале повисла тишина, нарушаемая лишь каплей воды, сорвавшейся со швабры на пол. Бакуго сжал зубы, его гордость бунтовала против самого предложения. Но в глубине души он понимал: это удобно. Маска «нейтральных» отношений позволит ему подобраться ближе, чем если они будут постоянно воевать. — Отлично. Оказывается, у такого ничтожества как ты, время от времени тоже могут проскальзывать светлые мысли, — выдохнул он. — А у такого задиры, как ты, — язвительно подхватил Изуку, — иногда получается притвориться человеком. Бакуго вскинул на него глаза, готовый сорваться, но вместо этого лишь скрипнул зубами и вернулся к швабре. Они молча закончили убирать зал: сложили инвентарь на место, тряпки отправили сушиться, последние капли воды растёрли по полу. Вонь моющих средств повисла в воздухе, и к ней примешалась усталость, гулко отдающаяся в теле. Когда дверь открылась и в зал заглянул Кейго, он лениво хлопнул ладонью по косяку. — Зал блестит. Можете быть свободны, — мужчина вздохнул, — Постарайтесь не подраться по дороге домой, — строго произнёс он, забирая у них ключи. Бакуго и Мидория синхронно вздохнули, словно только ждали этой команды. Они вышли из зала и почти одновременно направились к выходу из школы.  Вечерний воздух оказался прохладным, небо уже затянуло сиреневыми тенями, и фонари зажигались один за другим. Бакуго шёл уверенно, даже не сомневаясь, что дальше они пойдут одной дорогой — ведь их дома находились по соседству. Но через пару шагов он заметил, что Мидория свернул в другую сторону. Не то чтобы это расстроило его, отнюдь, в какой-то мере обрадовало, однако также и насторожило. Изуку, внезапно замедлил шаг и бросил через плечо: — Завтра в 23:00 встречаемся возле клуба. Не вздумай припереться в спортивках. Бакуго замер на месте, глядя ему вслед. — Не указывай мне, Деку, — он щёлкнул языком, сжимая кулаки в карманах.  Но внутри уже зашевелилось любопытство, перемешанное с раздражением:  «Куда он попёрся?» Изуку натянул капюшон поглубже, надел наушники, спрятавшись от тишины вечернего города в песне Neon Brother — Nothing But Thieves. Его пальцы непроизвольно шевелились отбивая ритм, он вслушивался в ноты, хриплый голос, едва сдерживая порыв пропеть слова. Прохладный воздух бодрил и одновременно давил на усталое тело, ветер время от времени трепал края его худи. Фонари, выстроенные в цепочку, отражались в мокром асфальте, оставляя на нём длинные золотистые блики, словно кто-то специально рассыпал по улице расплавленное стекло. Шаги отдавались в пустоте переулков, и каждый вдох холодного воздуха щекотал горло. Внезапно мысли парня занял Бакуго. Его характер, крики, вечное желание доказать, что он лучше, — всё это раздражало. Иногда даже до боли в висках. Но в то же время в этом было что-то притягательное, непостижимое. Не в хорошем смысле — скорее, как ураган, за которым следишь издалека. Иногда хотелось закатить глаза и уйти подальше. Иногда — усмехнуться, потому что в нём была какая-то искренняя прямота, которой не хватало Изуку. А порой Мидории просто хотелось сделать вид, что Бакуго не существует. Всё равно. Просто часть фона. Лишь лишнее препятствие, навязанное судьбой и обстоятельствами. Где-то под этой равнодушной коркой таилась едва ощутимая тревога. Кацуки был слишком прямолинейным, слишком непредсказуемым. Такой человек легко способен разрушить чужие планы, даже не понимая этого. И если он начнёт совать нос не туда, куда следует — всё может рухнуть. Я не позволю ему вмешаться. Если так пойдёт и дальше — придётся что-то делать. Устранить этот шум.  Спустя некоторое время впереди показалась вывеска — скромная, но яркая, она разливала мягкий свет по тёмным стенам зданий, будто одна точка тепла в бесконечной прохладе улиц. Маленькое кафе выглядело уютным островком, пряча за своими окнами живое дыхание — лёгкий смех, звон чашек, приглушённый шум. Изуку толкнул дверь, и в лицо сразу ударило тепло, смешанное с ароматом свежесваренного кофе и сладкой выпечки. После прохладного ветра снаружи это ощущение было почти домашним. Освещение здесь мягкое: неяркие лампы под абажурами отбрасывали золотистые круги на столы и диваны у окон. Тени легли по углам, и весь зал казался будто созданным для тихих разговоров и секретов. Медленно проходя мимо столиков, где сидели парочки и редкие посетители, Изуку заметил нужный угол. Там, устроившись на мягком диване, сидела Тога. Она заметила его почти сразу и энергично замахала рукой, её лицо озарила озорная улыбка, от которой всё вокруг будто становилось живее. Изуку снял наушники, и вместе с этим в его мир ворвался живой шум кафе. Он ответил Тоге улыбкой — чуть усталой, но старательно скрытой за дружеским выражением. Внутри он чувствовал, как день давит на плечи, как мышцы ноют от напряжения и как глаза хотят прикрыться хотя бы на пару секунд. Но сейчас — не время. Он сделал вид, что полон сил, и подошёл ближе, ловя её взгляд. — Привет, — голос прозвучал мягче, чем он ожидал. Тога чуть наклонилась вперёд, всё так же сияя, и её энергия резко контрастировала с его скрытой усталостью. Но именно эта разница заставила его улыбнуться шире, будто хоть на миг забыв о тяжести прошедшего дня. Изуку скользнул на диван напротив, положив наушники рядом и на секунду прикрыв глаза, чтобы отдышаться. Тепло в кафе окутывало его, и шум улицы остался за закрытой дверью, будто в другом мире. Тога сразу подалась вперёд, её локти легли на стол, а взгляд — пристальный, внимательный — вцепился в него сильнее, чем он ожидал. — Ну, выкладывай, — её улыбка всё ещё держалась, но голос звучал серьёзнее, чем обычно. — Как всё прошло? Изуку отвёл взгляд в сторону, будто изучая витрину с пирожными у барной стойки. — Убрались, — парень пожал плечами, — ничего особенного. — Он тебя ударил. И после этого вы сидели в одном зале, будто ничего не случилось? Мидория обречённо простонал, понимая, что Тога не успокоится. Она резко выдохнула, сжав руки в кулаки прямо на столе. — Этот… — она прикусила губу, словно удерживая слова, которые так и рвались наружу. — Если бы ты знал, как мне хочется врезать ему за ту выходку. Изуку чуть улыбнулся, откинулся на спинку дивана и запрокинул за голову руки. — У него злой язык, но доброе сердце. К тому же я первый накинулся, — Мидория усмехнулся. — Ты правда собираешься это оправдывать? — её голос дрогнул, и в нём чувствовалась тревога больше, чем злость. — Ты просто так первым не начинаешь. Мидория отвёл глаза, его рука нервно заскользила по столешнице, будто он пытался стереть с неё невидимую пыль. Нельзя было говорить правду, особенно ей. Поэтому, парень отчаянно держался за невидимую нить лжи, всеми силами пытаясь не сорваться в пропасть, не потащить подругу за собой.  — Настроение не задалось, а он попал под горячую руку. Тога прищурилась, явно не удовлетворённая ответом. — Плевать, — выпалил Изуку, скрестив руки у груди, — И тебе должно быть. Разве не так?  Она ещё пару секунд молча смотрела на него, будто пытаясь поймать ложь, но потом лишь тяжело вздохнула. — Собираешься игнорировать, что этот засранец, явно точит зуб на тебя, не пойми за что? — она приподняла брови. По началу Мидория и правда не обращал на него внимание. Сосед, одноклассник, игрок в команде. Чужая фигура на фоне общей суеты, не более. Всё его существование будто шло где-то рядом, параллельной дорогой. Конечно, он замечал очевидное, с их первой встречи. Кацуки заметный: высокий, спортивный, с лицом, которое сложно не отметить. Его резкие черты запоминались, так же как и подвижность на площадке.  Все эти вспышки, крики, реакция на каждое слово. Бакуго был до смешного предсказуем и одновременно забавен. Его вспыльчивость зажигала в Изуку что-то вроде лёгкого огонька любопытства, будто наблюдать за живым огнём за стеклом: безопасно и в то же время завораживающе. И всё же интерес не переходил дальше улыбки в уголках губ. Проблема началась, когда Бакуго перестал быть просто «фоном». Когда начал лезть в чужие границы: задавать вопросы, слишком внимательно смотреть, будто что-то ищет. Трогать его вещи, словно охотник, вынюхивающий след. Это уже не было смешным. Это злило. Словно Кацуки пытался проникнуть туда, куда никто не должен. Мидория понял: с ним стоит быть осторожнее. Настороженно держать рядом, как нож с красивой, но остро наточенной кромкой. Потому что в любой момент он может не просто разозлиться — он может раскопать слишком многое. — Именно, — Мидория потянулся за меню, — У меня есть заботы поважнее… Он не стоит моего внимания. Парень погрузился в книжку, сосредоточившись на своём выборе напитка.  — Правда? Какие же? — девушка продолжала всматриваться в собеседника, в голосе отчётливо виднелись нотки сарказма. — Баскетбол. — Ты его ненавидишь. С каких пор тебя это стало заботить?  Изуку на мгновение поднял взгляд, а затем снова опустил. — Я просто повзрослел и стал смотреть на мир иначе. Отец прав, там моё будущее.  Внутри у Изуку неприятно сжалось, как будто слова, которые он произносил, были не его, а чужие, вложенные в уста чужой рукой. Он говорил спокойно, ровно, но каждая фраза отзывалась тяжестью под рёбрами. Она умела смотреть так, будто видела сквозь его слова, и от этого становилось только тяжелее. Но он не мог позволить себе выложить правду. Нельзя. Слишком многое было завязано на молчании, слишком многое могло обернуться против него — и против неё тоже. Он чувствовал, как пальцы предательски дрожат, поэтому крепче вцепился в меню, делая вид, что увлечённо изучает каждую строчку. — Ты серьёзно? — Разве плохо — наконец-то поставить себе цель? Но чем дольше он произносил эти слова, тем отчётливее чувствовал внутри пустоту. Они звучали правильно, складно, даже убедительно. Но не для него. — Ты изменился, — тихо произнесла она, но в голосе проскользнула нотка обиды. — Раньше я знала, что у тебя на уме. А теперь… теперь ты будто другой. Я не узнаю тебя, Изуку. И знаешь что? Мне это не нравится.  Мидория чуть дёрнулся, но быстро откинулся на спинку дивана, словно пытаясь спрятать реакцию в этой ленивой позе. Он глубоко вдохнул, сдерживая раздражение и усталость, которые накатывали вместе. Парень нарочито небрежно махнул рукой.  — Люди меняются, это нормально. — Ты будто выстроил стену и… — Тога осеклась, нахмурившись, — и держишь меня за ней. Мы же поклялись… быть семьёй. Мидория замер, словно слова Тоги зацепили тонкую, давно забытую струну. В памяти вспыхнуло давнее воспоминание. Три фигуры на детской площадке. Осень, прохладный вечер, ржавые качели поскрипывают от ветра. Они стояли вчетвером, крошечные. Стиснутые плечи, детская дрожь. Мизинцы переплетаются в тугой узелок, слова клятвы шепчутся в унисон: «Отныне — мы семья. Всегда. Никогда не предадим друг друга». Мидория будто снова почувствовал влажный запах земли под ногами и ту необъяснимую лёгкость, когда впервые в жизни у него было «мы», а не только «я». Эти воспоминания согревали — но в то же время обжигали изнутри. Он всё ещё видел их детские улыбки, сверкающие глаза, смотрящие друг на друга, словно нашедшие смысл жизни. С тех пор прошло много лет, но где-то в груди зияла дыра, которую ничто не могло заполнить. Ни дружба, ни спорт, ни разговоры не могли заткнуть ту пустоту. Теперь остались только они, вдвоём.  Мидория слегка наклонил голову, прикрыв глаза, будто ненадолго позволил себе утонуть в том далёком ощущении. Тепло — и вместе с тем тянущая, болезненная тоска, сводящая с ума. Сердце нестерпимо кольнуло, он едва мог подавить желание сжать свою грудь, чтобы вытащить это. Изуку опустил взгляд, изучая буквы на странице, хотя уже давно ничего не читал. — Ты драматизируешь, — он попробовал изобразить лёгкую улыбку. — Всё как раньше. Слова повисли между ними пустым звуком. — Что будешь заказывать? Лимонад? Чай? Или снова твой фирменный капучино с корицей? В его голосе чувствовалась нарочитая лёгкость, почти игривость. Но за этим отчётливо пряталась просьба: не копай глубже. Тога закусила губу, явно колеблясь между тем, чтобы продолжить спор и оставить всё как есть. Наконец, она шумно выдохнула. —Как обычно.

