Инструкция по эксплуатации невменяемости

Приятного в том, как приходится добираться обратно, мало, потому что его высадили где-то в явной неблизости к дому, а междугородние автобусы к этому времени — похоже, что на часах давно перевалило за полночь — уже не ходят. Дэхо ловит попутку случайно, но благодарно, околев от ночного мороза, хотя дорога в целом проходит не так уж и плохо, даже, можно сказать, гладко — в тишине с редкими переглядками от старичка у руля. Тот согласился подбросить Дэхо хотя бы поближе к району, где он живет, и по крайней мере ни на убийцу-психопата, ни на бандита, ни на маньяка не был похож. Если на чистоту, то теперь мало кто вообще был похож на убийцу-психопата; Дэхо как-то с опозданием осознал, что у них нет набора опознавательных черт или какой-то общей маски лица. Психопаты не носят грим или большие крючковатые накладки на носы, не таскают с собой чемоданчики с набором тесаков или несколько метров веревки в крепкой хватке руки, обвитых вокруг нее змеиным кольцом. Иногда они ходят в розовом или темно-бирюзовом; от сестер Дэхо слышал, что по-европейски это хит сезона, почти новый черный. Мода, чтоб ее. Старичок спрашивает: господи, что с тобой, парень? Дэхо не отвечает, хотя о произошедшем хотелось кричать. Не здесь и не дома, но вот бы где-то в уединении дать себе превратиться в плаксу и глаза жалко выплакать от того, что рана свежая и все никак не затягивается, а ведь на нее ушло уже с десяток, если не с сотню любовно наклеенных обеззараживающих лейкопластырей. Он бы вернулся уставшим, красным, зареванным, зато без риска получить загноение — уже знал, что бывает, если не следить за болячкой, и как мерзко за отсутствием надлежащего ухода она может начать нарывать. Дэхо с головы до ног в невидимых шрамах и узелках от детско-отроческих язв.  Очередным напоминанием об этом служит квартира, так и не приведенная в порядок полностью от последембелевой стагнации. Если так посмотреть, то нет тут ни гор мусора, ни роящихся под потолком мух или мокриц или чего похуже, но застоявшееся в воздухе бессилие равноценно кучам грязи и ползущей по обоям плесени — так же выедает все слизистые оболочки, покалывает и пощипывает; нет, это не настоящие слезы, а просто естественная реакция организма на раздражение.  Противнее всего на первых порах осматриваться в руинах прошлой жизни и привыкать к ним снова, превозмогая бессмысленное, но важное и нужное разделение на «до» и «после», просто чтобы для себя обозначить, что что-то все же да изменилось, в лучшую сторону, определенно.  Все новое по-старому удручающее, но уже хотя бы не безнадежное и не на-грани-погибельное, как предчувствие ему завещало.  С деньгами открыты все двери, и все равно Дэхо даже заглядывать в них не хочет, не то что слоняться между ними в поисках той самой, которую можно будет безопасно закрыть за своей спиной. Силы иссякли еще на входной в квартиру, потому что даже она поддалась не сразу, как только замочная скважина проглотила ключ. Планов конкретнее, чем «прикинуться неживым», не имеет, разве что пожелания к его исполнению: пусть он ляжет, а сверху его припорошит слоем штукатурки, как снегом, руки врастут в обивку дивана, а голова набьется, подобно перине, невесомым пухом на замену груде камней или гирек или что там внутри такое тяжелое.  Время хочется остановить и хотя бы немного передохнуть, но мир, не дожидаясь Дэхо, продолжает двигаться — это и невыносимо. Он разве не заслужил хоть минуты покоя? Только, пожалуйста, честно и искренне, а то сам себе ответ дать он не осилит. Дэхо к карте с деньгами не прикасается по меньшей мере еще несколько дней, но сдается, когда припрятанная на черный день наличка кончается одновременно с продуктами в холодильнике. Он заглядывает туда на всякий случай еще пару раз, полагаясь на трюк с кроликом в шляпе, но либо фокусник из него так себе, либо сухой лимон есть сухой лимон, сколько на него не смотри и не молись, что глаза обманут, а вкусовые рецепторы не заметят подмены.  