What's our situation? It's shit, that's what it is.

Цукаса смотрит на затухающий зелёный огонёк с каким-то странным чувством оцепенения. Сказать, что этот таинственный свет перевернул их жизнь с ног на голову, — значит ничего не сказать. Он поглотил их целиком, пережевал их разум и плоть, а затем выплюнул во враждебную среду, где они должны были сами о себе заботиться. Найти правильный путь в таком мире, где человечество ещё не успело прикоснуться к нему и протоптать дорогу, было непросто. Цукаса, например, сбился с пути. И Сэнку почти насильно затащил его, наивного и упёртого, обратно на этот путь. Он затащил его обратно, и забыл даже затаить обиду на своего убийцу. Этот зелёный свет навёл на них беду и пробудил самые мрачные уголки сердца Цукасы. И всё же. Сегодня Цукаса до странности благодарен Медузе за то, что она вернула им — ему Сэнку. Они произнесли это вместе — несколько слов, чтобы высвободить силу Медузы, и выражение облегчения на лице Сэнку теперь высечено в камне, пусть и на минуту. Медуза выпадает из его окаменевшей руки прямо на сердце, и Цукаса не утруждает себя тем, чтобы поднять её. Он всё ещё смотрит на статую, и камень не позволяет увидеть, насколько хрупким и драгоценным является всё существо Сэнку. Цукаса хочет прикоснуться. Он хочет протянуть руку и провести кончиками пальцев по плавным линиям изящного лица, и он даже не знает, почему его так сильно влечёт к учёному, с которым он когда-то вёл войну. Он не хочет думать об этом, знает только, что хочет ловить его взгляд, видеть раздражённую гримасу и слышать восторженный голос. Цукаса не думает, что это всего лишь следствие уважения, которое он испытывает к этому удивительному человеку. Нет, это нечто большее. Это привязанность и любовь, и, возможно, что-то гораздо более глубокое, что-то, от чего его сердце замирает всякий раз, когда Сэнку смотрит на него с улыбкой. И Цукаса чувствует, что они могли бы обойти весь свет и победить всех, если бы он был рядом. Да, Цукаса хочет прижать его к себе, вдохнуть его запах и насладиться теплом жизни, текущей по его телу. Однако он не прикасается, потому что знает, что это глупая и эгоистичная мысль. Сэнку здесь, заперт по другую сторону этого камня и ждёт — вероятно, отсчитывает секунды, как будто всё это имеет значение прямо сейчас, как будто он боится, что не проснётся. Цукаса хватает флакон с оживляющей жидкостью и освобождает надежду человечества из камня. В другой раз у него будет достаточно времени, чтобы поразмыслить о своих растущих чувствах. Чёрт, он мог бы даже продолжать игнорировать их, если бы захотел. А пока Сэнку ждёт его, и он выливает жидкость на статую, наблюдая за оживающими змейками трещин.

