Переплетение: Гибель и Надежда

Утро вползло в комнату лениво и блекло, сквозь шторы просачивался рассеянный свет. Воздух здесь был тяжелее обычного — застоявшийся, будто пропитанный ночной тишиной. На ковре у окна тянулась тонкая полоска солнечного луча, и в этой полоске вяло кружили пылинки, похожие на медленные, усталые искры. Мидория открыл глаза, медленно, как будто веки налились свинцом. Первое, что он почувствовал — сухость во рту и горький привкус на языке, будто он всю ночь глотал металл. Голова отдавалась гулом, как после сильного удара, и казалось, что каждое движение внутри черепа отзывается звонким эхом в висках. Он попытался вдохнуть глубже, и лёгкие отозвались болью, натянутой и вязкой. Тело было странно чужим: то ли слишком тяжёлым, то ли слишком пустым. Мышцы словно не принадлежали ему, и каждое движение отдавалось неприятным дрожанием. Он лежал на спине, глядя в потолок, где в трещинах белой краски угадывались смутные очертания. Мидория моргнул, но узоры не исчезли, наоборот — стали будто ещё яснее, подталкивая воспоминания. Горькая, рвущая на куски ясность того, что произошло. Он резко перевернулся на бок, зажмурившись — мир качнулся, пол ускользнул из-под ног, хотя он всё ещё лежал на кровати. В ушах вновь появился тихий звон, настойчивый. "Это… не похоже на похмелье. Это то, что я уже знаю." — мысль пронзила его холодом, и в груди что-то болезненно сжалось. Рядом на столе стоял стакан с водой, почти пустой. Он не помнил, пил ли её ночью. Взгляд скользнул на тетрадь, лежавшую рядом — ту самую, чужую, и в то же время теперь страшно близкую. Потёртая обложка, надорванный уголок, и ощущение, что она словно дышит, будто хранит в себе что-то живое. Мидория глубоко вдохнул, закрыл глаза и на миг позволил телу утонуть в слабости. Он сел, тяжело опустив ноги на ковёр. Мир всё ещё качался, сердце билось рвано, неровно, а дыхание стало коротким, словно каждую секунду что-то сжимало ему грудь изнутри. И в этот момент накатила память — резкая, как вспышка света в темноте. Тот самый привкус во рту, тот звон в ушах, слабость, от которой кажется, будто тело не твоё. Он уже проходил это.  Ломка. И тогда помогало одно — доза. Мысль пронзила его так отчётливо, что пальцы на руках непроизвольно сжались, ногти впились в кожу ладоней. Изуку зажмурился, резко мотнул головой, будто пытался вытряхнуть эту мысль из себя. Лоб покрылся холодным потом. Он знал, чем это кончится. Всегда одно и тоже: обещания «последнего раза», которые оказывались началом новой пропасти. Стоило позволить себе шаг назад — и потом уже не выбраться. Всё, что он так мучительно строил за последний год, рассыпалось бы в пыль. Он глубоко вдохнул и выдохнул, пальцы дрожали. Стиснул зубы, ощущая, как внутри всё рвётся, как тело предательски требует, умоляет. Но он сидел неподвижно, не давая себе сорваться. Изуку опустил взгляд на прикроватный столик, где лежал телефон. Чёрный экран отражал бледное утреннее лицо, глаза с покрасневшими веками и тёмные круги под ними. Он протянул руку — движение далось с трудом, словно через вязкую воду, — и, нащупав пластик, подтянул устройство к себе. Экран вспыхнул, обжигая глаза ярким светом. Сразу же — десятки уведомлений. Пропущенные вызовы, большинство от Тоги, несколько от Денки и Тодороки, под ними сообщения, одно за другим бесконечная лента из коротких, резких фраз, усеянных вопросительными знаками и смайликами. «Ты где?» «Почему не отвечаешь?» «Почему именно Бакуго вызвался тебя тащить?!» «Ты хоть живой?!!» «Набери, как придёшь в себя!» Мидория уставился в экран, и на секунду его охватило странное чувство — облегчение. Она думает, что он просто перепил. Он провёл ладонью по лицу, глубоко вдохнул и нажал на вызов. Секунда. Две. Три. Гудки оборвались резким, раздражённым голосом: — Ты совсем сдурел?! — почти выкрикнула Химико. — Где ты был?! Я писала тебе всю ночь! Почему не ответил?! Я думала, что ты сдох в канаве! Мидория отстранил телефон чуть в сторону, потому что её слова били в ухо как молотком. Голова загудела ещё сильнее, но он заставил себя улыбнуться, хоть губы и дрожали. — Прости, — голос звучал удивительно ровно, даже спокойно. — Я просто… перебрал немного. — «Перебрал»?! — она почти захлебнулась в телефоне.  Известное тепло в груди болезненно сжалось, но он удержался. Говорил всё так же холодно и просто, как будто речь шла не о нём. — Так вышло. Я… не хотел тебя волновать. Извини. С той стороны раздался тяжёлый выдох. Она явно ходила по комнате взад-вперёд, он почти видел, как её руки сжимаются в кулаки. — Ты всегда такой, Изуку… — наконец сказала она тише, но с тем же раздражением. — Делаешь, что хочешь, а потом говоришь «извини». Он закрыл глаза, чуть сильнее вдавив пальцы в колено, будто хотел удержать себя здесь, в настоящем, а не в той пустоте, куда тянуло. — Я правда не хотел, чтобы ты переживала, — мягко произнёс он. И сделал вид, что его дыхание ровное, что сердце не колотится, что мир вокруг не плывёт. Пауза. Её дыхание в трубке стало тише. — Ладно. Потом поговорим. Но ты обязан мне объяснить всё. Я… я переживаю за тебя, идиот. — Знаю, — коротко ответил он и отключился, не дав себе времени передумать. Телефон тут же погас, оставив его снова наедине с тихим звоном в ушах и пустотой в груди. Спустившись вниз по лестнице, Изуку чувствовал, как каждая ступень отдаётся в коленях гулкой тяжестью. Дом был тихим, даже слишком — этот утренний вакуум звуков казался угрожающим. Он дошёл до ванной, толкнул дверь и, захлопнув за собой, почти сразу потянулся к крану. Вода забилась в душе резкой струёй, холодной, обжигающе-прозрачной. Он шагнул под неё, не дав себе времени сомневаться. В первые секунды дыхание сбилось — словно его обдало льдом, и лёгкие отказались работать. Он хватал воздух ртом, спотыкаясь о собственное дыхание, но не вышел. Холод проникал в кожу, пробирался в мышцы, кости, будто хотел выжечь остатки жара и мутного дурмана. Изуку упёрся ладонями в плитку, наклонившись вперёд, и закрыл глаза. В груди стало тесно, слишком тесно, сердце забилось, как пойманная птица. Мысли сбились в один клубок: «Я сорвусь. Я не выдержу. Я снова это сделаю. Я не смогу остановиться.» Он почти чувствовал привкус — металлический, липкий, знакомый. Вспоминал облегчение, которое давала доза. И одновременно — тошнотворный страх, что он снова загонит себя в ту же яму. Паника нарастала как лавина. Вода бежала по его лицу, стекала по шее, и Изуку вдруг показалось, что он задыхается. Что это не вода, а вязкая жидкость, которая поглощает его, заполняет рот, нос, лёгкие. Он резко отпрянул, выключил душ, тяжело опираясь о стену. Воздух рвался в грудь жадными вдохами, сердце стучало в висках, а ладони дрожали, будто он только что выбрался из глубокой воды. Схватив полотенце, он стал вытираться резко, нервно, до боли, до покраснения кожи, будто хотел стереть не только капли воды, но и весь этот липкий страх, слабость, зависимость, прошлое. Каждое движение было слишком сильным, почти грубым — и только так он ощущал, что всё ещё контролирует хоть что-то. Он остановился лишь тогда, когда плечи горели, а на коже проступили красные следы.  В отражении на него смотрел человек, которого он едва узнавал: мешки под глазами, губы сжаты, выражение лица жёсткое, но в глубине — то же самое напряжение, то, от которого не скрыться. "Я не справлюсь один." Мысль была проста, но звучала как приговор. Раньше в такой момент с ним был Шигараки, именно он помог не сорваться, даже будучи в более тяжёлом состоянии, чем сейчас. Но его больше нет. И осознание, лишнее напоминание об этом, побуждало опустить руки, забыться в эйфории, больше не чувствовать горечи, сожаления, утраты и пустоты внутри. Однако в нём всё ещё была вторая сторона, та которая тихо нашёптывала:  «Ты же не собираешься пустить всё под хвост? Ты ещё не закончил». Изуку глубоко вдохнул, ощущая, как решение становится твёрже. Ему нужен кто-то, тот кто присмотрит, отвлечёт без рисков быть разоблачённым. И такой человек есть, точнее он единственный, вовлечённых во всё это.  Он быстро натянул чистую одежду, не раздумывая схватил телефон и ключи. Дверь хлопнула, и холодный воздух улицы ударил в лицо. Это помогло собраться, чуть успокоило. Изуку шагал быстро, почти бегом, будто от чего-то убегал.  Через минуту парень уже стоял у знакомой двери. Сердце било слишком быстро, ладонь вспотела, когда он нажал на звонок. Внутри что-то шевельнулось — шум шагов, глухие голоса. Дверь открылась. На пороге стояла женщина. Светлые волосы, знакомое строгое лицо, в котором было что-то тёплое. Мать Кацуки. — О, Изуку? — её голос прозвучал чуть удивлённо, но улыбка не давала сильно зациклиться на этом. Он сглотнул, почувствовав, как пересохло в горле. — Доброе утро, — выдавил почти ровно, улыбнувшись в ответ, — Мне… нужно поговорить с Кацуки. Она приподняла бровь, но всё же посторонилась, пропуская его внутрь. — Проходи. Он у себя. — Нет-нет, не стоит, — вежливо сказал он, чуть покачав головой. — Если не сложно… могли бы вы его позвать сюда? Женщина чуть прищурилась, на её лице мелькнула едва заметная тень любопытства, но спорить она не стала. — Кацуки-и! — она крикнула в сторону лестницы так, что дом будто дрогнул от её голоса. — Спускайся! К тебе пришли! —Чё?! Кто там припёрся?! — раздался раздражённый крик сверху.  