Инструкция по эксплуатации невменяемости

Зарезюмируем: в себя полностью Дэхо пришел аж спустя месяц с лишним, а то и больше. До этого момента управление было вверено встроенному в сознание автопилоту, с великим нетерпением ждущему, пока пластилиновый тайник с мыслями, что растекся и подтаял, припеченный экстремальными изменениями в быте, срастется обратно в единый твердый кусок; закрепчает, как камень, и позволит Дэхо снова встать у руля. Лучше ему не становится, но в целом все как обычно, спроси кто, как у него дела, и он ответит — «нормально».  Микродозинг хороших впечатлений, говорит Намгю, должен был помочь, и Дэхо предполагает, что ни одно чудодейственное средство не сработает против воли того, на ком оно именно что испытывается впервые, никакого существенного успеха не гарантируя и не обещая. Поэтому Дэхо больше Намгю не целует.  Нет, это правда. Они не целуются, предварительно не заглянув Намгю в рот, как собаке, съевшей какую-то дрянь втихаря — проверять на наличие чего бы то ни было под языком или за щеками стало необходимостью, еще одним ритуалом из тех, что они взяли в оборот, придумав совершенно случайно, вроде держания за руки во время истерических припадков или секса где попало. Почти как настоящая парочка.  Конечно, не все так варварски: Намгю размыкает губы по просьбе, и лишь когда в воздух просачивается флер недовольства, Дэхо наконец-то притягивает его за поцелуем к себе, хлопает по плечам и спине в немом жесте «я понимаю, прости, но так правда надо». На самом деле Намгю даже скомканно извинился перед ним за тот случай, и с тех пор они договорились как-нибудь обходиться без сюрпризов, в частности — противозаконных, что значило: отныне никаких котов в мешке.  И их отсутствие идет Дэхо на благо.  Спонтанный секс под понятие «сюрприза», например, не попадает, потому что почти в каждую встречу они уединяются, так или иначе, и... между ними что-то да происходит. Дэхо ожидает, что рука Намгю упадет на его бедро, а пальцы стиснут ткань его джинс, белея с неровных кончиков ногтей. Он ждет, как животное, у которого рот наполняется слюной при виде неразделанного куска мяса, ведь он уверен, что хотя бы один шмат кровавого лакомства ему все-таки причитается за то, что был верным спутником, ответственным телохранителем и, в конце концов, послушным питомцем. Лучшим из лучших — не жаловался и не канючил, даже если ему было невтерпеж.  А вот наркотики — это совсем другое. На глаза семье Дэхо так ни разу и не показался — стыдно было разговаривать с ними, зная, что нес всякую бессмылицу этим же ртом в наркотическом опьянении немногим ранее. Все сестринские звонки и сообщения в мессенджерах остались им проигнорированы, приглашения в гости и вовсе ментально выброшены или сожжены, потому что ступать в отчий дом — так тем более только осквернять память отца одним своим видом; не нужен им бессовестный девиантный отпрыск с нулем амбиций и гомосексуальными веяниями, даже если у него глаза папенькины, а нос — маменькин.  Интересно, если б отец узнал о том, что его сын спал с мужчиной, он умер бы дважды?  Такая уж правда жизни — простая, что можно объяснить даже на детских игрушках, на мозаике или паззлах: если ты меняешь себя там, в голове, то в прежнюю форму уже не впишешься. Будь готов, что неудобность, подростковый бунт или взрослые сомнительные решения сделают из тебя беглеца или пропавшего без вести. Того, кто ушел за хлебом; того, кто вырезан из всех семейных портретов.  На самом деле Дэхо даже немного за это благодарен, хотя и никогда не признается — Намгю из кенгуренка в сумке сделал его отдельным человеком, настоящим и самостоятельным, всего за каких-то несколько недель растворив ту массу, которой он был к своей семье намертво приклеен; прежде Дэхо пытался себя отдирать силой, и получалось так себе, но сейчас процесс сепарации прошел тихо и быстро. Прокрался, подобно мышке, мимо. Была бы у него возможность заточить пережитое во временную капсулу, чтобы вскрыть при надобности и еще раз все это испытать без последствий — Дэхо бы ею однозначно воспользовался. В антиутопической реальности, пережив так называемые «игры», когда уже неясно, кто сошел с ума, а кто остался вменяемым, иначе никак, особенно таким, как он, пропащим.  