В конце концов он снимает все до последней копейки и скрепя сердце уносит пачки денег домой; порывается разок-другой швырнуть все в мусорку, а затем залезть туда самому и накрыться крышкой бака, чтобы его прямо так увезли на свалку, но мысль о крысах по соседству срабатывает как оздоровительная для помыслов оплеуха: все в голове резво встает на свои места, и он заворачивает в сторону дома, до самого порога уже ни о чем не думая. Дэхо в последнее время вообще думает много, это пагубная привычка, развившаяся от физического изнеможения: иногда мысли теряются на половине пути к осознанию чего-то, иногда крутятся на повторе снова и снова. В основном он думает о том, сколько приобрел и сколько потерял, _что_ потерял и _что_ приобрел. Это достойная награда для него за то, что ему пришлось пережить, спору нет, однако с теми, кто лишились там жизней, расплатиться никаких денег не хватит.  Всего через несколько дней, если честно, не делать ничего, а только думать и думать и думать... надоедает. Он моется всего лишь во второй раз с того момента, как оттуда выбрался, и всю грязь смыть с себя не выходит ни сейчас, ни тогда. В плещущейся воде Дэхо видит кровь и пугается, пока не нащупывает ссадину поперек лба от того, как асфальт головой протаранил в ночь освобождения, а если точнее, то в ночь побега — потому что ощущение, что никто никого оттуда не отпускал, упрямо не покидает разум. Проходит неделя, времени, вестимо, нужно больше, чтобы родным и привычным снова стал степенный ход жизни, а не только въевшийся в кожу запах смерти и подстертый на утро памятью пережитый трип. В рамках программы самоочищения собственной головы Дэхо попытался отпустить все числа и цифры, желтой лентой опечатал те места, что предназначались бывшим товарищам по команде. На манер прибывшего домой по вызову клинингового отряда пропылесосил по углам сознания хорошенько, сдул лишнюю пыль и витражи паутины, но один номер забыть не мог.  Как там было? Ноль, два, шесть, девять...  — Ты не звонил. И не писал. — Нет, я... писал тебе, но ты не ответил, — руки тянутся почесать затылок, — вот и решил приехать. Встретиться лично.  Что бы Дэхо делал, если бы Намгю не было на смене — это уже совершенно другой вопрос, который он до последнего надеялся не услышать. — А если бы я был не на работе?  Твою ж налево. — Не знаю, — говорит Дэхо, — тогда я бы что-нибудь придумал. Взял бы себе выпить и отдохнул. Что в этом такого?  — Дурак, — Намгю говорит ему беззлобно и гогочет, показывая зубы. Не хищно скалится и не злорадствует, а смеется, искренне и по-доброму, как над хорошей шуткой или анекдотом. — Здесь не отдыхают. Ну, точнее не так, как ты себе представляешь. — Как? — Нюхают, напиваются. Запираются в кабинках туалета и друг друга трахают. Или ты за этим сюда пришел? Может, я тебя отвлекаю, и ты хотел посидеть у бара и с кем-нибудь по... — Нет, не за этим, — он в панике машет руками, останавливая чужой поток сознания, — вообще-то я пришел узнать, как у тебя дела.  — Правда?  Намгю не похож на себя старого: рубашка, мятая, но рубашка, закатанные рукава. Блестящая окружность часов на запястье, какая-то укладка даже вместо грязных спутанных прядей. Карабин-ключница на ремне. Сережка в ухе. Очки в нагрудном кармане.  — Как, думаешь, у меня дела, солдатик? — Мне кажется, все в порядке, — спотыкается о слова Дэхо, — отлично даже.  Клуб «Пентагон» — это такой от всего света оторванный островок. Дэхо сразу понял, куда пришел, как только переступил порог и из уличного полумрака все вокруг обратилось сплошным неоновым огнем. Лобызающиеся пары — разнополые, но иногда нет — воодушевления в нем не вызывают, но что-то чувствовать заставляют определенно, вроде интереса или напряженной пульсации в лобной доле от осознания того, на что он себя подписал.  