Изуку готов был поклясться, что он звучал злее, чем обычно и мысленно стал готовиться к атаке. В этот момент между ними повисла пауза. Она снова посмотрела на Изуку — и вдруг улыбнулась теплее, чем раньше. — Знаешь, Изуку… я очень рада, что вы всё же смогли подружиться, — сказала она мягко, и в её голосе впервые зазвучало искреннее облегчение. — Кацуки не простой мальчишка, характер у него… ну, сам понимаешь, какой. Она на секунду опустила взгляд, словно что-то взвесила, и добавила: — И прости его за тот случай. Он иногда слишком вспыльчивый. Не всегда умеет сдерживаться. Мидория чуть улыбнулся уголками губ, хоть внутри у него всё сжалось. Понимающая маска на лице была отработана до автоматизма. — Всё в порядке, — тихо ответил он и кивнул, будто подтверждая свои слова. — Правда. По лестнице раздались шаги — тяжёлые, быстрые, Бакуго уже спускался по деревянным ступеням, с каждым звуком напряжение внутри Изуку нарастало. Он стоял прямо, машинально сложив руки на груди, стараясь не выдать дрожь в руках. Бакуго появился на лестнице — взъерошенный, с мрачным видом, в домашней футболке и спортивных штанах. Его взгляд сразу упал на Мидорию, и брови моментально сошлись. — Ты ещё какого хрена тут делаешь, Деку? — голос прозвучал резко, почти с рыком, будто он увидел что-то нежелательное прямо в своём доме. — Кацуки! — тут же отозвалась мать, бросив на него быстрый укоряющий взгляд. Бакуго не отрывал ключевого взгляда от Мидории. Изуку выдержал этот взгляд. Его глаза оставались спокойными, почти холодными, и только тонкая тень усталости выдавала то, что внутри он ещё не оправился. — Мне нужно поговорить о тренировках, — произнёс он тихо, но твёрдо. Мицуки чуть смягчилась и посмотрела на обоих парней с какой-то неожиданной теплотой: — Не буду вам мешать. Бакуго прищурился, будто почувствовал что-то фальшивое в его тоне, но ничего не сказал. Только фыркнул и шагнул с последних ступеней вниз. — Ладно, пошли. — Его голос был сухим, но внутри слышалась скрытая настороженность. Он чувствовал: Деку пришёл не просто так, даже не так. Это было очевидно. Утренний воздух встретил их свежим ветром, и Мидория невольно втянул его глубже в лёгкие, будто хотел смыть остатки слабости, прицепившейся к телу. На улице было тише, чем ночью: редкие машины проезжали мимо, а где-то вдали слышался лай собаки. Они остановились у дороги. Бакуго сунул руки в карманы, бросив на Изуку косой взгляд. — Ну? Говори. Чего припёрся? Мидория выпрямился, стараясь держать голос ровным, без дрожи. — Вчера мы кое-что решили. — Он смотрел прямо, не отводя глаз. — Стоит всё проговорить. Чётко, без лишних вопросов. Сделал паузу и добавил, чуть тише: — Лучше у меня. Бакуго прищурился. Его губы скривились  — Это могло подождать. Какого хрена говорить об этом утром?! — сорвался блондин, но затем сделал глубокий вдох и продолжил, — Давай быстрее, не трать моё свободное время.  — Теперь твое свободное время, буду занимать я, привыкай, — холодно отрезал Изуку. — Тебе нужно осознать, во что ты ввязался. Снаружи он казался спокойным — собранным, даже уверенным. Но внутри его мысли гудели. Он чувствовал, как тело всё ещё ломает: напряжение в челюсти, этот мерзкий зуд внутри.  Это было парадоксально. Он ненавидел саму мысль о том, что зависим хоть в чём-то от Бакуго. Но именно это раздражение помогало отвлечься. Злость и колкие слова заменяли пустоту, которую он обычно заполнял наркотиком. — Тогда и тебе, надо осознать кое-что, — блондин подошёл ближе, почти в плотную и ткнул указательным пальцем в грудь собеседника, настойчиво, так что второй слегка пошатнулся, — Не смей мне указывать. Их взгляды пересеклись, и воздух будто стал плотнее. Каждый из них пытался удержать в этом взгляде власть: кто поведёт, кто будет решать, чьи правила станут главными. У Бакуго глаза горели упрямым вызовом, у Изуку взгляд был спокойным, но за холодной маской скрывалась сталь.  Подойдя к двери Мидория достал ключ и повернул замок. По узкому коридору, мимо кухни и гостиной, они направились в комнату Изуку. Кацуки не стал ждать приглашения — сразу уселся на стул у письменного стола. Откинулся назад, закинул ногу на ногу, огляделся по сторонам так, будто был хозяином в этом доме. Даже выражение лица у него было почти ленивым. — Ну давай, удиви меня, — пробурчал он, барабаня пальцами по подлокотнику. Мидория не поддался, поспешно достал тетрадь и уселся с ней на край кровати.  На секунду воцарилась тишина. Бакуго уставился на него — взгляд настороженный, с оттенком нетерпения. Мидория поднял глаза, и их взгляды снова встретились. — Когда его не стало, на следующий день, в моём почтовом ящике, я нашёл этот дневник, — сказал он наконец, тихо, но так, что в голосе слышалась твёрдость.  Бакуго чуть нахмурился, но не проронил ни слова. — Я прочитал его от и до, — продолжил Изуку, пальцами проводя по шершавой обложке. — Знаю каждого, кто стал причиной его самоубийства. Но есть несколько не состыковок: вырванные страницы, недосказанность. Он поднял глаза, в упор посмотрел на Кацуки. — Постепенно мы должны разобраться с этими пробелами. Но сейчас… — он слегка постучал ладонью по тетради. — нужно сосредоточиться на том, что есть. Бакуго скрестил руки на груди, наклонившись чуть ближе, будто проверяя. — Я дам тебе читать, — ровно сказал Изуку, делая акцент на каждом слове. — Но забирать её не позволю. Будешь читать при мне. Мы будем мстить каждому, кто подтолкнул его к этому. Постепенно, шаг за шагом. Начнём с первой причины… и так далее. В его голосе не было ни дрожи, ни срыва — всё звучало как план, тщательно выверенный, почти математический. Бакуго усмехнулся — глухо, почти раздражённо. — Ха. Ты серьёзно втягиваешь меня в это дерьмо? — Тебе напомнить, что ты вчера сделал? И если бы не твоя идиотская привычка совать нос куда не надо, я бы не сидел здесь с тобой… — Мидория осекся, чтобы не сказать лишнего, — В любом случае, ты теперь соучастник.   Кацуки раздражённо вздохнул, не сразу протянул руку. Он ещё несколько секунд смотрел на Деку, будто пытаясь прочесть его мысли. Затем, на долю секунды их пальцы соприкоснулись, и напряжение в комнате возросло вдвое. Мидория ослабил хватку, и тетрадь оказалась у Бакуго. Кацуки открыл её с лёгкой небрежностью, будто хотел показать, что ему всё равно. Но едва глаза скользнули по строчкам, ухмылка медленно сошла с его лица. Почерк Шигараки был неровным, местами сбивчивым. Первые страницы едва можно было разобрать: «Ну что, Изуку. Раз уж ты свалил, а я остался здесь — будем считать, что я завёл новый идиотский привычный ритуал. Эта тетрадь — для тебя…» С каждой новой строчкой он будто бы погружался в чужую историю, которая начала казаться его собственной, будто он был там. Всё стало проясняться. Кто такой Даби, было не сложно догадаться, учитывая имеющиеся факты. Это никто иной как брат Шото Тодороки и, кажется, у них в семье не всё так гладко. Об их крепкой дружбе вчетвером тоже всё ясно, даже не удивительно, глядя на Тогу и Деку вдвоём.  Впервые он видел Деку через чьи-то чужие глаза. Не как надоедливого выскочку, а как кого-то, без кого даже другие теряли опору. Это было странно. Но вот, что привлекло внимание ещё больше, так это строчки об их музыкальной группе. Немой вопрос повис в воздухе. Бакуго моргнул, перечитывая строки. Его брови сошлись к переносице, уголки губ дёрнулись вниз. Он откинулся назад на стуле, будто стараясь переварить прочитанное. Поднял взгляд на Мидорию, в глазах которого отражалось спокойствие, но слишком уж холодное, будто выстроенное. — Ты, мать его, серьёзно? — голос Бакуго прозвучал резко, сдавленно. — Музыкальная группа? Изуку слегка приподнял бровь, удивлённый не столько самим вопросом, сколько тем, как Кацуки отреагировал. В его голосе звучала не только насмешка, но и что-то, чего Мидория меньше всего ожидал — почти растерянность. Это удивило его.  Кацуки — и вдруг потерял равновесие из-за такой ерунды? На губах Изуку появилась сухая, язвительная усмешка. — А что, — холодно бросил он, — у тебя рушится мировоззрение от мысли, что я держал в руках инструмент, а не конспект по алгебре? Кацуки прищурился, фыркнул раздражённо, пытаясь вернуть себе обычную наглость. — Тогда скажи, — он наклонился вперёд, глаза сверкали, — на чём ты там играл, Деку? Мидория выдержал паузу, словно нарочно затягивал, и только потом ответил, всё тем же ровным голосом: — На электрогитаре. Уголок его губ чуть дёрнулся, почти невидимо, и Бакуго это заметил. Внутри что-то кольнуло — неожиданное, неприятное чувство, будто он прозевал какую-то часть чужой жизни, о которой даже не догадывался. — Ха, — выдохнул он, скрестив руки.  Мидория усмехнулся уголком губ, наклонил голову чуть вбок и с ленивой насмешкой спросил: — А что в этом такого удивительного, Каччан? Бакуго тут же хмыкнул, ухмылка на лице вышла кривой, колкой. — Да просто представляю, как ты бренчал на гитарке. Должно быть, хреново получалось. Изуку даже не повёл бровью. В голосе его звучала едва заметная насмешка: — Нашу группу, к слову, приглашали в клубы, и довольно часто. В своих кругах мы были вполне известны. Даже продюсер объявился в какой-то момент. Он специально сказал это холодно, словно между делом, но глаза его сверкнули на миг, выдавая гордость и что-то большее — ностальгию. Бакуго усмехнулся громче, с наигранным удивлением. — Почему не играешь, если всё было так круто?  — он окинул взглядом пустую комнату. — Где твоя драгоценная гитара, Деку? Что-то я её тут не вижу. Вопрос ударил неожиданно сильно. Изуку едва заметно напрягся. В груди поднялась волна тревоги и глухой тоски. Он знал, что не сможет ответить правду: потому что без Шигараки играть невозможно. Потому что это было их миром, их дыханием, их спасением. А теперь этот мир умер. Он сглотнул, лицо оставалось спокойным, только взгляд чуть дрогнул. — Перестало интересовать, — коротко отрезал он. — А гитара хранится в надёжном месте. Сказал — и тут же отвернулся, будто эта тема его не заботила вовсе. Но внутри всё горело. Каждое слово отдавалось пустотой. Мидория быстро понял, что разговор зашёл в слишком опасное русло. Ему нужно было перевести стрелки. Он прищурился, делая вид, что безразличен к подколам. — Ты так рассуждаешь, Каччан. Может, ты у нас тайный ценитель музыки? — произнёс он с нарочитым интересом, — Уж больно рьяно смеёшься. Неужели у тебя есть музыкальное прошлое, о котором стыдишься признаться? Бровь Бакуго дёрнулась, и он оскалился, будто его подловили. — Стыдиться? — он склонил голову и резко выдохнул. — Чтоб ты подавился — я играл на барабанах. Мидория моргнул, на секунду потеряв хладнокровие.  