Когда падут небеса

Хотя я собиралась остаться до конца смены, шум таверны оказался слишком утомительным. Намыв горы посуды, я решила отправиться домой. Разговор с Бабель не выходил у меня из головы — мысль о возвращении в Академию запала в душу. В конце концов, кто мешает мне попробовать снова? Возможно, на этот раз я сумею побороть свою слабость, подавить страх и сделать шаг навстречу прошлому, которое я так поспешно оставила. Ночь уже опустилась на город. Бумажные фонарики, подвешенные вдоль улиц, отбрасывали мягкий свет, а пристань в этом мерцании выглядела особенно живописно. Я подошла к набережной, облокотилась о холодные деревянные перила и стала наблюдать за движением кораблей. Одни уходили в даль, исчезая за горизонтом, другие возвращались, нагруженные товарами. Рыболовные лодки и торговые суда мелькали, словно на сцене театра. Но среди них выделялось одно судно — массивный, величественный корабль, на борту которого красовался герб Снежной. Моё сердце сжалось. Я стиснула губы, надеясь, что на этом судне нет моего отца. Может, это просто дипломаты или торговые представители? И всё же тревожное предчувствие не отпускало. Ветер несёт солёный запах моря, шум прибоя убаюкивает. В такие моменты кажется, что океан зовёт. Стоя здесь, на краю суши, я в очередной раз задумалась: а что, если просто шагнуть вперёд? Навстречу воде, в её ледяные объятия…Потерпеть боль не является чем-то страшным, а вот жить с осознанием насущной реальности... Я тряхнула головой, пытаясь отогнать депрессивные мысли, и в этот момент заметила его. Отец. Всё-таки он здесь. Я уже было собиралась уйти, но он тоже меня увидел. И теперь шагал в мою сторону. Я осталась на месте, скрестив руки на груди и снова опершись о перила. Начинать разговор первой не хотелось. — Привет. Давно не виделись, — его голос прозвучал натянуто. Он протянул руки, собираясь обнять меня, но я выставила ладонь перед собой. — Давай без этого. Чего тебе? Он поправил галстук на военной форме — фирменный знак полководцев Снежной, тех, кто держит оборону против Бездны и прочих безумцев. — Почему ты так груба? — В его голосе мелькнуло раздражение. — Мы не виделись столько лет, а ты смеешь говорить со мной в таком тоне? Сказала бы хоть спасибо за то, что я приехал. Или ты совсем забыла, что я твой отец? Я едва сдержала смех. Не от веселья — от того, насколько нелепо и надменно это прозвучало. — Да? Думаешь, я должна была радоваться встрече с тобой? — В голосе скользнула насмешка. — В своей драгоценной Снежной… — я нарочно исказила голос, подчёркивая презрение, — ты живёшь себе в богатстве и довольстве, а я здесь вкалываю, не зная, будет ли у меня завтра хоть что-то на пропитание. Ты слишком высокого мнения о себе. Отец сжал кулаки. — И что ты вообще понимаешь?! — рявкнул он. — Может, пора уже научиться самостоятельности, а не жаловаться? Я не банк, чтобы постоянно давать тебе деньги! Я вскинула брови. — О, великий благодетель! — саркастически произнесла я. — Целых десять тысяч моры! Какая щедрость! Напомнить, кто тут собирался покупать себе новый особняк? Да и когда я в последний раз у тебя что-то просила? Если бы ты уделял мне хотя бы часть того внимания, что отдаёшь своим детям, мне бы вообще ничего от тебя не понадобилось. Мне уже хотелось уйти. Руки дрожали от злости, и в горле встал тугой комок. Я закурила трубку, чтобы унять раздражение, хотя знала — это не поможет. Некоторое время мы просто молчали. Видимо, ему больше нечего было сказать. Но тишина не продлилась долго — он снова завёл старую шарманку. — Если бы ты закончила Академию, я бы увёз тебя на работу в Снежную. Но, как всегда, ты поленилась и всё бросила. Я застыла, ошеломлённая его наглой прямолинейностью. Он прекрасно знал, почему я оставила учёбу — я писала ему об этом в письме. И что я получила в ответ? Лишь сухое: «Надо было обратиться к страже и сказать мне об этом раньше. Принял к сведению.» После этого — тишина. Никаких попыток помочь, ни слова поддержки, ни даже намёка на сочувствие. — Да, конечно, у меня ведь были силы продолжать учёбу после