Зато перед ним стоит Намгю, уже ему привычный и уже не такой пугающий, как раньше, а еще ничто вокруг не угрожает их жизням, и глаза Дэхо больше не застилает кровавое полотнище, тканое безнадегой и паникой. Этому даже можно порадоваться, потому что с того момента, как они забрали свой выигрыш, Дэхо о таком чувстве и не вспоминал, словно его выдумал тот же фантаст, что и его тогдашний приход. — Тебе не нужно работать? Я, наверное, совсем тут не вовремя...  — Не-а, — в два клика на телефоне Намгю что-то решает и снова откладывает его в карман, — я свободен. Они без меня там пусть дрочат, как хотят, но я беру перерыв, не хочу упустить шанс с тобой поболтать, здоровяк. Давай, что ли, выпьешь немного, я угощаю.  Кивка хватает, он говорит: сейчас все устроим, и через несколько минут переговоров с барменом по ту сторону стойки пододвигает к Дэхо коктейль в пузатом бокале, похожий на айсберг или небесный склон в облаковом подъюбнике. Скраю насажен брусок чего-то фруктового, между кубами льдин бултыхается пластиковая трубочка, и он ловит ее губами и втягивает химозную сладость, особо не задаваясь вопросом, что ему дали, отчего у Намгю рот растягивается в одобрении. — Я не знал, что ты здесь кем-то управляешь.  — Шутишь? Да я здесь главный.  Дэхо моргает ему морзянкой «ну прямо-таки?», но тот, очевидно, посыл не улавливает. А потом слово за слово складывается уже настоящий разговор на языке, им обоим знакомом и понятном.  Вообще-то всего, что не понимает, Дэхо опасается — и искусного флирта, словно бы невзначай сказанного, и притворного любопытства, и из ниоткуда взявшейся страсти, а у Намгю глаза как раз горят самой что ни на есть натуральной манией; из-под полуприкрытых век исходит повеление слепо ему довериться, жесты рук поощряют ослабить защиту и пустить в свою душу, может, не все яблоки-паданцы, если там хорошо покопаться, сгнили, и еще выйдет найти, чем поживиться.  Залезь взаправду Намгю ему в голову и узнай об этих мыслях — всяко страшно оскорбился бы, мол, какого ты обо мне плохого мнения, но ладно, уж что имеем. Выстраивать оборону без острой нужды это, конечно, не лучшая стратегия, зато вероятность пораниться меньше. У Дэхо, как известно, сложности с заживлением даже самых мелких царапин. В общем, он считает, что распарывать крышку его емкости с причудами и ненормальностями пока еще рановато, но Намгю, не спрашивая, захватил с собой лом и, конечно же, им воспользовался по мановению чистого импульса безрассудства и любознательности. Поэтому чуть позднее Дэхо находит себя забитым в угол — в нем уже где-то три бутылки соджу и один коктейль антарктида-небесный купол, но вместо рвотных позывов вырывается только страшная правда, крупнокалиберная и выразительная в своей подлости и отвратительности; просто иногда не стоит быть таким честным с кем-то кроме себя — особенно с красивыми директорами в мятых рубашках, сверлящими взглядом черных глаз и сводящими брови, держа тебя за руку, потому что это уже что-то вроде традиции или ритуала: хватать шершавую ладонь тонкой костлявой ладонью, когда кому-то из вас страшно.  Дэхо успокаивает себя тем, что Намгю страшно тоже бывает вопреки абсолютно смелому виду и нраву, просто так совпало, но на самом деле два раза всплохнуться по пустякам — ничего не значит. Просто кто-то не о том заикнулся, и его раскатало, как половую тряпку — это мелочи, не стоит на них заострять внимание. Но Намгю непреклонно давит, чтобы побольше выудить и узнать, и Дэхо уже не совсем уверен, что ему стоит здесь оставаться. Нет, честное слово, было здорово, но он тут немного не в кассу, пусть лучше Намгю работает дальше со спокойной душой, без завываний подбитых собак с трагичным прошлым. — Да что ты все пытаешься убежать. Сиди ровно, все равно домой я тебя не отправлю, — головой качает, — давай там, вдыхай-выдыхай, я не знаю, смотри по сторонам. Ты в Пентагоне, ясно? И тут тебя никто трогать не собирается. Намгю выглядит немного усталым. — Я виноват в их смертях.  — Хорошо. Бывает, — он растирает ему плечи, — я тоже виноват. Тоже, как и ты, убивал, получается. — И ты... с этим справился? — Нет. Даже не пытался, — шепчет Намгю, — просто это больше неважно.  Как это могло быть неважно? В картине мира Дэхо только это что-то да значило: сколько душ погубил, сколько спас; кому гадил, кому помогал. Его счетчик завис на нуле, возможно, даже минус одном, и это по меркам Дэхо — повод сокрушаться. Намгю говорит ему: четыреста пятьдесят шестой тоже не сделал нихера, хотя громче всех орал на пару с тем своим стариком, два сапога пара, и где они теперь, а? Дэхо крутит кольцо на чужом пальце, все то же, что и тогда — в буквенных плетениях, которые невозможно прочесть, и вздыхает.  — Забудь о том, что там было, — Намгю разглаживает ему полосы на одежде. Эти движения, судя по всему, для него на редкость медитативные, а для Дэхо — успокаивающие. — Если встретят тебя на улице — не станут здороваться, да даже не обернутся и в глаза не заглянут, мне кажется. Никому не надо таскать за собой призраков прошлого, только ты на них зациклился и застрял. Да, это пиздец. Бесчеловечно, ужасно и бла-бла-бла, называй, как хочешь, мне без разницы, но из всех людей на планете один ты, чувак, из-за этого паришься. Ну, ладно, и немного я.  Непонимающе Дэхо поднимает на него взгляд.  — Потому что с тобой увязался. Намгю предлагает ему уйти куда-нибудь, где будет потише, и утаскивает через лестничные пролеты и служебные помещения.  Мимо них двое широкоплечих амбалов, подхватив под мышками, волочат к выходу женщину. Она яростно месит ногами в воздухе, едва до пола дотягиваясь шпильками, и по-кошачьи шипит на каждого, кто оборачивается в ее сторону; Дэхо реагирует быстрее, чем та ожидает, и украшенные висюльками резаки на кончиках ее пальцев по счастливой случайности не задевают его плечо, когда она выставляет руку.  — Что это с ней?  — Да так, одна ненормальная, — Намгю отмахивается, перебирая связку ключей, — спала тут пьяная под барбитуратами.  На стаффе музыку не так хорошо слышно. Зайдя внутрь, Намгю принимается рыться в кармане с недюжинным усердием, пока не достает прозрачный зиплок.  — Будешь? Да ладно, не ломайся, за встречу же. И это всего лишь лизер, даже алкоголь вреднее.  — Если честно, слабо верится.  — Ты просто не шаришь. Это полезно, ну, знаешь, для всяких там соединений в башке и нейронных связей. Говорят, исцеляет депрессию.  — Ты в депрессии? — Кто знает? Пускай это будет... профилактика, — он кивает своим же словам, — давай. Одну можно. Тебе ведь тогда понравилось.  Дэхо неуверенно отступает от протянутой ему ладони с неопознанными таблетками — тогда в кресте они казались спасительными, но сейчас уже навевали сомнения. Намгю объясняет: это шипучие конфетки, микродоза лизергамидов, почти что пустышка, но недостаточно убедительно, и тогда тот кладет одну себе на язык сам, остальные высыпает обратно, а потом притягивает Дэхо за край воротника, прижимаясь к нему грудью.  Что-то хрустит от столкновения. Намгю с раздосадованным мычанием пропихивает руку между ними, и Дэхо отстраняется, но тот только отцепляет очки от кармана рубашки и швыряет их в сторону, чтоб не мешались; по сравнению с общим уровнем шума снаружи раздается всего лишь незначительный грохот.  Схватив руками за челюсть, Намгю его по-настоящему целует.  