***

Оглядываясь назад, Цукаса понимает, что должен был предвидеть реакцию Сэнку. Однако он всё равно был ошеломлён, когда камень треснул, обнажив широкую довольную ухмылку. — Чёрт, эта Медуза действительно невероятна! Сэнку возбуждённо ёрзает и первое, что он делает, когда снова начинает контролировать свои руки, — поднимает Медузу с пола. Он смотрит на неё с таким восхищением, вертя устройство в руках, будто безумный учёный, пожирающий глазами своё новейшее изобретение. Ровно на половину это правда. — О, мне не терпится узнать все её секреты... — Сэнку... Учёный даже не удостаивает его взглядом, и его щёки краснеют от предвкушения и жадности, когда он скользит взглядом вверх и вниз по механизму Медузы. Исчез бесследно тот отчаянный ужас в глазах Сэнку, когда он почти умолял Цукасу не дать ему снова задохнуться — теперь он жив и здоров, а на его лице сияет фирменная озорная ухмылка. — Хм, интересно, есть ли предел того, что может вылечить Медуза? Или ограничение по времени после смерти? Или определённое количество раз, которое можно использовать на одном и том же человеке? Или возможно эффект временный, и когда время истечёт, мы вернёмся в мёртвое состояние и будем разлагаться... Цукаса в ужасе от этих перспектив, от того, что это будет означать для них обоих, и больше всего его пугает то, что Сэнку, кажется, взволнован этими гипотезами и необходимостью выяснить, верны ли они или это просто случайные необоснованные мысли. Чёрт, Цукаса молится всем богам, чтобы это было последнее. Но он не хочет это выяснять. С другой стороны, Сэнку... Он рассеянно проводит большим пальцем по своим приоткрытым губам, и почти непристойно что-то бормочет Медузе, погрузившись в свои мысли под опущенными веками. — Я очень хочу знать, но как проверить... Всё. Этого достаточно. Цукаса даже думать не хочет о жутких мыслях, которые могут промелькнуть в ускользающем сознании Сэнку, и на мгновение ему кажется, что этот молодой человек окончательно спятил. — Сэнку. Никогда больше не озвучивай таких ужасных мыслей. В голосе Цукасы слышится резкость, которая, должно быть, резанула по костяшкам учёного, потому что пальцы на Медузе сжимаются чуть крепче. Он свирепо смотрит на Цукасу, и всего на секунду бойцу кажется, что Сэнку бросает ему вызов подойти и рискнуть украсть его драгоценное устройство. Мужчина повыше чувствует, как к горлу медленно подступает ком, пока он упорно выдерживает взгляд Сэнку, но затем напряжение резкой лавиной спадает с плеч последнего, и он начинает смеяться. — Расслабься! — он хрипит между приступами смеха, и да, теперь Цукаса почти уверен, что Сэнку сумасшедший. Хотя это уже не новость. — Я не собираюсь убивать себя, чтобы проверить это, придурок. Боль перебьёт удовольствие от эксперимента. Цукасу передергивает, потому что он ничего не говорил о самоубийстве во имя изучения Медузы, и он задаётся вопросом, означает ли это, что Сэнку хотя бы отдалённо рассматривал такую возможность в самых тёмных и извращённых уголках своего мозга. Должно быть, он выглядит очень бледным, потому что Сэнку на секунду замолкает и пристально оглядывает его с головы до ног. Он откидывается на спину и поднимает Медузу над головой на вытянутой руке. И снова ухмыляется. — Сэнку! Это не смешно. Даже не близко. Учёный не обращает внимания на хмурый взгляд товарища и снова смотрит на Медузу. — А, да? А я-то думал, что это забавно — как я принёс свой собственный яд прямо в руки злодея. Цукаса пристально смотрит на него, а Сэнку бросает на него косой и несколько безумный взгляд. — Забавно в саркастическом смысле.. Парализованная диафрагма — не самое приятное ощущение. Я не люблю задыхаться, хотя слышал, что некоторым это нравится. Цукаса сжимает переносицу, крепко зажмурив глаза. — Я не могу сейчас разговаривать об