Так вот. Они уединяются за дверями общественных туалетов, в кабинках на колесе обозрения, в фотобудках и даже в темноте безлюдных переулков, возвращаясь вместе поздней ночью, буквально за секунду до того, как снова станут порознь. Они возвращаются со свидания, которое и назвать-то таковым сложно, ведь они не флиртуют и не воркуют, а еще странно смотрят друг на друга, и перед каждым поцелуем Намгю вытаскивает язык изо рта. Вместе они в принципе выглядят странно — не похожи ни на коллег, ни на друзей, ни на братьев, а если бы кто и застал их в разгаре страстных поцелуев или объятий, то сразу решил бы: да, эти двое друг с другом на спор. По приколу, не по-настоящему. Нет между ними никакой химии или магии, а если и была искра, то уже давным-давно погасла.  А еще Намгю постоянно куда-то его ведет и тащит — прямо сейчас пропихивает между двумя стенами, вынуждая куртку собирать на сгибе локтя слои промышленной грязи со здания, бросает его лопатками прижаться к холодному камню, а сам приникает рядом, озираясь по сторонам, как маленький невезучий карманник наперевес с чужим бумажником.  Потом. Он не говорит ему раздеваться, только смотрит нечитаемым взглядом. В нем есть что-то ненормальное и неправильное; чехарда грусти с выламывающим кости отчаянием, мученический скрежет зубами от желания заполучить Дэхо здесь и сейчас и всего и сразу, впечататься в него большой черной кляксой, запачкать не трудами городских кварталов, а самостоятельно, только телесными красками с расстановкой и тактом, запятнать и вымазать с головы до пят, а потом — вылизать. Снова привести в порядок.  К сожалению, никто из них еще не обезумел настолько, чтобы простить себе (а то и друг другу) акт, нет, скорее приступ вуайеризма; они, конечно, не посреди улицы, но все равно вне дома, поэтому... стоило бы постыдиться.  Дэхо говорит:  — Может, ты ко мне или...  Но Намгю отмахивается, как будто ему одна только мысль об этом препротивна.  Они никогда не бывают дома, это под запретом, кощунственнее, чем сквернослить во время горячной молитвы, дико и невообразимо. А ведь Дэхо интересна его квартира: пригоршни пыли, где бы они ни были, сбитые простыни, простой матрас вместо постели и, наконец, гитара — Намгю как-то обмолвился, что играет, ну, немного, пару аккордов может знает, но это так, для себя, — и с тех пор это стало объектом его влажных мечтаний.  Намгю говорит, что клуб или парк или паб или набережная — это нейтральная территория, гарант того, что не начнешь привязываться, и Дэхо согласно кивает.  Их следующее свидание-не свидание проходит в океанариуме.  Когда Намгю спрашивает «почему океанариум?», Дэхо ему не отвечает, а только тычет пальцем в толстое стекло со словами: смотри, как она на тебя вылупилась, вот дурная, и глупо хихикает немой заключенной по ту сторону notorynchus cepedianus. В разверзшуюся внутри него болотистую трясину окунать голые руки из всех людей в мире, кроме него самого, только Намгю не побрезговал — он единственный, кто титаническими усилиями из-под пружинистого слоя ила ядро его личности захотел вытащить... и, видимо, все же вытащил, а Дэхо нужно было срочно отплатить ему тем же — непременно осчастливить и духовно обогатить, но достойный способ сделать это все никак не находился, а время шло, поэтому, ну. Пришлось импровизировать. Рыбы — это просто мишура и декорации; Дэхо привел Намгю сюда показать свою признательность, чтобы не растеряться случайно в какой-нибудь не особо романтичной и подходящей локации — смрадные закоулки, кусты, лавочки и обивания пороги баров к признаниям, мягко говоря, не располагали, поэтому... он пытается. Правда пытается.  Намгю немного поддатый, так что в среднем ему должно быть чуть веселее и интереснее, чем любому из посетителей, но с виду он пока не особо впечатлен здешними булькающими экспонатами. Они стоят перед окном, за которым безмятежно левитирует carcharias с приоткрытой зубастой пастью, и Дэхо тянется, чтобы осторожно коснуться пальцами его пальцев, потому что открыто за руки держаться слишком рискованно и опасно, но тут подходит маленькая сотрудница в выглаженной форме и принимается вещать, словно неугомонная карманная радиостанция: — Они на самом деле совсем нестрашные, — улыбается она, но Намгю на нее даже не смотрит, — на некоторым курортах с ними детей поплавать пускают. Конечно, под присмотром старших, но... Спасибо, вымученно улыбается в ответ Дэхо, мы будем знать, и девушка растерянно их покидает.  