***

Изуку с усилием открыл дверь, впустив в дом прохладный воздух улицы. Тишина встретила его так, будто здесь уже давно никто не жил — пустые стены, едва слышный скрип половиц. Он сбросил обувь, не утруждая себя порядком, прошёл в комнату и со всей усталостью дня бросил рюкзак на кровать. На секунду задержался у окна. В соседнем доме горел свет — знакомый, раздражающе близкий. Бакуго явно ещё не спал. Изуку вздохнул, не то от усталости, не то от непрошеных мыслей, и отступил к столу. Руки машинально нашли нужное — тетрадь, старую, немного потрёпанную, но хранимую, как реликвию. Он осторожно провёл пальцами по обложке, будто по живой коже.  Стоило открыть её, как в нос ударил еле уловимый запах, сохранившийся на страницах — что-то тёплое, привычное, почти домашнее. Запах, который отзывался в груди колкой тоской. Она пахнет любимыми сигаретами Шигараки, одеколоном которым тот пользовался. Изуку замер, вдыхая, словно хотел ещё раз убедиться, что память не обманывает. Его больше нет. Мысль пронзила как игла. Но тетрадь — осталась. И страницы, исписанные чужим почерком, предназначенные только для него. Каждая строка — будто крик в пустоту, попытка рассказать обо всём, что произошло в те дни, когда Изуку не было рядом. Он перевернул первую страницу, и слова Томура ожили перед глазами. Всё, что тот никогда не сказал вслух, теперь было обращено к нему. Мидория сжал пальцы на краю листа, стараясь дышать ровно. Нахлынули воспоминания. За сегодня, пожалуй, слишком много.  А теперь осталась лишь тетрадь. И одиночество, которое щемило сильнее любого удара. Сколько раз он перечитывал её, в попытках узнать причину? Пожалуй, он давно сбился со счёту.  На первых страницах, почерк ещё неровный, будто Шигараки сам не до конца верил, что решился на это. Чернила кое-где размазаны, как будто он писал на ходу или не хотел, чтобы кто-то заметил, чем занимается. "Ну что, Изуку. Раз уж ты свалил, а я остался здесь — будем считать, что я завёл новый идиотский привычный ритуал. Эта тетрадь — для тебя. Смешно, да? Чтобы когда приедешь — не смотрел на меня своими придурковатыми глазами. Короче, придётся терпеть мой почерк и мои жалобы." "Сегодня был первый день без тебя. Ты уехал, а я вроде как иду в школу. Странно, когда идёшь один — даже дорога короче кажется. Уроки? Да так себе, учителя как учителя. Но знаешь, чего не хватало? Твоего вечного бесячего бурчания." "Решил, что если уж ты оставил меня одного в этой дыре, то я буду хотя бы записывать всё, что происходит. Чтобы потом ты читал и знал — я не просто сидел и ждал." "Так что, считай, эта тетрадь — наша связь. Пока ты там чинишь своё плечо, я буду держать тебя в курсе. А когда вернёшься — посмотрим, не забудешь ли ты, кто тут главный." "В столовой Тога снова завела свою пластинку. Помнишь, как она может часами тараторить о том, какая «та девочка — просто идеал»? Так вот, на этот раз объект её обожания — какая-то новенькая из параллельного класса. Я, как обычно, сидел, ел и делал вид, что слушаю, хотя на самом деле считал, сколько раз она произнесёт «она такая классная». На тринадцатом разе чуть не подавился хлебом. Короче, ничего нового: Тога влюбляется чаще, чем меняет кроссовки."   "Вечером ввалился Даби, как всегда, с той своей кислой рожей. Сказал, что опять сцепился с отцом. Я не спрашивал подробностей — они у него всегда одинаковые: крики, ругань, двери, хлопки, и вот он стоит у меня на пороге. Остался ночевать. Пах гарью и сигаретами. Он собирается поступать в колледж в другом городе." "Честно? Я не представляю, как это будет. Мы вроде как привыкли, что он всегда где-то рядом — то шутит, то злится, то ворчит. Даже если мы не говорим, сам факт, что он есть, — это будто часть привычной картинки. А теперь вот так просто возьмёт и уедет. Чувствую, что без него будет пусто. Хотя, может, я и драматизирую. Но всё равно, Изуку… Я не хочу, чтобы все по одному начинали исчезать. Ты уже уехал, теперь он. Иногда мне кажется, что я держусь за нитки, которые вот-вот порвутся." "Что будет с нашей группой, если Даби всё-таки уедет? Без его игры на барабанах, без этого сумасшедшего драйва, наша музыка ведь не будет такой. Не будет настоящей. Тога, конечно, смеётся — говорит, что если что, она возьмёт эту задачу и зажжёт так, что Даби и не нужен будет. Но ты же знаешь её: она хохочет, а сама боится. Потому что мы все боимся. Боимся, что что-то закончится." "Мы вроде такие разные, а всё равно были вместе — и это «вместе» держало на плаву. Теперь ты за тысячи километров, Даби вот-вот уедет, а Тога как будто живёт в своих мечтах, пытаясь забыться. И выходит, что я один тут, в настоящем. Пишу тебе, потому что это единственное, что не даёт забыть, что у нас была семья, пусть и странная, кривая, но своя." "Чуть не забыл. Я тут написал песню. Сам. Не знаю, что получится, но в голове она звучит так, будто мы уже играем её вместе. Я даже слышу, где твоя партия будет входить. Когда ты вернёшься, я покажу её. Мы обязательно сыграем." Мидория долго сидел, не переворачивая страницу. Буквы слегка расплывались перед глазами, будто тетрадь дышала вместе с ним. Он провёл пальцем по неровному почерку. Усмехнулся — тихо, почти незаметно, — но внутри это почему-то болело. Он откинулся на спинку стула, уставился в потолок. Комната показалась ещё пустее, чем обычно, хотя стены будто были насыщены голосом того, кто писал эти строки. — Чёрт… — едва слышно выдохнул он, закрыв глаза. Никто не услышал его, кроме стен. Никто и не должен был. Ведь то, что он чувствовал сейчас, было слишком личным: смесь благодарности и пустоты, тепла и боли.  Перед глазами всплыло лицо Шигараки. Такое живое, будто он сидел прямо напротив: усталые глаза с вечной тенью под ними, насмешливая полуулыбка, будто он снова собирается отпустить очередную колкость, чтобы разрядить обстановку. Мидория даже не заметил, как его дыхание сбилось. Казалось, воздух вокруг стал плотнее, и на секунду Изуку по-настоящему поверил — если протянуть руку, можно коснуться его. И вот это знакомое движение — ладонь Томуры ложится ему на плечо. Точно так же, как раньше, когда Изуку был на грани. Ни слов, ни долгих разговоров — только молчаливый жест, в котором было больше поддержки, чем в тысячах чужих фраз. Он прекрасно понимал, что это всего лишь игра памяти, что рядом никого нет, что тишину нарушает только тиканье часов на стене. Но ощущение тепла на плече было слишком реальным. «Почему ты это сделал?»