этом. — наконец уступает он и опускается на землю, чтобы сесть перед ним. Приступ смеха у Сэнку, кажется, прошёл, и веселье на его лице медленно сменяется задумчивым выражением. Он всё ещё играет с Медузой, и Цукаса наблюдает за отблесками света, которые отражаются от металлического устройства и гаснут на щеках Сэнку. — Как ты? — наконец осмеливается спросить Цукаса. — Прекрасно. Просто охуенно. — Хм. Сэнку, мы не можем исключать, что это была не случайность. Медуза на мгновение замирает между ловкими пальцами учёного, а затем они возобновляют свои круговые движения, как будто и не останавливались. — Это она и была. — заявляет Сэнку тоном, не оставляющим места для возражений. Тем не менее Цукаса возражает. — Это могло быть... — Нет. Я совершил ошибку. Такое случается. Иногда я совершаю ошибки. Иногда я путаюсь в своих расчётах и всё взрывается у меня перед лицом. Чёрт, я мог бы показать тебе следы ожогов после того случая с серой в деревне, но Медуза их стёрла. Было немного странно, но в то же время обнадеживающе осознавать, что, несмотря на впечатляющие подвиги, которые он совершал до сих пор, Сэнку всё ещё очень человечен — сомневается, сожалеет и не является непогрешимым. Но дело не в этом. — Подумай об этом долго и упорно. — Для Цукасы сказать Сэнку подумать кажется абсолютным абсурдом, отзывающимся чем-то кислым на языке. — Почему ты не хочешь брать это во внимание? Если ты действительно сжёг болиголов, то... — Потому что, — огрызается Сэнку и повышает голос ровно настолько, чтобы его собеседник заткнулся и прислушался. — Потому что невозможно было узнать, кто выпьет этот чай. Да, Юдзуриха часто предлагает мне чай вечером, но я не всегда его пью, и я не единственный. Яд не мог попасть прямо в мою чашку, потому что Юдзуриха наливала его мне. Таким образом, болиголов либо положили в чайник, либо смешали с сушёными травами в ящиках. Это значит... Голос Сэнку затихает, и Цукаса задерживает дыхание. Да, он тоже уже понял. — Это значит, что тот, кто охотится за моей головой, не боится сопутствующего ущерба. Это был выстрел наугад, пальцем в небо. Отравиться мог я или кто-то другой до меня. И это… — Сэнку с трудом сглатывает ком в горле. — …Это пиздецки пугает меня, Цукаса. Я не могу отогнать чувство вины. Тишину нарушает только их ровное дыхание и слабые постукивания танцующей на пальцах Сэнку Медузы. Да, Цукаса так и думал, и он понимает. Но... — Это ещё одна причина, по которой мы должны принять это во внимание и действовать соответствующим образом. По итогу, у нас остаётся два варианта. Сэнку медленно приподнимается и садится, скрестив ноги, лицом к Цукасе. Он осторожно опускает Медузу на пол. — Вариант А, и я знаю, что он тебе не понравится: я проведу тщательное расследование и допрос, чтобы разоблачить того, кто за этим стоит. Возможно, придётся прибегнуть к насилию, и это может быть неприятно, но я без сомнения вычислю его. Сэнку морщится. А потом? Что будешь делать потом, когда вычислишь и словишь его? Он почти готов спросить, но знает, что ответ ему не понравится. Он осторожно толкает Медузу, которая катится по полу, пока не ударяется о колено Цукасы. — Нет. Десять миллиардов процентов — нет. Цукаса фыркает, поднимает Медузу с пола и бросает её обратно. — Да, я так и думал. Тогда у нас остаётся вариант Б: мы ждём. Кто бы ни пытался тебя убить... — Если кто-то и вправду... — ...