всё будет хорошо.

Прошёл месяц. Феликс перестал считать дни — они больше не отличались друг от друга. Утро, школа, туман в голове, ночь без сна. Всё слилось в одну длинную серую линию, где время измерялось не часами, а слабостью. Он стоял в ванной, держась за стену, потому что пол снова «поплыл». Это случалось всё чаще. Иногда казалось, что мир просто выключается на секунду — как будто кто-то щёлкает тумблером. Весы стояли там же, где и всегда. Феликс знал, что не должен. Знал, что смотреть — плохая идея. Но всё равно шагнул. Экран мигнул. 47.0 Он уставился на цифры, не сразу осознавая их смысл. Сердце билось неровно, слишком быстро. В груди было пусто, как странно, не было радости, была пустота и страх. Страх о том что он не справляется. При росте сто семьдесят это выглядело… неправильно. Даже он это понимал. Рёбра выступали, ключицы резали взгляд, запястья стали тонкими, почти ломкими. Одежда висела, как на чужом теле. — Вот и всё… — прошептал он, но не понял, что именно имел в виду. Есть он почти перестал. Яблоки — иногда. Кофе — часто. Это не было планом, не было системой. Просто так было легче. Не чувствовать. Заглушать слабость горечью и теплом в горле. Родители не заметили. Или не захотели заметить. — Ты опять ничего не ешь? — Да отстань ты от него, мне и так плохо! — Посмотри на свои оценки! Феликс проходил мимо, как тень. Он всё реже смотрел в зеркало, потому что отражение пугало. Он всё чаще ловил себя на том, что забывает, где находится. Иногда слова людей доходили до него с задержкой, будто через воду. В школе он стал почти невидимым. Одноклассники больше не издевались — им просто стало неинтересно. Учителя раздражались его рассеянностью, но списывали всё на «подростковый возраст». На физкультуру он идти не хотел. Форма казалась слишком открытой. Слишком честной. — Феликс, переодевайся быстрее, — бросил учитель. — Сегодня нормативы. Он натянул худи поверх футболки, надеясь, что это скроет хоть что-то. Руки дрожали, когда он завязывал шнурки. Сердце билось так, будто он уже бежал. Хван Хенджин стоял у стены и смотрел на него. Слишком внимательно. — Ты уверен, что тебе можно? — тихо спросил он. — Всё нормально, — автоматически ответил Феликс. Ничего не было нормально. Когда они начали разминку, тело Феликса сразу дало понять, что предел близко. В глазах темнело. Ноги подкашивались. Он дышал слишком часто, но воздуха всё равно не хватало. Во время наклонов худи приподнялось. Совсем немного. Но этого хватило. Хенджин замер. Он увидел острые рёбра, впалый живот, кожу, натянутую так, будто под ней почти ничего не осталось. Костлявое, болезненно худое тело, которое не должно было принадлежать шестнадцатилетнему подростку. — Феликс… — выдохнул он. Феликс выпрямился резко — слишком резко. Мир вспыхнул белым. Он успел сделать шаг. Потом ещё один. А потом пол рванулся ему навстречу. Последнее, что он услышал, — чей-то крик. Свой или чужой — он не знал. Сознание выключилось. Он пришёл в себя на холодном полу. В ушах звенело. Над ним склонились лица — размытые, испуганные. — Не трогайте его! — Учителя! — Он дышит? Хенджин стоял на коленях рядом, бледный, с дрожащими руками. — Феликс, — повторял он. — Феликс, смотри на меня. Феликс попытался сфокусироваться. Голова болела так, будто её сжимали изнутри. Тело было ватным, тяжёлым, чужим. — Я… — начал он, но голос сорвался. Учитель что-то говорил, кто-то звонил в медкабинет. Всё происходило слишком быстро и одновременно слишком далеко. Феликса усадили, укутали в куртку. Его трясло, хотя в зале было тепло. — Ты давно не ел? — спросил кто-то. Феликс промолчал. Хенджин сжал его руку. — Скажи им, — почти умоляюще прошептал он. — Пожалуйста. Феликс закрыл глаза. Он хотел сказать, что всё под контролем. Что он справляется. Что это не проблема. Но тело уже сказало за него. Слабость, обморок, холод, боль — всё это было громче любых слов. Когда его уводили из зала, он поймал взгляд Хенджина. В нём не было злости. Только страх. Настоящий, неподдельный. И Феликс вдруг понял: его больше не игнорируют. Но цена оказалась слишком высокой.