***

Ночь уже давно накрыла город, но улицы всё ещё жили — огни реклам отражались в лужах, редкие машины проезжали мимо, оставляя за собой полосы света. Ветер тянулся за одежду прохожих, будто подталкивал их быстрее идти туда, где тепло и шумно. Изуку остановился перед клубом, куда стекались десятки людей. Здание сияло изнутри — каждый раз, когда дверь открывалась, наружу вырывался кусочек грохочущей музыки, вспышки света, смех, и на секунду казалось, будто там внутри целая другая вселенная. У входа стояли охранники, мощные, неподвижные, словно каменные глыбы, и их внимательные взгляды бегали по толпе. Чуть в стороне собрались остальные: Каминари оживлённо болтал о чём-то с Киришимой, Миной и Джиро, которые смеялись, стараясь согреться в прохладном воздухе. Тога держалась рядом с Изуку, будто ожидая от него инициативы. Чуть поодаль стояли Бакуго, Тодороки и Серо. Кацуки, как ни пытался спрятать своё раздражение, выдавал себя — взгляд его метался, губы сжаты, плечи напряжены. Всё его нутро сопротивлялось факту, что он стоит в одной компании с Мидорией. — Очередь… — выдохнула Мина, посмотрев на длинную живую ленту из людей, тянущуюся вдоль тротуара.  — Нам же придётся стоять вечность, — Киршима поджал губы, почесал затылок. Серо с Каминари вздохнули, уткнув руки в карманы. Тодороки молча наблюдал за очередью, в его лице читалось привычное равнодушие, но всё равно ощущалось лёгкое разочарование. А вот Бакуго нахмурился ещё сильнее: — Чёрт, только этого не хватало. Торчать среди этих идиотов, пока нас пустят. В этот момент Изуку улыбнулся с лёгкой дерзостью, почти нахальной искрой в глазах. Он сделал шаг вперёд, глядя на друзей через плечо: — Расслабьтесь. Мы не для того сюда пришли, чтобы мёрзнуть в очереди. — Что? — приподнял брови Киришима. Изуку кивнул в сторону охранников у входа, и голос его зазвучал увереннее, чем кто-либо ожидал: — Мы здесь VIP-гости. Для нас есть другой вход. Тишина на секунду накрыла компанию, а затем взорвалась эмоциями. — Серьёзно?! — Мина радостно подпрыгнула. — Вот это круто! — Каминари хлопнул Изуку по плечу. Даже Серо оживился, а Тодороки едва заметно вскинул брови, хотя внутри явно отметил неожиданность. Тога, сияя, тут же обхватила Изуку за руку: — Знала, что с тобой так просто не будет. И только Бакуго стиснул зубы ещё сильнее, чувствуя, как внутри закипает раздражение: сам факт, что Мидория ведёт всех, бесил его до крайности. Но ничего сказать он не мог — все уже смотрели на Изуку с восторгом и ожиданием. Парень же лишь усмехнулся и уверенно направился к боковому проходу, а остальные двинулись следом, сгорая от предвкушения. Охранники у бокового входа заметили приближающуюся компанию. Один из них смерил ребят долгим взглядом, задержавшись на Изуку. Но тот даже не моргнул, лишь чуть приподнял подбородок и уверенно произнёс: — Мы в списке. Короткая пауза — и взгляд охранника стал куда мягче. Он отступил в сторону, открывая дверь. — Проходите. Ребята удивлённо переглянулись. Всё произошло так быстро и легко, словно это было само собой разумеющимся. Тога довольно прижалась к нему, не скрывая восторга. Даже Серо, обычно спокойный, одобрительно кивнул. Тодороки молчал, но его глаза чуть прищурились, словно он переоценивал Изуку заново. А вот Бакуго стоял, сжав кулаки в карманах куртки. Его лицо оставалось мрачным, но глаза метали молнии — и не от клубных огней. Он буквально кипел.  Дверь за ними мягко закрылась, и в тот же миг мир вокруг переменился. Внутри их ударила волна света и звука. Музыка била в грудь тяжёлыми басами, потолок разрезали огненные лучи прожекторов, мелькающие огни освещали лица танцующих. Казалось, воздух здесь был наполнен энергией, которая толкала вперёд, заставляла забыть о времени и месте. С каждой секундой ребята ощущали, как сердце бьётся всё быстрее, а ноги сами рвутся в центр зала. Атмосфера праздника и свободы окутала их, словно плотное покрывало, не оставляя шансов на равнодушие. Мидория чуть улыбнулся, шагал внутрь клуба, и с каждым мгновением странное ощущение поднималось изнутри, словно прошлое догоняло его. Здесь когда-то он появлялся часто — не только в компании друзей, но и один, исследуя шумные помещения, пробуя себя в другом мире, полном света и музыки. Но теперь всё казалось иным. Всё изменилось. Или, точнее, изменился он сам. Сердце билось быстрее не от простого восторга и волнения, а от ощущения странного напряжения: будто каждый световой луч, каждая нота музыки возвращала его в старые дни, когда он был другим. Он заметил, как глаза скользят по сцене, по танцполу, где отражались огни, и одновременно ловил себя на том, что каждая тень, каждый силуэт вызывают едва уловимую тревогу. Компания двигалась вперёд, охранники провели их по узкой лестнице к нужному столику на втором этаже. Оттуда открывался отличный вид на танцпол, на море движущихся тел, на хаотичные вспышки света. Изуку уселся на мягкий диван, ощущая под собой прохладу ткани и тепло от компании вокруг. Его взгляд на мгновение скользнул к Бакуго, сидящему рядом, сжимая стакан, словно тот давал ему чувство контроля. — Что будем заказывать? — раздался голос Тоги, и разговор постепенно сместился на привычные темы. Компания постепенно оживлялась: смех, разговоры, звон бокалов. Коктейли блестели в руках, музыка гремела из динамиков, и пространство вокруг казалось одновременно тесным и свободным. Изредка взгляд Мидории невольно пересекался с Бакуго. Кацуки сидел напротив, опираясь на локоть, пальцы быстро бегали по экрану телефона, но уголки его рта сжались в привычное напряжение, которое невозможно было скрыть полностью. Большинство вскоре решило спуститься на танцпол. Из столика второго этажа Мидория наблюдал за движениями друзей внизу — тела двигались под музыку, смеялись, переплетались руки. Он сам непроизвольно улыбнулся, ощущая странное тепло от того, что они вместе. — Эй, Мидория! — доносится хриплый, весёлый голос Каминари. Он слегка покачивался, улыбка расплывалась по лицу. — Давай спустимся, потанцуем! — Позже, — спокойно ответил Изуку, слегка подняв бокал, — позже подойду. Плечо ныло — та старая травма, которую он пытался забыть, отдавалась жгучей болью, сковывая движения. Он сжал кулак, стараясь не подавать виду, и снова посмотрел на Бакуго. Тот всё так же сидел, уткнувшись в телефон, но даже через экран Мидория чувствовал его напряжение. Они остались вдвоём, как будто между ними образовалась невидимая зона, где шум и веселье не существовали. — Не пойдёшь к остальным? — начал Изуку, не сводя глаз с Кацуки. Голос его был ровный, но внутри будто бы ломался, пытаясь сопротивляться усиливающейся боли, возможно так он хотел отвлечься. — Я не любитель всего этого дерьма.  