того, как меня изнасиловали, — холодно бросила я. Я не хотела произносить это вслух. Тем более при нём. Но он не оставил мне выбора. Хотя даже сейчас я знала — ему всё равно. Он всегда читал между строк, не вникая в суть. Я уже открыла рот, чтобы продолжить спор, но вдруг отец резко выпрямился и, прижав правый кулак к левой стороне груди, поклонился. — Ваше превосходительство. Я резко обернулась — и едва не лишилась дара речи. Позади нас стоял он. Дотторе. Тот самый доктор, что лечил меня. Но теперь на нём не было белого халата. Вместо него — длинное пальто с меховой отделкой, а под ним угадывалась рубашка, перетянутая ремнями портупеи. Сколько времени он здесь стоял? Сколько успел услышать? Опешив, я наконец взяла себя в руки и выдавила: — Здравствуйте. Прошу прощения за… увиденное, но мне пора. Короткая фраза, брошенная впопыхах, и я развернулась, не дав им времени ответить. Пусть недоумевают. Сейчас меня волновало другое — не сам факт встречи, а осознание того, что он услышал больше, чем следовало. Почему именно он оказался там? Мысли путались. Если бы я не испытывала стойкого отвращения к алкоголю, сейчас была бы не прочь напиться и забыться. Но сидеть дома тоже не хотелось. Я направилась к лесному озеру — единственному месту, где можно было подумать в тишине. Лес встретил меня приглушённым шелестом листвы. В воздухе стоял терпкий запах увлажнённой земли, а где-то среди ветвей перекликались разноцветные птицы. Лунный свет, скользя по зеркальной глади воды, создавал иллюзию другой реальности — той, где всё иначе, проще. Я опустилась на упавшее дерево, закрыла глаза и глубоко выдохнула. Неужели я действительно настолько жалкий, никчёмный человек, что не достойна ни тепла, ни понимания? В моменты полусна передо мной вновь и вновь разворачивались одни и те же картины — меня убивают, истязают, измываются надо мной. И каждый раз я принимала это как заслуженное наказание за грехи, которых не существовало. Они были лишь порождением моего изломанного разума, и я сама день за днём предавала себя мысленной казни. В последнее время тревожность снова начала накатывать. Только если раньше я могла её осознать, дать ей имя, то теперь она просто тенью преследовала меня повсюду, оставляя лишь смутные отголоски. Иногда мне казалось, что в какой-то момент моя психика просто сдастся, сломается, и я исчезну в этом мраке окончательно. Я знала: всё было бы иначе, будь рядом хоть кто-то, кто мог бы выдернуть меня из этой бездны. Но по какой-то причине даже те, с кем я говорила, не задерживались. Да и не было этих разговоров — в обыденной жизни я не позволяла себе показывать свои мысли. А может, просто никому не была интересна. "Всё наладится", "Нужно просто подождать", "Для счастья не нужен другой человек", "Просто не повезло, не те люди попадались", — говорили они. Но те, кто это произносил, никогда не жили в социальном одиночестве годами. Я нагнулась, подняла сухую ветку и начала бессмысленно выводить узоры на земле. Когда-то, перечитывая фолианты о Богах и Архонтах Тейвата, я создала в своём воображении образ спасителя. Несколько раз мне даже снился парень, которого я, казалось, сама же и придумала. Но во снах он был… другим. Не таким, каким я его рисовала. Как будто существовал где-то вне пределов моего сознания. Может, мне стоит уехать в Сумеру? Люди в Порт-Ормосе вызывали у меня лишь раздражение, да и перспектив здесь было мало. В Сумеру хотя бы ценили знания. А значит, там я могла бы найти своё место. Тем более я уже скопила немного денег. Я сняла сумку с плеча и достала оттуда блокнот, хотелось выплеснуть мысли: Возвращающие в прошлое отклики старых городов построенных на могилах еще более старых империй. Они приходят во снах в самых своих ужасных формах и одновременно до странности идеалистичных. Каждая мебель и каждый предмет интерьера на своем месте, так как это должно быть по замыслу некого человека. Стаи гончих псов бегут за людьми стоящими на пристани, в это же время в диком приступе транса производится насилие над человеком группой людей в одинаковых безликих