Не торопится и прибегает к грязным приёмам. Если мы не будем терять бдительность, будем достаточно осторожны, будем анализировать каждую мелочь и ждать, то, возможно, сможем что-то заподозрить и вычислить твоего убийцу. Но это сопряжено с риском — ты можешь пострадать, и — — Да, хуже того, кто-нибудь может пострадать или умереть. Даже если у нас есть сила Медузы, мы пока не знаем, может ли она исцелять любые травмы и как долго продержится заряд устройства. Я не работаю с таким количеством неизвестных переменных, я не идиот. Мы не должны полагаться на Медузу, нужно стараться использовать её как можно реже. Цукаса кивает и опять хватает Медузу, которая вновь катится в его сторону. — Вот почему вариант А... — Нет, мы выберем вариант В, — с ухмылкой заявляет Сэнку, снова поймав брошенную в него Медузу. — Вариант В: я умираю. Что-то внутри головы Цукасы щёлкает, и это, должно быть, какой-то чрезвычайно важный элемент, потому что теперь структура его разума нарушена, и он чувствует, как здравый смысл покидает его. — Сэнку... — Нет, выслушай меня! — учёный снова бросает Медузу в Цукасу, как будто это игрушечный мячик, и последний, должно быть, теряет остатки концентрации, потому что "мячик" попадает ему прямо между глаз. Он кряхтит. — Ой, прости. — В голосе Сэнку ни капли сожаления. — Я хотел сказать, что было бы проще и разумнее выманить их. Как ты и сказал, кто бы ни стоял за этим — если за этим всё-таки кто-то стоит — он не готов действовать открыто и прибегает к грязным приёмам только при возможности. Это значит, что кто бы это ни был, он должен следить за мной и ждать удобного случая. Я просто должен создать для него такую возможность. — Мне не нравится, к чему всё идёт. — Я мог бы поставить себя в опасное положение, в котором одно-единственное действие одного-единственного человека могло бы убить меня без лишнего шума. Не знаю, я мог бы пойти на прогулку в лес и случайно попасться в одну из наших ловушек для диких животных и терпеливо ждать, пока он выследит меня и убьёт. Потом вы найдёте меня, оживите, и — вуаля! Я увидел лицо убийцы. Ах, пока мы разговариваем, я могу придумать с десяток таких маленьких сценариев. Радуйся, Цукаса! На лбу Цукасы, рядом с едва заметным синяком, который медленно появляется на том месте, куда несколько секунд назад его ударила Медуза, пульсирует вена. — Ни в коем случае. Что случилось с «не полагаться на Медузу»? Мы не будем рисковать. Нет. — Хм. Я мог бы заранее сказать вам, где я планирую устроить спектакль о своей четвёртой смерти, но никогда не знаешь, когда и где могут случиться эти маленькие повседневные инциденты, верно? Кроме того, этот человек, вероятно, не будет действовать в присутствии кого-либо, особенно если это вы, Цукаса Шишио, сэр. Так что если вы придёте хоть на минуту раньше — весь план к чертям. Медуза остановилась на деревянных досках между ними, и Сэнку встаёт, чтобы поднять её. — Так что да. Плюсы перевешивают минусы при таком раскладе. — бормочет он, снова глядя на устройство, и он знает — он знает, что это своего рода безумная авантюра, но это единственное решение, которое он может придумать, чтобы никто не пострадал. Кроме него, конечно. Выражение лица Цукасы нечитаемое, он глубоко погружён в свои мысли. Да, на несколько секунд он действительно задумывается об этом, но — нет. Он не позволит Сэнку снова пройти через смерть, даже временную. Он скорее изобьёт до полусмерти любого подозрительного человека, пока тот не признается в своих проступках. — Сэнку. Если ты умрёшь намеренно, клянусь, я воскрешу тебя только для того, чтобы убить снова, а потом выброшу твоё тело в канаву без подобающих тебе похорон. Э-э. Ага. Сэнку мысленно отмечает, что юмор Цукасы — отстой. — О? — сладко мурлычет Сэнку, стоя в полный рост и с интересом глядя на напряжённый силуэт друга. — Теперь ты хочешь осквернить моё тело? Извращенец. Цукаса давится собственной слюной и всерьёз думает, какого хера. Неужели это расплата за все его грехи? Должно быть, так и есть. Боец хлопает по щекам ладонями и пытается взять себя в руки. — С сожалением сообщаю тебе, что окаменение повредило твой мозг, Сэнку. — Он стонет, закрыв лицо руками, и парень напротив