Бакуго наконец поднял взгляд, и их глаза встретились. В этом взгляде было что-то знакомое — смесь раздражения и невысказанной оценки, словно каждый пытался понять: насколько далеко готов зайти другой.  — Оно и видно. Довольствуешься колой.   Изуку тихо усмехнулся, но не отшучивался. Он сделал большой глоток коктейля, почти залпом, позволяя прохладной жидкости обжечь горло и притупить ноющую боль в плече. Это был его маленький способ бороться с дискомфортом, делать вид, что всё под контролем. Бакуго нахмурился, уголки губ поджались, и он скосил глаза: — Не думай, что я буду тащить тебя до дома. — Спасибо, что предупредил, — спокойно ответил Изуку, слегка улыбнувшись, но взгляд его оставался холодным. — Думаю, справлюсь сам. В воздухе повисла лёгкая пауза, затем разговор потянулся дальше, осторожно и едва заметно колко. — Что? — Бакуго фыркнул, уголки губ дёрнулись в улыбке, которую он тут же спрятал. — Думаешь, мне интересно, что ты там думаешь? — И да, и нет, — отозвался Изуку, смотря прямо в глаза Кацуки. — Скорее интересно, чего ты на самом деле хочешь. В этот момент напряжение между ними стало почти ощутимым. Они сидели рядом, напитки в руках, музыка клубного пола гремела внизу, но вокруг них как будто образовалась своя зона — зона колкостей, едва скрытой неприязни и одновременно любопытства. Изуку сделал ещё один глоток, позволяя алкоголю слегка притупить не только боль, но и ту осторожность, что сковывала слова. Бакуго скосил глаза, заметив это, и впервые чуть не улыбнулся — едва заметно, через напряжение.  — Ладно, — буркнул он, откидываясь на спинку дивана, — продолжай выпивать, но не рассчитывай на мою помощь. И я смотрю, ты всё ещё слишком самоуверен. — Конечно, — спокойно ответил Изуку, снова улыбнувшись, и на мгновение их взгляды пересеклись в молчаливом признании: оба знали, что за этими подколками скрывается гораздо больше — интерес друг к другу, граничащий с раздражением, и… странное, почти невидимое понимание. Музыка клубного пола гремела снизу, но на втором этаже, за столиком, казалось, время шло иначе, напряжение между ними потихоньку превращалось в игру слов. — Ты знаешь, — начал Изуку, осторожно, — иногда мне кажется, что ты слишком много лезешь туда, куда не нужно. Бакуго хмыкнул, уголки губ дёрнулись в привычной полуулыбке: — А иногда ты слишком стараешься держать дистанцию. Думаешь, что тебя это спасёт? — Возможно, — тихо согласился Мидория, опуская взгляд на бокал. — Но когда ты рядом, я не могу просто игнорировать. Бакуго наклонился чуть ближе, и в его голосе прозвучала едва заметная насмешка: — И что, интересно, ты делаешь с этим? Пытаешься понять меня или просто терпишь? — И то, и другое, — спокойно сказал Изуку, ощущая, как алкоголь слегка смягчает боль в плече. — Но больше… я наблюдаю. Смотрю, что скрывается за твоей постоянной злостью и колкостями. — Ха! — Бакуго фыркнул и откинулся на спинку дивана. — Думаешь, у меня есть что-то, что стоит твоего внимания? — Есть, — ответил Мидория ровно, почти шёпотом. Бакуго на мгновение застыл, словно не понимая, как реагировать. Его привычная злость и раздражение смешались с любопытством, которое он редко позволял себе открыто признавать. Изуку сделал маленький глоток, позволяя себе расслабиться чуть больше, а в голове промелькнула мысль: этот вечер — странный. И за этим тихим обменом словами каждый из них впервые за долгое время понимает: они оба играют в одну игру — игру, где важно быть настороже, но при этом не отводить взгляд.  Однако весь этот разговор не помог унять боль в плече, кажется она стала сильнее. Изуку встал с дивана, сжимая бокал в руке, и слегка пошатываясь, направился к туалету. Каждый шаг давался с трудом: алкоголь и странное внутреннее дрожание делали движение неуверенным. Он чувствовал, как мир вокруг будто слегка расплылся, цвета и звуки стали мягче, приглушённее, и его ноги казались ватными. Он прошёл мимо столиков, где друзья смеялись и разговаривали, но сам не замечал их — всё внимание сосредоточилось на цели. Дверь туалета открылась тихо, и внутри оказалось пусто. Тёплый воздух и тихая тишина словно оградили его от остального мира. Изуку медленно подошёл к одной из кабинок, закрыл за собой дверь и прислонился к стене. Сердце билось быстрее обычного, дыхание было слегка прерывистым, руки дрожали. Он аккуратно достал шприц, проверил его, и, вздохнув, сделал себе укол. Жгучая боль сразу отступила, но её место заняло странное, необычное ощущение: глаза немного расплывались, звон в ушах, лёгкое головокружение. Он опёрся о стену, ощущая, как ноги едва держат, а дыхание становится глубже, медленнее, словно тело одновременно успокаивалось и сопротивлялось. В этой тишине, без чужих глаз, Изуку впервые позволил себе осознать, что боль теперь отступила, но пришло нечто другое — пугающее, но одновременно знакомое, что заставляло сердце биться быстрее, а разум настороженно фиксировать каждый сигнал тела. Будто он употребил, но это не так. Дрожащими руками, пальцами, парень дёрнул ручку двери, приоткрывая её, сделал шаг вперёд. Изуку поднял глаза и замер. Бакуго стоял в дверях туалета, словно предвидел его появление. Лицо полное решимости, взгляд, который не оставлял места для отступления. Его присутствие казалось неожиданно тяжёлым, как будто пространство вокруг них сжалось. — Ка… Как ты тут оказался? — тихо выдавил Изуку, пытаясь сохранить контроль над собой. Но голос дрожал, хотя он не хотел этого показывать. Изуку ощутил, как сердце чуть ускоряет ритм. Что-то в этом взгляде, в спокойной твёрдости Бакуго тревожило. Он хотел отступить, но ноги будто не слушались — мир вокруг по-прежнему плавал, и звук казался далёким эхом.  