одеждах. Музыка не смолкает. Или это шум человеческих голосов? Я вижу космос как вакуум своего разума и там же живет мой бог. Я задаюсь вопросом о том почему я не могу видеть глазами других и потом начинаю видеть. И смысл теряется. Потому что их мысли неотличимы от моих, это не зеркало. Это бесконечные двойники. Земное воплощение Руккхадеваты и Божественное воплощение Руккхадеваты. Являются ли они одним и тем же? Если отношение второй к первой разное. Знают ли они что они едины? Я утратила смысл, когда избавилась от мешающих факторов, и теперь понимаю: мои желания были лишь эгоистическими порывами. Или, возможно, причина глубже — во мне больше нет эмоций, которые могли бы воплотиться в желания? На ладонях Фанета парит неизвестный человек, он сотворил его или является его богом? В какой-то момент это становится одним и тем же. В чём суть приходящего гнозиса, если ни один из них я не могу использовать? Ни один бог и ни один демон из Бездны не дал мне того, чего я жажду… но чего же хотят они от меня? Я осознаю свою ошибку: я довела идеализацию до абсурда. Ни один древний фолиант не знает подобного идеализма, и я не понимаю, откуда он во мне. Даже когда во снах передо мной разворачиваются жестокие картины — уродливые поступки людей, бесконечные поля кладбищ — я не чувствую ни ужаса, ни равнодушия. Я просто не понимаю, чего от меня ждут. Я хочу увидеть идеал, но даже иллюзия, сотворённая моим собственным разумом, ускользает от меня. Наверное, моё сознание живёт отдельно от тела — отдельно от его желаний и страхов. В черных пещерах где-то глубоко в горах сидит Хранитель Памяти , по рукам ее льются осколки воспоминаний как капли падающие на землю и впитываемые ею. Я думаю о том, что умереть можно внезапно и так и не назвать имя своего бога, просто не успеть. Не успеть вовремя добиться нужного состояния покоя, а не боли или ужаса. Каждый день сливается в следующий, лица людей теряют индивидуальность, их голоса, одежда, жесты становятся неотличимыми. Я представляю себя под водой. Если бы я могла стать водой. Внутри меня зияет пустота, словно нечто важное было вырвано, а я, как ни стараюсь, не могу восполнить утраченное. Возможно ли иное состояние, если иного никогда не было? Я слушаю голоса людей и завидую их манере ведения диалога. Я пишу это все и на самом деле в моей голове нет мыслей. Я не знаю откуда вырастают буквы и что они хотят в итоге. Я знаю лишь то, что если когда-нибудь я войду в транс, то я увижу гончих собак, а под ними будут трупы людей. Или гончие собаки и являются теми людьми? Их остекленевшие глаза смотрят в мои, но я не нахожусь там, они видят лишь мой призрак, отпечаток, который смог попасть в то измерение. И это измерение – мое подсознание, а гончие псы – мой осколок. Я отложила перо и пробежалась взглядом по написанному. Чушь. Только я могла создать нечто столь надуманное. К чему вообще эти бесконечные сравнения с богами? Ночь окутала всё густым покрывалом, и даже лунный свет уже не спасал от темноты. Пора было возвращаться. Я шла, машинально пинала камешки, раздумывая над решением, которое давно зрело внутри. Завтра я уеду в Сумеру. На работе и без меня справятся — свою часть я уже выполнила. А там… Пока буду искать новое место, смогу зарабатывать переводами книг. На еду хватит. А большего мне и не нужно. Зайдя домой, я сразу принялась за сборы. Тетради с конспектами прошлых курсов, книги, одежда, мелкие, но важные вещи — всё заняло свои места в сумке. Мысли о жилье меня не тревожили — Академия предоставляла общежитие, и это было ещё одним аргументом в пользу моего решения. Несмотря на недавние события, внутри росло странное воодушевление. Всё, что произошло, казалось уже незначительным. Вряд ли я снова пересекусь с Дотторе… хотя его появление и особенно поклон отца всё ещё не давали мне покоя. Собрав вещи и сменив повязки на животе, я наконец была готова к отъезду. Осталось только выспаться. Утро встретило меня прохладой. В суете сборов я едва не забыла форму Академии. Быстро накинув куртку, зашнуровав ботинки и стянув волосы в высокий