Затем уголки его губ дрогнули, и он издевательски улыбнулся: — Представляю — весь в поту, размахиваешь палочками, изображаешь бешеную энергию. Бакуго зыркнул в ответ, в голосе зазвенело раздражение: — Лучше, чем выть в микрофон или корчить из себя гитарного бога, — словно ставя точку, снова уткнулся в тетрадь. Пальцы его небрежно пролистнули несколько страниц, но взгляд тут же зацепился за строчки. Бакуго нахмурился. Чем дальше он читал, тем сильнее чувствовал, как будто чьи-то воспоминания просачиваются прямо в его голову. «Каникулы. Чёртовы каникулы. Химико уехала с родителями в их загородный дом на целый месяц — значит, ближайший друг и человек, кто понимал мои тупые шутки, исчез. Даби же с головой ушёл в подготовку к вступительным, и к нему не подойдёшь — либо занят, либо психует, что не успевает. Короче, остался один. И уже заранее знал: это будет худшее лето в моей жизни. Сегодня вечером опять поругались с отцом. Он разорался, когда я сказал, что собираюсь переехать в Токио после школы. Его перекосило, как будто я предложил выкинуть всю семью к чертям. Классика. Я не стал спорить — просто вышел из дома, и пошёл куда глаза глядят. Ночь была душная, город пах бензином и дешёвыми сигаретами. Бродя по окрестностям, которые давно приелись, я вдруг услышал музыку. Настоящую — громкую, живую, со смехом и визгами, окна в доме откуда она исходила светятся, а рядом толпа — знакомые лица из школы. Чёрт, даже наш сокомандник по баскету был там, оказывается Юки заядлый тусовщик. Он позвал меня внутрь.  Я сначала хотел отмахнуться, но потом подумал — а хрен ли мне терять? Хоть на пару часов забудусь. И пошёл. Внутри было шумно, пахло пиццей, пивом и каким-то дешевым парфюмом. Все вели себя так, будто завтра не существует. Я стоял немного в стороне, но нашёл стакан колы и притворился, что мне комфортно. Народ толпился, кто-то уже заваливался на диван, кто-то танцевал, криво, но весело. Я думал: «М-да, вот оно — нормальное лето у нормальных ребят». И сам не заметил как втянулся. А потом я встретил парня, вроде он был из параллельного класса. Я его почти не знал, только видел пару раз в школе. Сел рядом, начал шутить. И, знаешь, Изуку, — он оказался не из тех, кто пытается пустить пыль в глаза. Мы смеялись, болтали о всякой чуши, и впервые за долгое время я не чувствовал себя пустым. Не было этого мерзкого ощущения. Это было впервые за всё лето, когда я подумал: «Может, всё не так уж плохо».  Его зовут Нао. Не из нашей тусовки, даже не из моего круга, но будто бы сразу понял, что я не люблю лишних вопросов. Сидели мы с ним на кухне, где музыка глушилась стенами, и ржали над тем, как один чувак из параллели напился так, что полез на стол танцевать. Вроде ерунда, но, мне было… нормально. Даже легко. Он оказался простым — говорил прямо, без всякой фигни. Рассказал, что сам устал от всей этой школьной маскарадной чепухи, что дома у него тоже не всё гладко. И я поймал себя на том, что впервые за долгое время слушаю и думаю: «Чёрт, он правда понимает».  Мы ещё пару раз пересеклись после той ночи. То в скейт-парке, то просто на улице. Сидели на лавке, болтали обо всякой фигне. Он мог заорать от смеха над какой-то тупой шуткой, и это было заразно. Чёрт возьми, заразно. Я даже забывал, что мне по сути нечего делать этим летом. Я больше не торчал в комнате, не слушал, как отец орёт из-за всего подряд. Я… выбирался. Потому что был хоть кто-то, с кем можно идти в ночь и не чувствовать себя куском мусора. Знаешь, в такие моменты я вспоминал наши с тобой прогулки. Как мы тоже просто шатались по городу, разговаривали обо всём подряд, рассуждали о гнилой жизни, но у нас хотя бы есть мы. Вот и с Нао это было похоже. Как будто дырку в груди на время заклеили пластырем. Да, ненадолго. Но хотя бы так. Лето прошло, и я думал, что хоть что-то изменится. Что у меня есть человек, с кем я могу быть собой. Но стоило начаться учебному году, всё будто оборвалось. Нао стал другим. В школе он вёл себя так, словно меня вообще не знает. Мы встречались глазами в коридоре — и он отводил взгляд.  Сегодня, когда мы сидели в зале после тренировки, я заметил, что на меня смотрят по-другому. Шёпот за спиной, переглядывания. Я не понимал, что происходит, пока один из младших не проболтался: Нао рассказал всем про мои проблемы дома. Он выставил это как дешёвую драму. Как будто я герой жалкого сериала. Все смотрели на меня не как на капитана команды, не как на человека, на которого можно опереться, а как на… жертву. Слабого. Того, кого стоит пожалеть или обсудить за спиной. И знаешь, это хуже, чем прямой удар в лицо. Когда тебя бьют — ты можешь ответить. А когда из тебя делают жертву — ты уже проиграл. Тебя лишают права быть сильным. Я видел в глазах наших ребят — они перестали воспринимать меня. Да, я всё ещё был капитаном на бумаге, но это звание стало пустым. И вот это… вот это убило меня сильнее всего. Я чувствую, как что-то во мне трескается.» Он скосил глаза на Деку. Тот сидел на кровати, будто отрешённый, но руки его были сжаты в кулаки, а взгляд упирался в пол. Изуку делал вид, что безразличен, но Кацуки заметил, как у него чуть дрогнули плечи, когда он перевернул страницу. «Читаю то, что написал выше, и сам себе удивляюсь. Чёрт, выглядит так, будто я решил вести трагичный дневник школьника. Я ведь не об этом хотел писать. Не то, что я хотел оставить на этих страницах. На крайний случай, просто вырву это, чтобы всё не выглядело слишком печально. Хотя… может, и к лучшему. Ты же когда-нибудь прочитаешь это, да? Знаю, что прочитаешь. И вот тогда, наверное, мы будем смеяться как всегда. Ты будешь крутить у виска, мол, «ну и муть ты писал», а я буду защищаться и говорить, что это чисто литературный эксперимент. Да, именно так. Литературный эксперимент. Так что, когда вернёшься — приготовься. И пусть этот дурацкий дневник будет поводом для смеха, а не для жалости.» Бакуго откинулся назад, резко выдохнув, будто гнал из себя лишний воздух. Он мотнул головой, сделал вид, что равнодушен, но внутри всё скребло неприятным осадком. Чужая боль, чужое предательство, чужая пустота — на миг они словно осели у него под кожей. И это злило ещё сильнее: ему совсем не хотелось чувствовать то, что чувствовал Шигараки. Он бросил взгляд на Мидорию. Тот сидел неподвижно, но слишком заметно кусал губу, так что Бакуго сразу понял — он держится. Кацуки ухмыльнулся криво, но без злости: — Значит… первая причина — этот сраный Нао, — он произнёс имя так, будто сплюнул. Изуку поднял взгляд, и на его лице мелькнуло холодное согласие. Он поднялся, медленно подошёл ближе, на секунду встал перед Бакуго, глядя сверху вниз, а затем открыл ящик стола, что находился не так далеко от блондина. Бакуго мог учуять запах его шампуня, что ненавязчиво тянулся за ним. Мидория достал аккуратно сложенные листы. На стол легла стопка бумаги — фотографии, адреса, данные. — У меня уже есть всё, — голос его прозвучал ровно, но в глазах плясало что-то опасное. — Я знаю, где он учится, где живёт, в какие места ходит. Я всё собрал. И у меня есть план. Мы сделаем с ним то же самое, что он сделал с Томурой.  Бакуго чуть приподнял бровь, глядя на бумаги. Внутри кольнуло удивление: Мидория явно не просто хранил дневник, он превратил его в руководство к действию. — Ха, — фыркнул он, пытаясь сбить накатывающее напряжение. — И когда ты успел превратиться в хренового шпиончика? Может, ещё и карту с красными булавками где-то хранишь? В голосе прозвучала насмешка, но за ней чувствовалась осторожность: он проверял, насколько далеко Мидория готов зайти. — Я подумывал о ней, — парень почесал затылок, глядя куда-то вниз, — Но она слишком заметна.  — Да ну нахрен, — Бакуго закатил глаза. — Ты серьёзно? Тебе знаком термин «сарказм»?  — Заткнись, — парень скрестил руки на груди, отзеркалив собеседника, он закатил глаза.  — И что дальше? Что будем делать? Изуку медленно поднял взгляд. — У меня есть пару идей, — произнёс он тихо. — Но чтобы их воплотить, нужно время. Всё должно быть продумано до мелочей. — Великолепно, — Кацуки с раздражённым смешком развёл руками. — Размытые идеи, никакой конкретики. Отличный план, Деку. И как, мать твою, ты собираешься помочь мне стать капитаном? Изуку чуть склонил голову. — Об этом можешь не беспокоиться. Уже на следующей неделе будут выбирать капитана. Бакуго прищурился, недоверчиво, с вызовом. Но спорить не стал — не из-за доверия, а потому что в словах Деку было слишком много уверенности, почти пугающей. — Ладно, хрен с тобой, — пробормотал он и резко встал. — Делай что хочешь. Я пошёл. Он шагнул к двери в привычной манере — резко, с демонстративным раздражением, будто хотел показать, что ему всё это до лампочки. Но едва успел дотронуться до ручки, за спиной раздался глухой звук. Изуку подкосило, он оперся о стол, слегка нагнулся, будто едва стоит на ногах, через пару секунд резко рванул вниз по лестнице, мимо Кацуки.  — Эй, ты чё… — не успел договорить Бакуго. Блондин рефлекторно побежал за ним. Через секунду из-за двери туалета донеслось резкие, болезненные звуки — Мидорию рвало. Словно его организм окончательно сдался. Кацуки замер на месте, пальцы на секунду судорожно сжали ручку двери. Неприятное, липкое чувство сдавило грудь.  