Бакуго молча вынес его из туалета, закинув руку Мидории на своё плечо, не обращая внимания на чужие взгляды, и уверенно направился к запасному выходу, тело повисло, позволив нести себя. Они вышли. Туда, где за зданием скрывался пустынный переулок, грохот музыки из клуба стих, и их окружила тишина. Лёгкий ночной ветер коснулся лица Изуку, немного отрезвив сознание. Он почувствовал, как его осторожно опустили. Бакуго сверлил взглядом — тот самый прожигающий взгляд. Несколько секунд он молчал, будто собирался с мыслями, а затем холодно бросил: — Никогда не оставляй свой напиток без присмотра. Слова повисли в воздухе, тяжелее любой угрозы. У Изуку внутри всё похолодело. Его глаза расширились, дыхание сбилось. Он невольно сделал шаг назад, чувствуя, как холодный страх разливается по телу. Мысли метались в голове, сцепляясь друг с другом: он… он это сделал?.. Изуку прижал руку к груди, будто пытаясь унять бешеный ритм сердца.  Бакуго продолжал смотреть на него молча. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнуло что-то неясное — то ли вызов, то ли ожидание. Изуку охватила паника. Страх, тревога и шок накрыли с головой, каждое движение казалось слишком резким, каждое дыхание слишком громким. Он попятился назад, не сводя глаз с Бакуго, ощущая, как холодный воздух ночи давит на кожу сильнее любого взгляда. Его ноги дрожали, словно не принадлежали ему, но инстинкт кричал — беги. Он резко развернулся и сделал несколько шагов, почти спотыкаясь, вгрызаясь подошвами в асфальт. Но не успел. Сзади раздался стремительный шаг, и через мгновение пальцы Бакуго с силой вцепились в ворот его одежды. Резкий рывок назад — и мир перевернулся. Изуку рухнул на землю, ударившись о холодный асфальт. Боль прошла по телу жгучей волной, словно каждая мышца откликнулась разом. Он зашипел, пытаясь вдохнуть, но лёгкие будто сдавило. В глазах замелькали тени, всё вокруг снова стало зыбким, смазанным. Схватился за землю, пытаясь подняться. Но Кацуки не дал. Его сильные руки снова подхватили Изуку, рывком подняли, и в следующее мгновение спина Мидории с глухим стуком ударилась о бетонную стену. Холод и шероховатость пробили его сквозь одежду, дыхание перехватило. Бакуго стоял вплотную, нависая над ним, держа за ворот, не позволяя пошевелиться. Их лица разделяло всего несколько сантиметров, и взгляд Кацуки прожигал, словно не оставляя ни единого шанса спрятаться. — Деку, — хрипло выдавил Бакуго, его дыхание было горячим, сбивчивым, но голос звучал твёрдо. — Думаешь, сможешь просто так сбежать? Изуку чувствовал, как паника душит изнутри: ноги подкашивались, тело дрожало, каждая клетка кричала о боли.  — Ты… ты подсыпал мне наркотики… — голос Изуку дрожал, каждое слово рвалось наружу вместе с одышкой.  Он чувствовал, как ворот рубашки всё сильнее тянет горло. Бакуго нависал над ним, его глаза горели злостью и решимостью, дыхание было горячим и резким. — Не неси чушь. Это не наркотики, — процедил он сквозь зубы. — Просто средство, чтобы ты наконец перестал юлить и начал говорить. Слова ударили сильнее, чем хватка. Изуку замер, кровь похолодела. Он в панике сглотнул, прикусил язык, пытаясь совладать с собой. Кацуки резко напёр ещё сильнее, грудью почти вжимаясь в него. — Что ты себе колол в плечо, а? — голос сорвался на рычание.  Изуку попытался отвернуться, но рука Бакуго прижала его крепче. — И не думай молчать. — Его глаза сузились, будто он готов был вырвать ответ силой. — Что ты забыл рядом с Каминари? Что за тетрадь я видел в твоей сумке?  Мидория зажмурился, стиснув зубы, но слова не подчинялись. Попытался рвануться, толкнуть его плечом, но тело предало — слабость накатила новой волной, ноги подкосились, и всё, что он смог, это выдохнуть, дрожащим шёпотом, со всей злостью: — Оставь… меня… тварь.  Но Кацуки только сильнее навалился, взглядом пробивая его насквозь, будто пытаясь достать самую суть, которую Изуку так отчаянно хотел скрыть. Изуку зажмурился, вцепился пальцами в рукав Бакуго и вдруг хрипло, почти сорванным голосом: — Хочешь знать? — он открыл глаза и посмотрел прямо в лицо Кацуки. В них уже не было только страха — появилась странная смесь боли и злой усмешки. — Это было обезболивающее. После травмы я живу с этой грёбаной болью каждый день. Он тихо рассмеялся — горько, сухо, словно желчь подступила к горлу. — Но даже так, я все равно играю лучше тебя, кусок дерьма.  Эти слова повисли в воздухе, словно вызов. В глазах Бакуго вспыхнуло пламя — злость, от которой он будто потерял способность сдерживаться. Его руки дрогнули, хватка усилилась, дыхание стало резким, тяжёлым. — Что ты сказал, ублюдок?.. — его голос был низким, почти срывающимся на рык. Изуку же не отвёл взгляда. Он дышал прерывисто, грудь тяжело поднималась, но он продолжал — как будто нарочно давил на рану. — С Каминари я дружу просто потому, что хочу. Это не имеет к тебе никакого отношения. Пауза. Ветер скользнул по пустому переулку, холод задел кожу, но напряжение между ними горело жарче огня. — А та тетрадь… — голос Изуку стал тише, но твёрже. Он опустил глаза, уголки губ дёрнулись, и в этой кривой усмешке не было радости. — Она принадлежала моему другу. Тому, кто убил себя. Он поднял взгляд снова — в глазах светилось что-то одновременно страшное и уязвимое. — Вот и весь секрет, уёбок. Слова, сказанные нарочно прямо и с горечью, разрубили воздух. На миг между ними наступила тишина — такая тяжёлая, что даже гул далёкой музыки из клуба исчез. В глазах блондина впервые за вечер мелькнуло нечто непривычное — растерянность. Он ожидал крика, оправданий, ярости, но не такого холодного признания.  