Дальше по курсу идет бассейн с arctocephalinae и несколько резервуаров с обыкновенными пираньями. Дэхо читает вслух на ломанной латыни: pygocentrus nattereri, и Намгю очень неуважительно закатывает глаза.  Он упрямится и не хочет идти дальше, ноет, как малое дитя: — Давай обратно, мне завтра на работу, уже поздно, пора по домам, а? Дэхо хочет съязвить и сказать, что это нихрена не оправдание, потому что в клубе он показывается только по праздникам, когда настроение и самочувствие нормальное, и когда звезды встают в ряд, а завтра, вероятно, Намгю, как и всегда, проспит открытие и останется лежать в кровати до утра — если эта кровать у него дома вообще была, но когда Намгю все устраивает — он притихает и расслабляется, спокойнее и ласковее любого куста и самого прихотливого саженца в соответствии со всеми тепличными заповедями, поэтому Дэхо поддается: хорошо, как пожелаешь, чагия. Вызываем такси и разбегаемся.  Они выходят на улицу, ожидая две машины, что развезут их по разным концам Сеула. У него остается минут пять или семь или десять на то, чтобы сделать задуманное, поэтому Дэхо нервно покачивается и оглядывается на каждого человека, проходящего мимо, а когда вокруг все опустевает, то готовится открыть рот для пламенной речи, но не успевает: — Слушай, — говорит Намгю, нервно пожевывая уже фильтр сигареты вместо своей губы, — не надо меня по таким местам больше водить, ладно?  Дэхо хочется притвориться водорослью или подводным камнем. Этот круг, по которому он ходит — уроборос или все же мандала? Ладно. В этот раз не вышло, может, тогда в следующий. Ничего страшного. Он садится в маленькую черную тачку, борясь с собой, чтобы не провожать Намгю глазами, потому что тот сам слишком увлечен своей сигаретой и, возможно, мыслями о чем-то, чего Дэхо не знает. Мы ведь еще увидимся?  Смска вылетает из-под пальцев машинально, как только он закрывает за собой дверь и сбрасывает сначала один ботинок, а потом второй, и плетется по узкому коридору к продавленному дивану. Ответ приходит через несколько минут, когда он раздевается, из-за чего Дэхо подходит к телефону, застряв в горловине своей футболки, как пленный в колодках, потому что интерес от пиликающих уведомлений сильнее, чем нужда завершать бытовые задачи. да приходи в субботу есть кое че тебе понравится Он натягивает футболку обратно и задумчиво смотрит в экран, а потом единственным кликом и свайпом отсылает свою геолокацию, на которую ответ приходит мгновенно: ? Это плохая идея, но он начинает звонок. Это плохая идея, потому что Дэхо знает, что если трубку поднимут, то он не сдержится и выпалит какую-нибудь ерунду, Намгю это скорее всего не понравится, и будет странно и неловко и... — Алло? — Алло, Намгю? — прерывается ход его мыслей сразу, словно кабель, передающий слова из мозга ко рту, перерезали ножницами. — Привет.  Дыхание на том конце перекатывается шипящей волной, следом раздается какой-то незаинтересованный звук наподобие щелчка колесика зажигалки.  — Чего это ты вдруг? — спрашивает он.  Так внезапно, наверное, слышать это. В смысле, для Намгю. Он, наверное, и не думал, что кто-то может захотеть видеть его снова и снова, звонить каждый божий день, ведь это так нелогично и неожиданно после того, как кормишь кого-то с рук, выхаживаешь, точно уязвленную скотину, и из всех медикаментов только твоя слюна оказывается реально целебной: разок облизнул — и нет уже никакого кровотечения на чужом сердце.  Дэхо чувствует, что отбывает наказание за что-то, чего не совершал, потому что не хочет верить в то, что это Намгю, а не он, — сущий дурак. Как можно настолько ничего не понимать? Он немного злится — на него и себя самого, но говорит:  — Я тебе скинул свой адрес.  Говорит: — Только приезжай, пожалуйста. Я скучаю.  А Намгю отвечает ему: — Дэхо, — и так тяжело вздыхает, что у него самого спирает дыхание, — нет. Мы же договаривались.