Стиснув зубы шагнул внутрь. Мидория сидел на холодной плитке, спиной упираясь в стену, словно у него больше не хватало сил держаться прямо. Его лицо казалось меловым — бледное, с ярко проступающими тёмными кругами под глазами. Волосы прилипли к вискам от пота, губы побелели, дыхание было рваным и сиплым. На щеке застыли капли влаги, не то пот, не то остатки воды, которой он тщетно пытался умыться. Бакуго скривился — вид был до омерзения жалкий. Но почему-то в груди неприятно кольнуло, будто чужая слабость внезапно стала его собственной. — Чё за хрень с тобой творится? — пробурчал он, стараясь, чтобы голос прозвучал привычно грубо, как будто всё это его не трогало. Изуку, с трудом переводя дыхание, чуть приподнял голову. Его глаза полузакрыты. — Ломка, через пару дней должна пройти, — хрипло выдохнул он, губы едва шевелились.  Бакуго нахмурился, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Его раздражало каждое слово Деку — и вместе с тем поднималась злость на самого себя, за то что он чувствует больше, чем хотел бы. Он ощущал вину. Кацуки отшатнулся на шаг, будто хотел поскорее выйти из ванной, но ноги словно приросли к полу. Мидория, тяжело поднявшись, неловко ухватился за раковину. Включил кран и долго плескал ледяной водой в лицо, будто хотел смыть слабость вместе с потом. Его дыхание постепенно выравнивалось, и он, едва держась на ногах, посмотрел на Кацуки сквозь влажные пряди. Бакуго отвернулся первым, раздражённо цокнув. Вышел, не выдержав этого взгляда. Но вместо того, чтобы уйти — ушёл на кухню. Каждый шаг отдавался злостью, будто он наказывал сам себя. С грохотом открыл шкафчик, схватил стакан, налил холодной воды и со злой решимостью шлёпнул его на стол. Через пару минут в дверях кухни появился Мидория. Он всё ещё был бледным, но взгляд немного прояснился. На лице мелькнуло лёгкое удивление. Кацуки фыркнул, будто хотел прогнать неловкость: — Не обольщайся. Просто смотреть на тебя — то ещё удовольствие. Изуку молча взял стакан, отпил. Тишину нарушал только звук воды в его горле. Бакуго, нахмурившись, скрестил руки на груди и наконец буркнул: — Эй, придурок, ел сегодня? Мидория слегка качнул головой. Тишина повисла густая, раздражающая. Кацуки резко дёрнул дверцу холодильника и уставился внутрь. Полки зияли пустотой: пара пакетов соусa, бутылка минералки и завалявшийся кусок хлеба. — Охуеть, — пробормотал он, не удержавшись. — Даже тараканы бы сдохли тут от голода. Ты вообще чем питаешься, чёртова анарексичка? Второй приподнял брови. — Тебе ли не знать, что у меня подкаченное тело, — спокойно, почти лениво бросил Мидория, склонив голову чуть набок. Бакуго едва не выронил бутылку. В памяти, как назло, всплыла та самая ночь: окно и Деку, стоящий у себя в комнате без футболки. Тогда он мельком отметил форму мышц на его руках и спине — неожиданно рельефных для парня. Кацуки резко передёрнул плечами, будто хотел сбросить ненужные мысли. — Заткнись, ублюдок, — взорвался блондин. — Просто констатировал факт, — спокойно ответил он, даже не пытаясь оправдаться. Мидория заметил. И этого было достаточно: внутренняя слабая победа отразилась в короткой тени довольства в его глазах. Он не стал развивать тему — просто позволил себе насладиться моментом. Бакуго же злился всё сильнее, понимая, что Деку снова умудрился его задеть. — Хрен с тобой, — рыкнул Бакуго и, засучив рукава, вытащил из шкафа пачку макарон, пару яиц и что-то из круп. — Двигайся, Деку. Он сказал это так, будто собирался сражаться, а не готовить ужин. Бакуго с грохотом поставил кастрюлю на плиту, открыл кран и налил туда воду. Каждый его резкий, отрывистый жест отдавался раздражением, но за этим чувствовалась странная сосредоточенность. Казалось, он даже в готовке собирался доказать своё превосходство. — Твою мать, — пробормотал он, когда нащупал на полке лишь половину пачки макарон. — Как вообще можно жить вот так? Ни хрена нет!  Изуку молчал. Он сидел на стуле, подперев подбородок рукой, и наблюдал. Бледность с его лица всё ещё не уходила, но теперь в глазах скользнула тень усмешки. Бакуго, который ворчит, ругается, но всё равно делает. — Чё уставился? — огрызнулся Кацуки, отбрасывая коробку в сторону и доставая яйца. — Я обычно ем в кафе, — отвечая на прошлый вопрос, произнёс Мидория.  — Я не собираюсь вести тебя в кафе, поэтому довольствуйся этим дерьмом, — с ходу, не задумываясь произнёс парень, — Это причуда богатых? Вместо того, что бы есть домашнюю пищу, шляться по забегаловкам.  — Не люблю готовить. Мне проще заплатить за готовое, чем тратить время, — отозвался Изуку, покачав головой. Кацуки обернулся через плечо и прищурился.  Бледность на лице всё ещё не проходила, но уголок губ дрогнул — тень усмешки появилась сама собой. В этом молчании читалось больше, чем в словах. Бакуго раздражённо щёлкнул языком. Кухня заполнилась ароматом жареных яиц и варящихся макарон. Парень кидал всё в сковородку с такой злой энергией, что казалось — он не готовит, а сражается, и сражается всерьёз. — Жри, — резко бросил он, когда поставил тарелку перед Мидорией. Тот посмотрел на еду, а потом на Бакуго. Его взгляд был тихим, благодарным, но слова застряли в горле. — Не смей ничего говорить. — И не собирался. Изуку молча взял вилку, попробовал макароны. Горячие, на удивление вкусные. Он коротко вдохнул, пряча лёгкое удивление. В голове промелькнула мысль:  Чёрт, а ведь он реально умеет готовить.  Это совсем не вязалось с образом вспыльчивого, вечно орущего Каччана, которому, казалось, до кухни нет никакого дела. Но вслух он, конечно, ничего не сказал — только откинулся чуть назад, будто делал вид, что воспринимает всё равнодушно. Кацуки сел напротив, громко отодвинув стул.  — Какого чёрта в вашей детсадовской компании не было Шото? — выплеснул блондин, словно долго держа этот вопрос внутри, — Ты, Тога, Даби, Шигараки... а его — нет. Это странно, учитывая что сейчас вы всюду вместе шляетесь.  Изуку удивлённо приподнял брови, а затем его лицо приняло привычное выражение лица, взгляд скользнул на собеседника, уголки губ дрогнули в сухой ухмылке. — Ревнуешь? — Нахуй пошёл, — рыкнул Кацуки, но упрямо ждал ответа, пытаясь не зацикливаться на выпаде.  Мидория вздохнул. Поставил вилку на край тарелки и провёл рукой по лицу, будто собираясь с мыслями. — Его отец хотел вырастить идеального сына. Даби… — он на мгновение замолчал, глаза на секунду потемнели, — Даби оказался не таким. Сломался под давлением. А Шото… его просто держали в клетке, чтобы уж точно не повторил судьбу брата.  — С принцессой в башне всё понятно, — произнёс с привычной усмешкой, чуть прищурившись. — А что насчёт его брата? — А что с ним? — спокойно отозвался Мидория, но в голосе едва уловимо дрогнула нотка. Кацуки это заметил и, словно нарочно, усмехнулся шире: — Ещё общаетесь? На секунду взгляд Изуку стал жёстким, но он тут же отвёл глаза и пожал плечами, делая вид, будто вопрос не задел. Парень медленно выдохнул, словно хотел отрезать разговор, и сказал ровно, почти безэмоционально: — Это не имеет значения. Он давно уехал. В словах было что-то слишком резкое, словно поставленная точка. Кацуки нахмурился. Его не так-то легко было обмануть — раздражение, едва заметное в движении плеча, напряжение пальцев, тихий металл в голосе. Всё это выдаёт то, что Деку на самом деле едва держит себя в руках. — «Не имеет значения», — передразнил он, — Да ты аж скрипишь от злости. Мидория дернул уголком губ в подобие усмешки, но глаза оставались холодными. Он наклонился к тарелке, делая вид, что возвращается к еде, хотя кусок в горло явно не лез. Внутри же всё кипело. Когда-то друг, с которым он разделял дни и ночи, смех и тайны, теперь в его воспоминаниях вызывал только отвращение. Изуку не любил признавать это, но воспоминания о Даби оставляли горький привкус. Кацуки наблюдал внимательно, и это его злило: злость была направлена и на Деку, который явно что-то недоговаривал, и на себя самого — за то, что его интересовало, что там творится у того в голове. Мидория, заметив, как собеседник продолжает сверлить его взглядом, чуть приподнял подбородок. Уголки губ дрогнули в едкой усмешке. — Есть ещё вопросы, Каччан? — язвительно уточнил он, голос прозвучал тише, но в нем сквозило насмешливое напряжение. Блондин, конечно, не мог упустить шанс. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и ухмыльнулся так, будто нарочно хотел загнать собеседника в угол. — Да, есть, — отрезал он. — Почему именно сейчас? Ты сидел тихо, после смерти Шигараки. А теперь вдруг решил зашевелиться, мстить всем, кто его подтолкнул к тому дерьму. Он прищурился, каждое слово бросал с вызовом, будто пробивая брешь в чужой броне. Изуку замер на секунду, будто слова задели глубже, чем он рассчитывал. Улыбка на его лице не исчезла, но стала опасно спокойной. Он выдохнул, медленно, так, будто сдерживал внутри бурю. — Потому что раньше... — он чуть склонил голову, пальцы постукивали по краю тарелки, — я не был готов. Кацуки вскинул брови. — А сейчас что, созрел? — язвительно бросил он. Мидория хмыкнул. — Сейчас у меня есть всё, чтобы довести дело до конца. — «Всё есть», значит? — протянул он, опёршись локтями на стол и наклонившись ближе. — Ты, блядь, звучишь так, будто собираешься фронт возглавлять. Мидория чуть усмехнулся. Он спокойно продолжил есть, словно слова Кацуки для него — пустой шум. — Ладно, умник. Допустим. А почему ты тогда не посвятил во всё это Химико? — он приподнял бровь. — Вы же вроде как не разлей вода. — Потому что я знаю, что она бы это не поддержала, — произнёс он ровно, с намеренной ясностью, словно отрезая. — Химико видит мир иначе. Её правда — это свобода, а моя сейчас — расплата. Кацуки коротко хмыкнул. — Ну заебись. Ты решил за неё, — Он наклонился вперёд, голос зазвенел раздражением: — Ты даже друзей умудряешься держать на расстоянии. Мидория чуть приподнял подбородок, в глазах оставалось то самое неприятное спокойствие. — Ошибаешься. Я не держу её на расстоянии. Скорее берегу. Между нами разница — ты никогда этого не поймёшь. 