Вместе с воздухом в рот попадает что-то еще — маленькое и инородное, скользкое в оболочке из чужой слюны, это Намгю пропихивает ему между губ очередную таблетку — может, в самом деле такую же, как в прошлый раз, а может быть и нет. Она сразу падает Дэхо на язык и закатывается куда-то глубоко за щеку, откуда ее так просто уже не достать, только если не поковырять пальцем. Дэхо хочет отпираться, плеваться и протестовать, но не может разорвать поцелуй, даже обратно отдать ее Намгю не может: таблетка уже начинает тихо шипеть, знакомой горчичной кислинкой медленно растворяясь и отдавая свои соки. Во рту печет, ощущается это как катать по нему колесико спресованного концентрата лимонной кислоты, маленькое такое. Или измельченную мякоть химозного апельсина, заботливо выращенного в лабораторной пробирке, процеженную и тоже спресованную в аккуратный шершавый диск.  Для своих крошечных размеров хлопушка за щекой не уступает и настоящей, взрывается с остервенением шипучей карамели и разваливается на черепки по всей полости рта. Слизистая от этого быстро насыщается действующим веществом, которое поджаривает рецепторы наподобие дефибриллятора, чтобы нейронные связи всполыхнули от искр и начали множиться и множиться и множиться без конца. Намгю вроде бы даже объяснял ему, как это работает, но Дэхо все равно и так знал — ну или не знал, а просто догадывался, или это все игры разума. Когда появляется возможность оторваться на мгновение, Дэхо тратит его на то, чтобы сделать вдох, потому что от таблетки уже ничего не осталось, послевкусие одно только и излишки вспенившейся от контакта слюны.  Повторно рот ко рту примыкает жадно и нетерпеливо, как будто бы пытается усилить эффект полной герметезацией, но длится это недолго — уже через несколько мгновений чужой язык принимается неугомонно елозить по зубам, с завидным упорством толкаясь внутрь в надежде собрать остатки того, что уже было проглочено.  Следующие три или пять или семь минут поцелуя Дэхо думает: пока еще полет нормальный. Проходит минут десять, или все пятнадцать, счет времени им безвозвратно потерян, но он еще уверен, что все под контролем и схвачено. Напротив слышится безжизненный такой перестук. Дэхо думает, что так чужое механическое сердце стрекочет и бьется или, может, барахлит пропеллер-замена легких, но это Намгю всего лишь неугомонно притаптывает в такт музыке и пыхтит, точно заведенный движок.  Дэхо думает, что дальше поцелуев дело не зайдет, пока не чувствует знакомое тепло ладоней на пояснице, а следом и ниже пояса, нагловато и бесцеремонно.  — Ага, — рассыпается он в смешках довольно, — я тоже рад тебя видеть.  Намгю обнимает за спину и тащит его на единственный диван на стаффе — сначала сам падает, а затем раздвигает ноги, чтобы Дэхо между ними устроился. Колени утопают во множестве смешных и цветастых подушек и куче всякой мелкой всячины, сваленной сверху кем-то, кто был здесь до них. Дэхо думает: здесь, наверное, это уже столько раз происходило, что и не счесть, и зависает в воздухе, вперившись взглядом куда-то через Намгю в стену, стремительно от него отдаляющуюся.  — Ой, да иди ты сюда, — и вжимает в себя Дэхо сильнее, взявшись руками за его задницу, словно он девчонка, и его можно так лапать.  Неугомонный, жадный, неусмиримый — от напористости фрикций в паху бешено пульсирует, Дэхо держится из последних сил, думает: стоит приподняться, отстраниться хотя бы малость, но тот застает его врасплох, кольцом за спиной смыкая ноги, так что солдатик теперь в ловушке, на этот раз точно пойман, окончательно и бесповоротно.  Постфактум Намгю целует: ну и куда ты собрался? Укус за укусом оставляет еще вопросы, языком выводит признания; отпечатки складываются в красочную стенограмму, послание от зубов — коже, от тела — сознанию.  Не звуки, а наскальная живопись. Не слова, а стигматы.  — Колеса, сон и секс — вот и весь рецепт счастливой жизни. Запиши это себе куда-нибудь, а то вдруг забудешь, — бормочет он между горячими прикосновениями.  — А ты? — Что — я?  — Ты на мои сообщения ответить не забудешь?  — Хорошо, — он смеется, — я забью тебя в контакты.