Мидория выпрямился насколько мог, несмотря на давление со стороны Кацуки. Его взгляд был острым как лезвие. — Ты подсыпал мне наркотик. — Голос дрогнул, но стал резче, почти обвиняющим. — Я знаю, что чувствую. И не перепутаю это ни с чем другим. Он прищурился, позволив язвительной усмешке скользнуть по губам. — Это уголовно наказуемо. Слова ударили точно в цель. На лице Бакуго промелькнула тень страха, неуверенности, будто его внезапно застали врасплох. Но уже в следующую секунду он резко выпрямился, нахмурился и фыркнул, натянув привычную маску. — Ха. Даже если так, тебе не привыкать, Деку. — Он ухмыльнулся криво, почти зло. — Ты же наркоман. На миг в воздухе повисла тишина. Изуку прикрыл глаза, затем вдруг коротко рассмеялся — низко, устало, но с явной горечью. Он снова посмотрел прямо в глаза Кацуки, и в его взгляде уже не было прежней паники. Только холодная усталость и вызов. — Я давно бросил. — Его голос стал спокойнее, твёрже, как будто он наконец взял контроль. — Больше года был чист. До сегодняшнего дня. Его усмешка стала острее, болезненнее. — И знаешь, — тихо добавил он, — если я сорвусь, то это будет на твоей совести. Бакуго сжал челюсти, но в глазах его дрогнуло что-то живое — вина, которую он пытался скрыть. Он молчал, сжимая воротник Мидории, но тот воспользовался этим молчанием, чтобы нанести следующий удар. — Так что вот тебе выбор, Каччан, — тихо сказал Изуку, глядя прямо в глаза. — Идёшь со мной домой, пока Тога не увидела меня в таком состоянии, и мы спокойно, без лишних ушей, обсуждаем всё. Или я прямо сейчас звоню копам. Уголки его губ дёрнулись в холодной усмешке. — Решай. Глаза Бакуго сверкнули, он крепче сжал зубы, и в его лице мелькнуло колебание. Но Изуку видел — он попал точно в цель. Несколько долгих секунд тишины — и Кацуки с силой оттолкнул его от стены, отступив на шаг. — Чёрт с тобой, — процедил он сквозь зубы.  Он резко отвернулся, но не ушёл. Сжал кулаки так, что костяшки побелели, потом снова бросил на Мидорию мрачный взгляд. — Ладно. Пошли. Изуку глубоко вдохнул, едва заметно усмехнувшись: он понял, что выиграл этот раунд. Сделав шаг вперёд, он поправил ворот и двинулся к выходу из переулка. Кацуки шёл рядом, чуть позади, с видом хищника, готового в любой момент наброситься. Их шаги отдавались гулким эхом в тёмной ночи. Музыка из клуба постепенно стихала позади, а тишина улицы обостряла каждое движение, каждый взгляд. Изуку едва мог перебирать ногами, однако держался стойко. В голове Бакуго был лишь вопрос: Что он задумал? Они свернули с шумной улицы в сторону тихих кварталов, где фонари бросали редкий жёлтый свет на пустой асфальт. Когда дом Мидории оказался впереди, Кацуки впервые нарушил молчание: — Ну и какого чёрта ты хочешь от меня, Деку?

***

Дверь за ними тихо закрылась, и в доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Изуку прошёл вперёд, на секунду прислонился к стене — слабость ещё держала, но взгляд у него оставался колючим. Он снял кроссовки и, обернувшись, заметил, что Бакуго даже не подумал расслабиться: стоял в дверях, словно на взводе, будто готов был броситься в бой. — Раздевайся, — спокойно бросил Изуку, проходя вглубь. — Не командуй мной, — рявкнул Кацуки, но всё же скинул лишнее.  Блондин шёл за вторым, поднялся с ним на второй этаж, попутно разглядывая дом. Он не мог не отметить, что внутри всё выглядит довольно обычно, чем-то даже напоминал его собственный. Правда, здесь было слишком «холодно», отнюдь не в привычном понятии этого слова, в более метафорическом, он казался пустым и не живым. И совсем не похожим на те дома, где живут богатеи, скорее, что-то среднее. Войдя внутрь комнаты Изуку, в глаза сразу бросилось окно, его собственное. Пожалуй, на этом всё, ни за что другое уцепиться не получалось. Она была пуста — привычная кровать, тумбочка, стол со стулом и ковёр. Странно ли это для подростка? Определенно, да. Ни единого плаката на стене, ни фотографии, ни одной полки с любимыми книгами или фигурками.  Мидория сел на кровать, наклонился вперёд, опираясь локтями о свои колени, чтобы хоть как-то удержать равновесие и не свалиться. Бакуго стоял у двери, напряжённый, как всегда, будто был готов к любому повороту событий, к любому приступу агрессии, даже если он был не его. Мидория чувствовал это, но уже не мог остановиться. Словно всё, что скрывалось в его глубине, вырвалось наружу, и теперь не осталось сил вернуть обратно. — Ты знаешь, как я встретил Каминари? — спросил Изуку, не отрывая взгляда от пола. Он попытался успокоиться, глубоко вздохнув. Нога снова пошатнулась, но он не подал вида. Бакуго не ответил, но его лицо немного потускнело, он почувствовал, что разговор, который должен был быть быстрым и простым, уже не так прост. — Я был в... — Изуку скривился. — В группировке, занимающейся продажей наркотиков. Это было давно. Я был зависим, потом всё как-то... — он замолчал, стиснув зубы, — всё стало слишком много. Он произнёс это слишком спокойно, будто говорил о ком-то другом, но пальцы на коленях нервно сжались. Бакуго только поднял бровь, но молчал, напряжённо наблюдая за ним. — Шигараки... — голос Мидории слегка дрогнул, когда он вспомнил. — Он мне помог. Помог вытащить меня из этого дерьма. — он начал закрывать глаза, но открыл их снова, будто пытаясь удержать фокус, — но потом я встретил Каминари. Он собирался вступить в ту же группировку. Он был на грани, в поисках лёгких денег.  Бакуго продолжал смотреть на него, не двигаясь. В его глазах мелькало не понимание, но что-то большее — неприкрытая тревога, возможно, даже сожаление. — Я видел в нём себя. И… мы с Шигараки смогли его остановить. Уговорили, вытянули. Он снова посмотрел на Кацуки — взгляд холодный, прямой, будто бросал вызов. — Мы с Каминари какое-то время поддерживали связь. Но потом я получил травму. И всё прекратилось. Очевидно почему. Бакуго скривился.  