***

Когда Бакуго вернулся домой, за его плечами будто повис тяжёлый груз. Он скинул кроссовки у порога, небрежно бросил ветровку на пол и прошёл в комнату. Тишина встретила его слишком гулко — стены, как всегда, казались слишком узкими. Он плюхнулся на кровать, закинул руки за голову, уставившись в потолок. Но вместо пустоты мысли роились одна за другой. Деку. Этот упрямый ублюдок со своими ледяными глазами и таким спокойствием, что от него мороз по коже.  Любопытство поднимало голову, как назойливый зверь. Он ненавидел чувствовать, что ему интересно то, что связано с Деку. Но слова про Шигараки, про этот дневник, про планы — всё крутилось в голове, словно крючки, вцепившиеся в сознание. Бакуго резко сел за стол, схватил телефон. — Хрен с ним, — пробормотал он. — Если уж влип, то надо копнуть глубже. Пальцы быстро набрали «Шигараки Томура» в поиске. Экран мигнул, выдав десятки ссылок. Кацуки пролистнул несколько страниц, лениво. Ссылка всплыла среди прочих — блеклый заголовок про «пожар в частном доме», пара абзацев подводки и уменьшенная фотография. Кацуки кликнул. На экране распахнулась статья, сверху — снимок: парень с пепельно-серыми волосами до плеч, тонкие пряди сбиваются на скулы, улыбка широко, почти беззаботно распахивает лицо. Но в глазах — странная проваленность, как будто улыбка наклеена поверх пустоты. Под подписью — имя: Шигараки Томура. У Бакуго неприятно ёкнуло. Он узнал его сразу — не по имени, по движению плеч, по этой лёгкости во взгляде на площадке. Матч год назад: Шигараки ловко ушёл от опеки, под левую, два быстрых шага — и мяч мягко коснулся щита, упал в кольцо. Финальная сирена. Бакуго тогда проиграл ему. Они не обмолвились ни словом: раздевалка, хлопанье дверцей шкафчика, липкий пот. Он опустил взгляд ниже — к тексту. «По данным полиции, в ночь на 20 апреля в 3:15, в частном секторе произошёл пожар. Следствие установило, что возгорание устроил 16-летний Шигараки Томура. На момент происшествия в доме никого, кроме него, не было. Согласно предварительным данным, молодым человеком была принята опасная доза наркотических веществ, после чего он поджёг помещение, действуя с намерением погибнуть. Вызов на линию экстренной помощи поступил почти сразу; звонивший назвался близким другом погибшего. До прибытия пожарных он, рискуя жизнью, ворвался в горящее здание и вместе с ещё одним подростком вынес тело на улицу. К моменту передачи бригаде признаков жизни у Шигараки не было — спасти его не удалось.» Каждый абзац давал ощущение, что Шигараки — не просто имя из газет или чужая история. Это был живой человек, раздавленный и обескровленный чужими ожиданиями. Под статьёй — застывший кадр видео. Дом в темноте, как чёрная коробка с оранжевыми зубьями пламени в окнах. Бакуго нажал «пуск». Камеру трясёт, из динамика — глухие крики, далёкий вой сирен. Огонь рвётся к крыше, сыплет искрами. В кадре мелькает силуэт, чья-то тень хватает кого-то за плечи, удерживает; потом — рывок к двери, горячий воздух и столб дыма, из которого вытаскивают обмякшее тело. Кто-то кричит имя — его заглушает шипение пламени. Картинка рвётся на пиксели, снова собирается — и гаснет. Кацуки резко остановил видео. Грудная клетка будто стала тесной, как в лифте, пальцы свело на холодном корпусе телефона. Вкус железа на языке. Он втянул воздух, но лёгкие наполнились тем самым — фантомным, горелым, как будто дым прошёл сквозь экран. Мысли рванули к Деку. К дневнику. К его ровному голосу: «расплата». К аккуратно разложенным листам с именами и адресами. К Нао… к тому, как чужая подлая болтовня может привести к такому. Он снова взглянул на экран. В описании — «близкий друг», «ещё один подросток». На размытом кадре мелькнула сутулая фигура — знакомая линия плеч? Или ему кажется? Сердце ухнуло и тут же подпрыгнуло обратно. Бакуго застыл с пальцем на паузе и, не заметив, как дрогнула рука, потянул видео назад на пару кадров. Экран замер — и вдруг всё встало на свои места как пазл. В том, как спасатель наклонился, как он одной рукой подхватил подмышки, другой — под колени, была та же спортивная выверенность, что и у Мидории на площадке: без суеты, с одной точной, отточенной линией движения. Он видел эти движения — как Изуку смещал корпус, чтобы внезапно выскочить мимо опекуна, как точно он ставил ногу при прыжке. На видео тот же «бросок» корпуса, та же лёгкая склонность плеча, первое мгновение — и уже понимал, как нести тяжесть, не растеряв равновесие. Потом кадр дёрнулся — и спасатель повернул голову. Свет ловил влажные пряди, прилипшие к виску. Форма челюсти, профиль, тонкие плечи — всё это почему-то вздрогнуло в Бакуго так же резко, как удар током. Он замер: в уголке губ того, кто тянул Шигараки, отливало знакомой, едва заметной чёрточкой — привычное напряжение, будто человек сдерживает себя, чтобы не выдать боли. А затем поворот головы к телу, и всё изменилось. Мидория рухнул на колени прямо на землю, не замечая ни жара, ни дыма. Его плечи тряслись, будто от удара, и из горла вырвался сдавленный, надорванный крик — бессвязный, хриплый, отчаянный. Он хватал обугленное тело за плечи, за грудь, будто пытаясь разбудить, вернуть, вытряхнуть жизнь обратно. Губы шевелились, но слова тонули в кашле и всхлипе, превращаясь в невнятное бормотание. Пальцы цеплялись за одежду Томуры, и он тряс его так яростно, будто упорством мог развернуть смерть вспять. Лицо в копоти, глаза налиты красным — и в них не было привычной холодной сдержанности, только дикая, рваная боль. Сбоку появился второй — подросток постарше, с худым, жилистым силуэтом. Он схватил Мидорию сзади за подмышки и резко оттащил назад, прижимая к себе. Но Изуку бился в его руках, выгибался всем телом, отчаянно тянулся вперёд, царапая пальцами землю, будто цеплялся за каждый сантиметр к Шигараки. Тело Томуры уже не двигалось, и пожарные, прибывшие на место, заслонили его силуэт. Но для Мидории этого не существовало: он видел только друга, лежащего неподвижно, и пространство между ними, которое вдруг стало пропастью. Кацуки, наблюдая это через экран, почувствовал, как его собственное дыхание сбилось. В груди будто что-то рвануло — впервые он увидел Деку таким: сломленным. Реакция пришла мгновенно и болезненно многослойно. Первой вспыхнула ярость — не тупая, а колющая. Потом — шипящая тревога, похожая на холод, закрутившийся в желудке: если Деку был там, это значит, он был ближе к этому ужасу, чем Бакуго думал.  Ещё сильней врезалось ощущение беспомощной горечи: видеть Мидорию, которого как будто кто-то согнул пополам и заставил делать то, что ломает людей. Это пробило Кацуки не только злостью — в груди скребло другое: непонятное, новоe желание понять, но рядом с ним поднималась и паника: если Деку был там и потом оказался в этой «расплате», то что ещё он скрывает? Он выключил видео, но картинка не ушла. В голове остался звук трещащих досок, чёрные языки пламени и тот момент, когда Мидория, насквозь мокрый от жара и пота, сжал губы и вынес тело. Звонкий, сорванный крик Деку продолжал звучать в голове. Он уставился в чёрный дисплей, тяжело дыша, но перед глазами не исчезала картина: Мидория на коленях, руки в копоти, глаза полные безумной боли. Его голос, сорвавшийся на визг, казался ближе, чем собственное дыхание. Он сжал телефон так сильно, что костяшки побелели. Хотелось выругаться, разнести всё к чёрту, только бы заткнуть этот звук внутри головы. Но тишина после выключенного видео была ещё хуже. В ней отчётливее слышалось эхо — «пусти… пусти меня к нему» — и от этого Бакуго ощутил, как горло сжало что-то неприятное, вязкое. Он резко встал, задвинул стул так, что ножки скрипнули по полу. Он закрыл глаза и с силой провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть из памяти эти кадры. Кацуки подошёл к окну, уткнулся лбом в холодное стекло и никуда не мог деться от одного простого, тёмного ощущения — насколько глубоко тот уже вовлечён. В голове вспыхнула фотография с пепельными волосами и странной пустотой за улыбкой, Кацуки поймал себя на мысли, от которой передёрнуло: он не хотел бы видеть такие глаза у ещё кого-то из живых.