фыркает. — Ага, действительно. Ведь так и было, правда? Учёный довольно хмыкает. Дело не в том, что он сошёл с ума, — злить Цукасу, пока тот не покраснеет и не потеряет дар речи, — это обалдеть весело. В каком-то роде даже веселее экспериментов с Медузой. Какой вред может причинить немного веселья между его смертями? — В любом случае, давай придерживаться плана Б, — вздыхает Цукаса, открывая лицо и глядя Сэнку в глаза. Они кажутся немного кривыми, как и его улыбка. — Не-а. Ты придерживайся плана Б сколько угодно. Я пойду по плану В. Перед ним мелькает что-то красно-белое, а затем Сенку дёргают за воротник и он оказывается притянут к рассерженному Цукасе. Он задыхается от неожиданности, широко раскрыв глаза и глядя на разгневанное лицо Цукасы так близко к своему, что их носы соприкасаются. Да, Сэнку склонен забывать, каким угрожающим может быть Цукаса, и его жизнь прямо сейчас находится в кулаке, сжимающем воротник. Сэнку сглатывает, изо всех сил стараясь удержаться на ногах и не упасть на грудь человека напротив. Неужели на этот раз он зашёл слишком далеко? Чёрт, ему нужно что-то сказать, хоть что-нибудь. — Эй, ты что забыл? Я же говорил, что не люблю задыхаться. Жалкая попытка быстро отметается в сторону. — Сэнку. Ты не будешь приманкой. Ты не пожертвуешь собой. Пожалуйста. Цукаса, кажется, всхлипывает, и его прерывистое дыхание касается губ Сэнку. Последнему хочется приподняться на цыпочки и поцеловать его, хотя бы для того, чтобы напугать и вырваться, но... На лице Цукасы читается такая боль, смешанная с чем-то гораздо более тяжёлым, что Сэнку не может позволить себе думать об этом прямо сейчас. Это не пойдёт на пользу никому из них. — Разве я уже не жертвовал собой? — бормочет он с печальной улыбкой и тут же сожалеет о сказанном, но это ни что иное, как горькая правда. Глаза Цукасы расширяются в ужасе, и он резко отдергивает всего себя, как будто его только что обожгло. Теперь его руки застыли в воздухе между ними, и печаль отражается в каждой мышце его глубоко несчастного лица. Сэнку выдыхает с облегчением, но затем потрясённый взгляд Цукасы устремляется на шею Сэнку, и на мгновение тот задумывается, собирается ли Цукаса убить его еще раз или раздавить. Он обдумывает свои дальнейшие действия и, в кои-то веки, Сэнку решает не прибегать к логичному тактическому отступлению, а идти вперёд. Он сокращает оставшееся между ними расстояние, проскальзывая между всё ещё протянутыми руками Цукасы, и, возможно, он бросается льву в пасть, но теперь он доверяет Цукасе свою жизнь. И, несмотря на все свои умения и знания, Сэнку не умеет выражать свои чувства словами — в этот момент он решает передать их действиями. Сэнку кладет ладонь на широкую грудь с глухо стучащим внутри сердцем, и его лоб упирается между чужих ключиц. Он неловко прижимается ближе, но казалось бы элементарное прикосновение красноречиво говорит о доверии и привязанности между ними. Только тогда Цукаса сдаётся, его плечи поникают, и он осторожно обнимает Сэнку за талию, крепче прижимая его к себе. — Мне так жаль. — говорит он, и Сэнку хмыкает, не уклоняясь от объятий. Вместо этого он прижимается к нему всем телом, его щека на груди Цукасы, и он чувствует бешеный ритм его сердцебиения, а затем понимает, что это самый успокаивающий звук, который он когда-либо слышал. Когда чужая рука зарывается в его волосы, чтобы прижать его чуть ближе, крепче, сильнее, — он закрывает глаза. И из всех мест, где он побывал до сих пор, он никогда не чувствовал себя в большей безопасности. — Мне так жаль, Сэнку, — снова бормочет Цукаса, зарываясь лицом в белые волосы. Его голос напряженный, неровный, прерывистый. — Мне так жаль, было жаль тогда, и жаль сейчас. Руки Сэнку обвивают Цукасу, а его ладони ложатся на широкие плечи. — Прощён по обоим пунктам.