В голове Изуку царил хаос, но слова всё равно сами лились наружу. Он удивлялся себе. Эти воспоминания он годами держал глубоко внутри, прятал от всех, даже от тех, кому доверял больше всего. А сейчас — вываливает всё Кацуки, человеку, который меньше всего заслуживает знать его слабые места. Потому что Кацуки — чужой. Он не будет гладить по голове. Не будет смотреть с жалостью в глазах. У него даже в мыслях не возникнет жалеть. И именно поэтому говорить проще. Мидория чувствовал, как сжимается сердце, когда он упоминал Шигараки. Друг детства, тот, кто вытянул его, когда он тонул в этой бездне. Воспоминания об этом были тёплыми, но одновременно болезненными — потому что в них была и благодарность, и чувство вины. Но он прятал это глубоко, не позволял голосу дрогнуть. Лучше сказать холодно, будто всё это уже не важно, будто он равнодушен к собственному прошлому. С Бакуго всё иначе. Кацуки презирает его, вечно кидает язвительные реплики, готов наброситься при любой слабости. С ним проще. Потому что в его словах никогда не будет утешения. Никогда не будет мягкости. Только резкость и злость. Мидория провёл рукой по лицу, будто собираясь с мыслями. Его взгляд был устремлён куда-то мимо, в пустоту, но голос звучал ровно, почти равнодушно: — В моей сумке ты нашёл тетрадь. Это дневник. Он принадлежал Шигараки. Бакуго нахмурился, вспоминая потрёпанную тетрадь, страницы которой были исписаны мелким почерком. — Она была адресована мне. — Изуку сделал паузу, будто эти слова дались с трудом. — В ней он писал всё, что происходило, пока меня не было рядом. Всё, что я пропустил. Всё, что я должен был знать. Голос оставался спокойным, но пальцы Мидории нервно теребили край одеяла. — Он покончил с собой. Никто не знает почему. Но в этой тетради есть ответы. Его слова. Его… причины. Брови Бакуго дрогнули — впервые за разговор. Но он ничего не сказал. — Я хочу узнать, почему он это сделал. — Мидория поднял глаза, и в них мелькнуло то, что выдавалось даже сквозь его ледяной тон. — И если это вина людей, которые довели его до этого… я заставлю их заплатить. Это будет справедливо. На миг повисла тишина. Холодные слова звучали как приговор, но в них угадывался надлом — Изуку сам боялся признаться себе, что в глубине души он говорит не о справедливости, а о жажде мести. Он выпрямился и посмотрел на Бакуго, снова надев маску холодности. — Поэтому я хочу сделки. Ты поможешь мне. Взамен я обеспечу тебе место капитана команды. Это поднимет твои шансы туда, куда ты рвёшься. И… — он позволил себе усмешку, безрадостную и острую. — Я промолчу о том, что ты подсыпал мне наркотик. Слова прозвучали тихо, но в комнате они отозвались как удар. Бакуго резко вскинул голову, в глазах вспыхнул гнев. — Ты охренел, Деку?! — рявкнул он, шагнув ближе. — Ты думаешь, я буду плясать под твою дудку?! Мидория не шелохнулся, лишь посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был усталым, холодным и вызывающим одновременно. — Я думаю, что у тебя нет выбора. У Бакуго заскрипели зубы. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Злость кипела внутри — его ненавидели ставить в угол, заставлять соглашаться. Но чем больше он смотрел на Деку, тем сильнее понимал: это не просто игра. Мидория и правда готов пойти до конца. Кацуки слушал его до конца, и чем дольше Деку говорил, тем сильнее у него внутри всё клокотало. Гнев, раздражение, презрение — и вместе с этим холодный, трезвый расчёт. "Капитан команды… Это ведь не просто слово. Это — шанс. Шанс показать себя, шанс заявить о себе на соревнованиях. Шанс, чтобы меня заметили, чтобы я пошёл дальше. Чтобы дорога в баскетбол на мировом уровне реально открылась. Это путь, который может избавить моих родителей от этой ноши." Бакуго ощутил, как внутри его ломает. Каждая клетка орала, что это неправильно. Нечестно. Он всегда презирал тех, кто шёл к победе обходными путями. Победа должна быть честной, она должна быть заслуженной. "Но ведь и капитанство само по себе ничего не даст, если я облажаюсь. Всё равно придётся пахать. Всё равно придётся грызть бетон зубами, чтобы выжать максимум из себя. Значит, это не халява. Это просто… рычаг. Трамплин. А дальше всё зависит от меня." Бакуго резко выдохнул, отвёл взгляд, будто отрезал сам себя от этого выбора. — Ладно. — Голос прозвучал грубо, сквозь зубы. — Я согласен. Но если ты думаешь, что я твоя марионетка, Деку… ты ещё очень пожалеешь. Изуку лишь кивнул, снова делая вид, что для него это лишь холодный расчёт. Но внутри он почувствовал странное — смесь облегчения и страха. Он втянул Бакуго в свою тьму. Мидория прекрасно понимал, что его предложение Кацуки — это не просто шантаж. Это был тщательно продуманный ход. Бакуго слишком гордый, чтобы проболтаться. Он не станет носиться и рассказывать всем, что его заставили. Скорее он проглотит злость, но сделает то, что нужно. В этом и был расчёт. "Каччан амбициозный. Для него статус капитана — как кислород. Ради этого он проглотит многое. А если я дам ему этот шанс, он вцепится в него зубами." В голове всё складывалось в чёткую картину. Ему нужен союзник. Ни друг, ни собеседник, а именно человек, который способен держать язык за зубами и идти до конца, если в этом есть выгода для него самого. Ему нужен кто-то со стержнем. Большинство просто сбежали бы, узнав о дневнике и о том, что он хочет докопаться до правды. Но не Бакуго. Тот скорее вцепится, чем отступит. Ему нужно прикрытие. Если они будут что-то искать, что-то делать — подозрения не упадут только на него. С Бакуго рядом они будут «двумя парнями, что вечно ссорятся», а не кем-то, кто копается в слишком опасных вещах. Ему нужно держать его на крючке. Шантаж наркотиком — это страховка. Кацуки будет ненавидеть его за это, но ненависть надёжнее дружбы. Потому что она не меняется. Он не станет уговаривать. Не станет хватать за руку, умолять бросить всё. Ему в самом деле плевать на то, куда заведёт Мидорию эта дорога. Он будет злиться, он будет орать, но не остановит. Мидория понимал, что это звучит почти как приговор самому себе. Но в глубине души его это даже успокаивало.