***

Выходные пролетели быстро, и новая неделя началась так же буднично, как и все остальные. Но для Кацуки всё выглядело иначе — слишком многое теперь было известно, слишком многое он не мог выкинуть из головы. Зайдя в класс, он сразу заметил Мидорию. Тот сидел за партой, облокотившись на локоть, подбородок чуть наклонён, ладонь поддерживает щёку. На лице — спокойствие, почти безмятежность, будто ничего особенного не произошло. Он ещё не забыл, как тот выглядел вчера: вымотанный до предела, кожа мёртво-бледная, губы пересохшие, глаза — будто проваленные внутрь, с дёргающейся где-то в глубине искрой раздражения и боли. А сейчас перед ним сидел парень, чьё лицо заметно изменилось. Кацуки хмуро прищурился. Разница была слишком очевидной, чтобы не заметить. Но чем дольше он смотрел, тем явственнее видел то, что ускользало от остальных. Локоть будто слишком сильно вдавливался в стол, словно Изуку боялся, что его голова не выдержит и упадёт вниз. Под пальцами, поддерживающими щеку, едва заметно дрожала кожа. Плечи время от времени дёргались — резкие, почти незаметные подрагивания, выдающие напряжение. А затем наступило полное отторжение. Поймать себя на том, что он сравнивает состояние Деку, — было похоже на плевок себе в лицо. Это означало одно: он волновался. А это последнее, чего он хотел бы признавать. Мидория разговаривал с Каминари и Тодороки, что-то лениво объяснял, иногда усмехался краем губ. Голоса сливались с общим фоном болтовни в классе. На секунду их взгляды пересеклись. Изуку чуть кивнул, и вернулся к разговору, словно Кацуки был обычной частью окружения.  — Бакуго! — первым махнул рукой Киришима, будто всегда ждал его именно в эту секунду. Его улыбка была широкой, как обычно, и совершенно искренней. — О, смотри-ка, явился! — поддел Серо, облокотившись на спинку своей парты. Он хитро прищурился, но в голосе слышалась привычная лёгкость, будто это ритуал между ними. Каминари повернулся и лениво вскинул два пальца в виде «V»: — Чё-то выглядишь так, будто всю ночь думал о смысле жизни. — Ну хоть пришёл, — Мина протянула слова нараспев и хитро улыбнулась, склонив голову. — А то мы уже начали думать, что ты сбежал от нас! Джиро, сидевшая чуть поодаль, только оторвала один наушник и хмыкнула, кивая: — Привет, Бакуго. Вся их разношёрстная компания словно привычным хором встретила его появление. Кацуки молча кивнул и прошёл к своей парте, которая стояла прямо перед Изуку. Уселся, привычно откинувшись назад, но в этот раз внутри не было раздражения, с которым он обычно реагировал на присутствие Мидории. Вместо этого — тягучее чувство, смесь тяжёлых мыслей и непрошеных воспоминаний.  Ему не нужно было смотреть, чтобы знать, чем он занимается, потому что ощущение движений доходило и до него — Деку сидел, чуть покачивая ногой под партой, и казался до отвращения спокойным. Как ты вообще можешь вот так сидеть, после всего? — мысленно бросил Кацуки, но вслух не сказал ни слова. А затем до него дошло. Ногой он качал не просто «от скуки», как могли подумать другие: ритм был сбивчивым, нервным, больше похожим на внутреннюю борьбу, чем на обычную привычку. Ломка — понял Бакуго. Слово само всплыло в голове, тяжёлое и мерзкое. Он даже дыхание на секунду задержал, злясь на самого себя за то, что замечает такие детали. Друзья мгновенно столпились возле парт парней.  Киришима первым загородил проход, уперев руки в бедра: — Так и не понял — чего вы в субботу так быстро слиняли? Даже не попрощались! — Ага, — подхватил Серо, заглядывая через плечо друга. — Я на секунду отвернулся — и всё, вас уже нет. — Подозрительно, — прищурилась Мина, облокачиваясь на край парты Кацуки. — Признавайтесь, что скрываете? Мидория и Бакуго синхронно переглянулись, и в этой паузе чувствовалась целая история. Но первым заговорил Изуку: — Я перебрал. Бакуго пришлось тащить меня до дома. Каминари прыснул со смеху: — Серьёзно?!  Кацуки, не упустив момента, хмыкнул и скривил ухмылку: — Ага. И весь путь ныл как баба.  — Чего?! — возмутился Мидория, распахнув глаза. — Ты вообще-то сам сказал, что «дотащишь без проблем»! — Да, но я не думал, что ты весишь, как мешок с картошкой, — возразил блондин. Компания переглянулась, и на лицах ребят отразилось одинаковое ошеломление. Киришима первым не выдержал и хлопнул Бакуго по плечу: — Да ладно! Да вы прям… сдружились, что ли?! — Вооот оно как, — протянул Серо. — Удивительно, — задумался Тодороки.  Но в ту же секунду Мидория и Бакуго хором, одинаково резко, отрезали: — Ещё чего! И тут же переглянулись, оба с перекошенными от упрямства лицами. — С ним? — ухмыльнулся Бакуго, ткнув большим пальцем в сторону Деку, — вот с этим Додиком, у которого вместо волос сраный брокколи?  — Я же молчу, что твоя голова сплошной одуванчик, — ухмыльнулся Изуку, скрестив руки на груди. Компания разразилась дружным смехом, наблюдая за их перепалкой. Это было именно тем, что нужно: мгновенно разрядил атмосферу и, главное, отвёл внимание. Джиро усмехнулась и вернула наушник в ухо: — Всё, ясно. Просто не хотите признавать.  Тодороки же лишь пожал плечами и отвернулся к окну, будто заключение для него было очевидным. Ребята ещё какое-то время подшучивали, но потом шум плавно стих, и каждый вернулся к своим делам.  Айзава как раз вошёл в класс, лениво кидая журнал на стол и обводя всех тяжёлым взглядом. Разговоры моментально стихли. Мидория и Бакуго переглянулись. На этот раз — без слов, но оба поняли одно и то же: спектакль удался. Теперь никто не будет задавать неудобных вопросов о субботе. Изуку, опустив взгляд в тетрадь, сделал вид, что сосредоточился на конспекте, но краем губ чуть заметно усмехнулся. Бакуго же, откинувшись на спинку стула, прикрыл глаза и глухо фыркнул. И это, пожалуй, было впервые, когда они сыграли в одну команду. Учитель скользнул равнодушным взглядом по рядам и, прежде чем начать урок, бросил: — Через месяц будет школьный фестиваль. — Голос его звучал ровно, будто он зачитывал прогноз погоды. — От каждого класса требуется подготовить своё мероприятие. Так что решайте, чем займётесь. В классе словно щёлкнул выключатель — гул мгновенно поднялся, ребята начали перешёптываться, переглядываться, размахивать руками. — К концу дня жду решение от старосты, — добавил Айзава. На этом его интерес к обсуждению, похоже, закончился. Бакуго машинально отметил краем глаза оживлённые лица. Его внимание ненадолго зацепилось за Джиро. Девушка сидела чуть поодаль, но в глазах её промелькнула искра — та самая, которую Кацуки помнил. Ещё раньше, на прошлых разговорах, она горела желанием выступить со своей музыкой, и сейчас этот огонёк был особенно заметен. Он невольно хмыкнул, отводя взгляд. «Ну конечно…» Урок тянулся лениво, будто вяз в густом тумане. Алгебра всегда звучала одинаково: монотонный голос учителя, скрип мелка по доске и равномерное постукивание карандашей о парты. Никто не пытался казаться слишком сосредоточенным — глаза у большинства блуждали, кто-то уже строил планы на перемену. Атмосфера была непринуждённой, почти сонной. Когда же прозвенел звонок, класс ожил в одно мгновение. Стулья заскрипели, голоса смешались в дружный гул. — Кафе! — сразу выпалила Цую, подпрыгнув на месте. — С тематикой, с костюмами, со всем-всем! — Спектакль, — задумчиво произнёс Шоджи, словно вещал нечто судьбоносное. — Музыка, — коротко, но уверенно сказала Джиро. Она даже не подняла головы, но в голосе её чувствовалось твёрдое намерение. — О, вот это я поддерживаю! — оживился Киришима, хлопнув ладонью по парте. — Концерт будет офигенным! — Эй, погодите, — встрял Серо, заглянув в листок с требованиями, — тут написано, что класс обязан подготовить общую активность. Но для музыкальных групп есть отдельная графа — конкурс. — То есть… — Каминари широко распахнул глаза. — Мы можем и музыку заявить, и кафе устроить? — Именно, — подтвердил Яойорозу, уже склонившийся к планированию. — Рациональное распределение усилий! Часть займётся кафе, а те, кто обладает музыкальными навыками, смогут представить наш класс в конкурсе! Джиро не сдержала улыбки. Она выглядела так, будто её маленькая мечта вдруг обрела реальные очертания. Киришима и Мина тут же зашумели рядом, поддерживая её идею, Серо тоже активно кивал. Атмосфера накалилась от обсуждений — кто-то предлагал оформление, кто-то шутил о «секретном ингредиенте» для блюд, кто-то спорил, кто именно должен играть на сцене. Кацуки сидел, наблюдая за этим движением, и уже хотел отмахнуться от общего веселья, когда его отвлёк едва слышный шёпот над ухом. — На большой перемене, во время обеда. Задняя лестница. Голос Изуку был тихим, почти приглушённым, но каждая буква прозвенела в голове оглушительно. У Бакуго по спине пробежала дрожь, мурашки мгновенно пошли по коже. Сердце будто дёрнулось сильнее, чем обычно, словно кто-то резко сбил привычный ритм. Он почувствовал жар в висках и злость на самого себя за эту реакцию. «Чёрт… да с какого вообще…» — выругался мысленно, сжимая ручку так, что та едва не треснула. Но слова уже осели внутри. Простая фраза, брошенная тихо, будто между делом, заставила его думать только о том, что произойдёт на перемене. — Кстати, Бакуго, — вдруг обратилась к нему Джиро, поправив наушник и взглянув на него прямо, — ты же у нас барабаны забил?  Кацуки нахмурился, хотел буркнуть что-то колкое, но слова застряли в горле. Обещание, данное когда-то Джиро, не позволяло отмахнуться. Он только коротко кивнул, тяжело вздохнув. — Ладно. — Вот и отлично, — удовлетворённо отметила Джиро и тут же начала накидывать распределение: кто возьмёт бас, кто синт, кто будет помогать с аппаратурой. На фоне её уверенного голоса Мидория вдруг едва заметно усмехнулся, словно его позабавило, что Кацуки без сопротивления согласился. Блондин поймал это выражение краем глаза и мысленно прикусил язык. — Эм… но у нас нет вокалиста, — вслух заметила Джиро, листая записи. — И ещё нужен кто-то на электрогитару. Кацуки не упустил момента. — Деку, — ухмыльнулся он с нарочитой невинностью. — Он умеет играть. И голос у него вроде нормальный, сойдёт для вокала. В классе повисла тишина. Все уставились на Мидорию. Тот медленно поднял взгляд на Бакуго. В его глазах мелькнула злость, почти убийственная. Пальцы сжались в кулак на парте, но он всё же выдавил через силу: — Я давно не играл. Так что… вряд ли. Кацуки прищурился. Лицо Деку говорило одно, но тон — другое. Он явно чего-то недоговаривал. И именно это бесило больше всего. — Да брось! — воскликнула Мина, подпрыгивая на месте. — Ты же сможешь! — Серьёзно, попробуй, — поддакнул Киришима. — Тебя все поддержат. — Да-а, это будет круто! — добавил Каминари, махнув рукой. Мидория прижал губы, пытаясь скрыть раздражение. Он отмахивался, кивал, словно соглашаясь, но при этом всеми силами старался съехать с темы. А ребята, напротив, всё больше загорелись его участием, словно запахнули его в ловушку. Он ожидал, что Мидория смутится, отнекиваться начнёт — да. Но не такого взгляда, полного едва сдержанной ярости, словно Кацуки только что ткнул его в самое больное. Изуку упорно держал линию. — Я сказал — нет, — выдохнул он, почти резко, но потом тут же добавил мягче, чтобы сгладить: — Я правда давно не играл. Да и голос у меня не тот. Не стоит тратить на меня время. Кацуки уловил, как при этих словах у него дёрнулся уголок губ — не вниз, а будто в кривой усмешке, в которой больше было горечи, чем равнодушия. Блондин отвёл взгляд на парту, щёлкнув пальцами по дереву, будто это могло заглушить мысли. Джиро, внимательно посмотрев на Мидорию, прищурилась. Он явно упирался, и спорить дальше смысла не было — но в её взгляде читалось, что она не собирается так просто отступать. — Ладно, — сказала она спокойно, будто подвела черту. — Оставим пока. Но, Мидория, я к тебе ещё вернусь. В её голосе не было угрозы, но тон был такой, что все поняли — если Джиро решила, то обратно пути не будет. Она умела ждать. Компания загудела дальше — кто-то спорил о дизайне кафе, кто-то о том, какие песни можно сыграть на конкурсе.  Уроки тянулись один за другим, будто лениво переползая по расписанию. Для Бакуго всё это было привычной рутиной. Объяснения казались чересчур затянутыми, задачи — простыми, а задания — скучными. Но, несмотря на это, он не позволял себе просто откинуться и плыть по течению как многие. Он всегда был таким: если взялся за что-то, то выкладывался полностью, даже если дело казалось пустяком. Схватив ручку, он сосредоточенно выводил формулы, старался ухватить суть примеров, время от времени поднимал глаза к учителю. Не потому что ему было особенно интересно — скорее потому что не выносил мысли о том, что может выглядеть ленивым или не собранным. День будто вяз в медленном потоке, но для Кацуки это было ещё одним испытанием: держать себя собранным даже там, где собираться совсем не хочется. Звонок на перемену прозвенел резко, словно смахнул с класса весь накопившийся за уроки сонный туман. Стулья заскрипели, ребята оживились, кто-то сразу потянулся к телефону, кто-то вывалился в коридор с криком «обед!». Киришима и Серо спорили, у кого хватит сил перетащить все парты для будущего «кафе». Мина уже рылась в блокноте, рисуя эскизы вывесок и украшений. Джиро, как и обещала, начала составлять список тех, кто может быть полезен для музыкальной группы, время от времени сверяясь с Каминари, который восторженно предлагал самые безумные идеи. Бакуго не торопился вставать. Он сидел, будто ждал, когда шум схлынет, и только тогда нехотя потянулся за рюкзаком. Его взгляд машинально скользнул к парте, где сидел Деку. Мидория лениво собрал тетради, поднялся, и на секунду их глаза снова встретились. Он не сказал ни слова, только слегка дёрнул уголком губ — короткая усмешка, едва заметная для остальных. Но Кацуки понял. Задняя лестница. Обед. Кацуки резко встал, отбрасывая стул с таким скрипом, что Киришима удивлённо дёрнулся: — Ты с нами в столовую? — Позже, — коротко бросил блондин и вышел, не дожидаясь вопросов. Он шёл по коридору, стараясь держать шаг ровным, но внутри пульс бился слишком быстро. Знал, что встретится с Деку через пару минут — и не понимал, зачем так реагирует. На лестнице, где обычно не было никого, царила тишина. Бакуго остановился на пролёте, крепко сжал перила ладонью, и злость на самого себя только нарастала. Почему, блядь, я вообще волнуюсь и что этот идиот хочет мне сказать? Задняя лестница встретила их привычной полутьмой: окна здесь редко открывали, запах мела и старого металла висел в воздухе. Кацуки шагнул первым, и звук его подошв гулко отозвался по ступеням. Он обернулся, когда услышал тихие шаги за спиной. Мидория появился спокойно, будто вообще не спешил. — Ну? — Кацуки скрестил руки на груди, стараясь, чтобы голос прозвучал лениво. — Чего тащил меня сюда? Изуку чуть наклонил голову, словно рассматривая его реакцию. — Ты какой-то странный, — парень прищурился, второй удивлённо приподнял брови, спустя несколько секунд Мидория встал ровно, стараясь не задумываться над этим, — Ладно, пойдём. Парень шагнул наверх по лестнице, уверенно, будто ходил здесь сотни раз. — Куда?! — блондин продолжил стоять на месте, сдерживаясь, чтобы не развернуться обратно, — Ты мне ответишь или нет?!  Парень остановился, глядя на собеседника сверху вниз и устало вздохнул. — На крышу, — Изуку закатил глаза, это его привычка не ускользнула от внимания Кацуки, — Обсуждать дальнейшие действия. Я все продумал. Кацуки скрипнул зубами, раздражение и волнение смешались внутри так, что он сам не понимал, чего больше. Фраза «назад дороги нет» застряла в голове, будто вбитый гвоздь. Он сматерился про себя, но ноги всё равно двинулись вперёд. — Крыша закрыта, тупица, — рыкнул он, чтобы заглушить собственное напряжение. — Нам туда нельзя. Изуку даже не обернулся сразу. Только, поднявшись на последний пролёт, он вытащил из кармана маленький ключ, лениво повертел его между пальцев и, махнув, вставил в замок. Щёлкнуло так просто и быстро, будто это была игра. — Теперь можно, — сказал он спокойно, словно показывал что-то очевидное. Бакуго застыл на секунду, а потом выдохнул, раздражённо цокнув: — Ебучий выпендрёжник. Серьёзно, ты ещё и ключи коллекционируешь? Может, сейфы научишься вскрывать? — Может быть, — усмехнулся Мидория и распахнул дверь. Холодный ветер ударил в лицо, пахло небом и солнцем, которое прорывалось сквозь тонкие облака. Шум школы остался где-то внизу, приглушённый и далёкий. Перед ними открывался вид на город — крыши домов, ряды деревьев, сверкающие окна высоток. Всё это сливалось в картину, которая будто дышала свободой. Бакуго вышел за ним, на секунду замерев, словно сам себе не верил, что позволяет втянуть себя в такие странные игры. Ветер трепал волосы, в ушах звенела тишина, нарушаемая только редкими криками птиц. — Ну и чё дальше? — хмуро бросил он, стараясь не выдавать, что этот вид и эта тишина на миг сбили его злость. — Или ты просто хотел меня сюда затащить, чтоб воздухом подышать? Мидория остановился у самого края, положил ладони на металлический парапет и оглянулся на него. В глазах отражалась какая-то тихая решимость. Но Бакуго мог думать лишь об одном — как бы тот не сорвался, боролся с желанием протянуть руку, дабы удержать на месте, потому что видел лишь как тот слегка шатается. Изуку на секунду задержал дыхание, будто собирался с мыслями, и только потом заговорил. — Дальше всё просто, Каччан, — голос его был ровным, почти отстранённым. — У Нао есть своя маска. В школе он изображает правильного парня, такого, с кем все хотят общаться. Но я знаю, что спрятано за этой маской. — Он чуть постучал пальцами. — Его семья. Отец имеет судимость за непреднамеренное убийство. Мать, едва не потеряла право быть рядом с собственным ребёнком. Бакуго прищурился, в груди неприятно кольнуло. — Ты серьёзно? Ты собрался всем это разослать? — Именно. — Изуку обернулся, его глаза блеснули холодом. — Он поступил так с Томурой. Взял самое личное, самое болезненное и выставил на всеобщее обозрение. Теперь он сам попробует это на вкус. Пусть посмотрит, каково это — быть растоптанным. Кацуки сжал зубы, губы скривились в кривую усмешку, но глаза оставались мрачными. — Это уже не просто подколы. Это жестоко. Ты понимаешь? Мидория вскинул взгляд. Его спокойствие стало почти ледяным. — Это не жестоко. Это справедливо. — Он сделал шаг ближе, так что ветер с крыши взъерошил его волосы. — Может, именно это заставит его задуматься о том, что он сделал. Нао должен пожинать то, что посеял. Бакуго молчал. Внутри боролись два чувства: желание отмахнуться от всего этого и странное, неприятное согласие. Он знал, что Деку не шутит. В его голосе и взгляде не было ни капли колебания. — Делай, как решил. Изуку позволил себе короткую усмешку. — Тогда считай, что мы с тобой договорились. — Он снова облокотился на парапет, словно обсуждал пустяки. Ветер тянул слова прочь, оставляя только их двоих на крыше — с тайной, которая могла стать началом куда более опасной игры. Кацуки стоял рядом, упираясь ладонями в холодный металл, и чувствовал, как внутри всё спуталось. Его желудок сжалo, словно он проглотил камень. Он видел, как Изуку произносит каждое слово — твёрдо, без сомнения, и это пугало сильнее, чем сама идея мести.  «Он реально собирается разослать это. Разрушить чужую жизнь. И делает это так, словно всё уже решено». Мысли путались. «Жестоко? Да. Но ведь, чёрт возьми… справедливо. Нао сам сделал это с Томурой. Он первым начал. Так почему я сомневаюсь? Почему внутри что-то кричит, что это слишком?» Он украдкой посмотрел на Деку. Тот стоял спокойно, ветер трепал его волосы, глаза оставались такими же. Кацуки почувствовал, что мысли начинают вязнуть, будто он застревает в них по колено. Не хватало ещё утонуть в этом чёртовом болоте. Он резко выдохнул и, нахмурившись, будто между делом бросил: — Откуда у тебя ключи от крыши? Второй едва заметно повел плечами, словно выйдя из потока своих мыслей, повернул голову.  — В начале года заплатил охраннику. Он сделал копию и передал мне. За деньги, Каччан, можно получить всё что угодно. — Последние слова он подчеркнул, будто это было не объяснение, а урок. Бакуго хмыкнул, качнув головой. — Философ хренов нашёлся. Купил ключ — и уже будто мир в кармане держит. Ветер сорвал его слова, но в голосе ясно звенела подколка — язвительная, но не бездушная. Мидория несколько секунд просто смотрел, будто стараясь разглядеть в чужих глазах, что-то ещё. Его брови скользнули к переносице, казалось внутри он о чём-то размышлял. И это не осталось не замеченным, блондин ощутил странное чувство, которое всегда, до этого момента, было чуждо. Пронзительный взгляд Деку был слишком прямым, слишком цепким — будто тот видел его насквозь. И пусть Кацуки привык к давлению, к чужим взглядам, это мгновение показалось невыносимо долгим. Сердце дёрнулось, будто на секунду он потерял опору. — Чего уставился, Деку? Решил дырку в башке мне прожечь? — процедил он, стараясь, чтобы в голосе звенела насмешка, а не нервозность. Но Мидория не сразу ответил. Он всё ещё изучал его, словно что-то проверял, сопоставлял в своей голове. Этот молчаливый отрезок времени будто специально давил на нервы. Кацуки уже сам хотел оборвать тишину, когда зелёноволосый всё-таки качнул головой, уголки губ чуть дрогнули — то ли усмешка, то ли разочарование. — Ты такой правильный, Каччан, — он наклонился слишком близко, лицо оказалось на опасном расстоянии, дыхание касалось щеки, а слова, прошептанные почти у самого уха, пробрались под кожу, — …но иногда любопытно, что именно прячется за твоими словами. Бакуго будто обдало горячим и холодным одновременно. Сердце ударило сильнее, мышцы плеч непроизвольно напряглись. Он был готов к крику, к спору, к драке — но не к этому. «Слишком близко… чересчур близко, чёрт возьми!» — пронеслось в голове.  Его тело отозвалось мгновенно: по спине пробежал лёгкий озноб, дыхание сбилось на секунду. Он поймал себя на том, что едва не отшатнулся, но упрямо заставил себя стоять. Ноздри уловили запах — привычный, но почему-то в этот момент слишком отчётливый — его запах, смесь лёгкого шлейфа одеколона и шампуня.  А затем Мидория, будто ничего не произошло, плавно отстранился. Снова повернулся лицом к городу, к виду с крыши, словно всё сказанное и близость секунду назад были всего лишь случайностью. Кацуки шумно выдохнул, сжал кулаки в карманах формы и заставил себя взять себя в руки. Он изобразил ленивую усмешку и хрипловато заговорил, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, а не сбивчиво: — Так вот где ты пропадаешь в обед. Мидория чуть усмехнулся, уголком губ, не оборачиваясь. — Ого, выходит, ты следишь за мной, Каччан? Не думал, что тебя это настолько интересует. Бакуго тут же фыркнул: — Не льсти себе, Деку. Просто странно, что ты исчезаешь. Мидория опустил взгляд, улыбка на его лице осталась, но в ней чувствовался намёк. — Об этом месте не знает никто. И я бы хотел, чтобы так и оставалось. Его слова прозвучали как просьба, почти как предупреждение. Кацуки сузил глаза, повернулся к нему чуть резче: — Тогда какого чёрта ты привёл сюда именно меня? На это зелёноволосый спокойно ответил, не отрывая взгляда от панорамы города: — Потому что здесь нас никто не заметит. Хорошее место, чтобы обсуждать то, что другим знать не положено. Бакуго невольно задержал взгляд, на том, как спокойно и уверенно тот стоял у парапета, будто крыша и вправду принадлежала только ему. И именно в этой «спокойной» картине что-то снова не сходилось. Он заметил, как пальцы Мидории, лежащие на перилах, подрагивают с едва уловимой дрожью. Как плечи время от времени чуть дёргаются, будто тело выдаёт то, что он так упорно прячет. Даже дыхание у него было неравномерным: длинные вдохи, за которыми следовали короткие, сбивчивые выдохи. Признаки ломки вновь прорывались наружу. И Деку, несмотря на всю показную стойкость, держался на удивление хрупко. «Ты ведь знаешь, что я замечаю. Даже если сам этого не хочешь». Эта мысль только сильнее раздражала, а вместе с ней накатывало неприятное ощущение предвкушения — будто он стоит на краю чего-то, что рано или поздно сорвётся вниз. Бакуго стал невольно размышлять. «Когда этот парень с другими, он совсем другой. Кажется открытым, уверенным и весёлым. Тем, кто притягивает к себе людей, беззаботным, словно его ничего не волнует в этой жизни. Но здесь, когда остаёмся вдвоём, будто скидывает маску. Он расслаблен, выглядит так будто вечно размышляет о чём-то, его улыбка отличается, она не такая живая, и в то же время не натянутая, он не делает это потому что надо». Кацуки сжал челюсть, нахмурился, но мысли не отставали. «Так кто он на самом деле? Этот ледяной, расчётливый, что давит одним взглядом? Или тот, который тянет за собой остальных? Может, и то и другое вместе… и есть его суть? Два лица, которые странным образом складываются в одного человека». Он отвёл глаза, будто отгоняя лишнее. «Да, возможно, это и есть настоящий Деку. Целиком».  Внезапно, нарушая тишину, его выдернуло из потока мыслей, спокойное, почти деловое: — Дай свой номер телефона. Бакуго дёрнулся, словно от толчка, и недоверчиво уставился на него. — Чё? С чего вдруг? — Это необходимо. Теперь нам придётся часто обсуждать дальнейшие действия. Удобнее всего — напрямую. В голосе не было просьбы — скорее констатация факта. Бакуго раздражённо цокнул: сама идея «часто общаться» с Деку казалась ему то ли абсурдной, то ли… слишком личной. — Выходит, без меня не справишься? Мидория молча протянул ему телефон. Экран светился, ожидая ввода. — Чёрт… — буркнул Кацуки себе под нос, но взял устройство. Пальцы набирали цифры быстро, чуть сильнее, чем нужно, будто от злости. Он с нажимом ткнул «сохранить», вернул телефон и язвительно добавил: — Поздравляю, Деку. У тебя теперь есть самый ценный контакт. Постарайся не задалбывать. Мидория взглянул на экран, где высветилось «Бакуго Кацуки». Уголки его губ дрогнули, будто он сдерживал усмешку. — Не слишком официально записан?  Блондин сначала удивлённо вскинул брови, а затем с раздражением ответил: — Тебе светит лишь это. Может так ты запомнишь как правильно произносится моё имя. — Не думаю… — парень начал активно водить пальцами по экрану. Бакуго не сдержав своё любопытство, чуть наклонился ближе, глядя, как Деку быстро печатает что-то на экране. — Эй, чё ты там опять мут... — он не договорил. Взгляд упал на строчку, где вместо «Бакуго Кацуки» теперь красовалось короткое и наглое: «Каччан». У него будто внутри что-то щёлкнуло. Лицо дёрнулось, брови сошлись к переносице.  — Я тебе чётко сказал, как меня записывать! — голос сорвался резче, чем он рассчитывал. Мидория спокойно повернул телефон экраном к нему, словно специально демонстрируя результат. Улыбка на губах была тёплой, но в ней читалась и доля вызова. — Но «Каччан» звучит куда привычнее. Он резко отвернулся, чтобы скрыть выражение лица, и процедил: — Делай что хочешь, Деку…