хвост, я оглядела себя — всё было на месте. На улице царила предрассветная тишина. Добравшись до повозок, отправляющихся в Сумеру с торговцами, я быстро договорилась с извозчиком, и мы отправились в путь. Всё напоминало мою недавнюю дорогу в больницу — те же пейзажи, тот же гул колёс, тот же долгий переход. К вечеру мы наконец добрались. Оставалась ещё одна формальность — визит в Академию. Мне предстояло сдать документы и выдержать вопросительные взгляды приёмной комиссии из-за моих вечных отчислений. Я уже знала, какие вопросы последуют, но чувство стыда давно уступило место решимости. Лучше так, чем никак. День прошёл в рутине, полной деловых хлопот — оформление документов, заселение в общежитие. Мне повезло: комнату я получила отдельную. Большинство студентов Академии происходили из богатых семей и предпочитали частные апартаменты, так что места в общежитии оставались практически пустыми. На следующее утро я облачилась в академическую форму. Жёстких требований к одежде не было — достаточно было сохранить официальные цвета, а детали позволялось изменять по своему вкусу. Я воспользовалась этим. Моя юбка элегантно облегала бёдра, струясь вниз мягкими складками, словно хвост русалки. Разрез едва заметно открывал ноги, намекая, но не демонстрируя. Сверху — простая белая блузка с длинными рукавами. Её вырез подчёркивал ключицы, но не выходил за рамки дозволенного. Бросив взгляд на астрономические часы на стене, я только сейчас осознала: я опаздываю. Быстро собрав всё необходимое в сумку, я поспешила в аудиторию. Добежав до дверей, сделала паузу, чтобы перевести дух и хоть немного привести себя в порядок.

***

Его голос, строгий и холодный, разносился по аудитории, отзываясь эхом от каменных стен. Он мерил помещение шагами, держа спину прямо, а руки – за спиной. — Хочу сразу предупредить: если кто-то попытается списать у соседа, можете заранее попрощаться с моим курсом. Впрочем, учитывая уровень интеллекта большинства студентов Академии, едва ли вы поймёте это, пока я не продемонстрирую всё наглядно. Надейтесь, что до этого не дойдёт. Он сделал паузу, позволяя словам утонуть в напряжённой тишине. — Я ознакомился с вашими прошлыми работами, написанными под руководством Алама. Должен признаться, что лучшим применением для них оказался камин в холле. По аудитории прокатился недовольный ропот. Дотторе резко ударил каблуком по мраморному полу — и шум моментально стих. — Правило второе. На моих лекциях я не желаю слышать ни звука. Итак, учитывая вышесказанное, каждый из вас получит индивидуальную тему по истории Сумеру. Вы будете исправлять свои работы до тех пор, пока меня не устроит результат, и сроки меня не волнуют. Опоздавшие к сдаче проекта сдадут отчёт деканату, а не мне. Раздался стук в дверь. — Войдите. Я приоткрыла её и замерла на пороге. Последнее, кого я ожидала увидеть, был Дотторе. Кажется, это удивило и его самого, потому что в классе воцарилась напряжённая тишина. Никто не осмелился произнести ни слова — страх разозлить его был слишком велик. — Долго будете там стоять? Садитесь. Кто опоздает в следующий раз, может не приходить вовсе. Он откашлялся в кулак и развернул какие-то бумаги. — Раз уж вы всё равно потревожили наш урок, раздайте темы для проекта. Я нервно кивнула и спустилась по лестнице к его столу. Мысли в голове спутались. Что он здесь делает? Сколько у него вообще профессий, если он и в больнице врач, и в Академии преподаёт? Он перелистнул несколько страниц, а затем передал мне записи. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись — его кожа была холодной, как всегда. Я вздрогнула, но выбора не было — пришлось взять документы и начать раздавать темы однокурсникам. Дотторе же подробно объяснял каждую из них, не терпя ни малейшего шума. Тем оказалось около сорока — ровно по количеству студентов на потоке. К тому моменту, когда лекция закончилась, я собрала тетради в сумку и направилась к выходу. Но стоило мне оказаться рядом с дверью, как позади раздался голос: — Вы, закройте дверь и подойдите. Я замерла, чувствуя, как на меня оборачиваются сочувствующие взгляды. Кто-то хлопнул меня по плечу и пробормотал: — Сочувствую. Я не знала, чего ожидать, но подчинилась. Дверь закрылась, отрезая меня от остальных. Я шагнула ближе и присела на стол парты, оказавшись напротив Дотторе. Только теперь я уловила его запах — терпкое, выдержанное виски, смешанное с чем-то железным и отстранённым. Внизу пробивались нотки мяты — острые, как иглы, столь же неожиданные и резкие, как его характер. Я подняла на него взгляд. Он возвышался надо мной, выше на две головы, а маска лишь придавала ему ещё больше внушительности. Возможно, у него действительно был какой-то высокий титул. Я колебалась, не зная, как к нему обратиться. Видела его в слишком разных ролях, чтобы угадать. Наконец, неуверенно произнесла: — Господин? Вы что-то хотели? В душе я молила Архонтов, чтобы он не вспомнил о том случае на пристани. Его глаза, видимые из прорези маски, сузились. — Называйте меня профессор Иль Дотторе. Он медленно скользнул взглядом сверху вниз, задержавшись на моём животе. Чёрт. Он помнил. Словно прочитав мои мысли, он шагнул ближе. Я уже сидела на парте, двигаться было некуда, и всё же от его приближения мне казалось, что пространство сжимается. Когда он оказался вплотную, его тень накрыла меня с головой. Он нагнулся к самому уху, и я ощутила его дыхание — тёплое, хотя в моём сознании он всегда был воплощением холода. — Надеюсь, вы никому не расскажете о том, что видели меня на пристани, — его голос был низким, спокойным, но от него по коже пробежали мурашки. Я сжала пальцы в кулак, осознавая, что задержала дыхание. Опомнившись, дрожащим голосом прошептала: — Да…Да, хорошо, но… Дотторе выпрямился, и на его губах появилась зловещая ухмылка, которая не предвещала ничего хорошего. — Идите. Я почувствовала, как ко мне возвращается воздух. Поклонившись, поспешила прочь из аудитории. Только когда я уже минут десять брела по улице, до меня дошло, что вообще произошло. Всё это казалось чем-то нереальным. Я встряхнула волосы ладонью и обречённо вздохнула. Теперь мне, похоже, предстояло ночевать в библиотеке. Но больше всего меня тревожил вопрос: почему его так волновало, что я видела его в рабочей форме? Казалось, это мне стоило бы беспокоиться — ведь тогда я вела себя далеко не лучшим образом. Я уже направлялась в общежитие, когда внезапно вспомнила: дневник с записями мыслей и наблюдений остался в аудитории. Остановившись, я хлопнула себя по лбу, досадуя на собственную забывчивость. Развернувшись, поспешила обратно, надеясь, что Дотторе уже ушёл — встречаться с ним снова было бы крайне неловко. На улице сгущались сумерки. Я уже тянулась к двери, когда та внезапно распахнулась, и навстречу мне вышел… доктор. Вернее, профессор. Столкновение было неизбежным — я потеряла равновесие и упала. На долю секунды мелькнула абсурдная мысль, что он поймает меня, но, конечно же, этого не случилось. — Чёрт… — прошипела я, скривившись от боли. Инстинктивно потянулась к животу и, опустив взгляд, заметила на ткани юбки тёмное пятно. Кровь. Швы разошлись. Дотторе смотрел на меня сверху вниз, не выказывая ни капли сочувствия. — И почему, когда мы встречаемся, вам вечно требуется моя помощь? — с раздражённой надменностью протянул он. — Вставайте. В его руках я заметила знакомую тёмную обложку. Мой дневник. — Извините… Госп… Профессор Дотторе, это моё, — я указала на дневник пальцем. Он замер, и я снова врезалась в него. В этот раз, к счастью, устояла на ногах, но не без потерь — нос ощутимо заныл от удара. — Почему вы такой… твёрдый? У вас под одеждой броня? — пробормотала я, потирая переносицу. Дотторе, разумеется, не удостоил этот комментарий ответом. — Отдам, когда посчитаю нужным, — бросил он и ускорил шаг. Пришлось идти следом, хотя по-настоящему я хотела лишь вернуть свой дневник и скрыться. — Но… профессор… — начала я, однако он резко оборвал: — Замолчите уже. Итак, весь день слушаю идиотское жужжание студентов. Приоткрыв дверь лазарета, он жестом приказал войти. Папки — в том числе мой дневник — оказались на столе. — Ложитесь на кушетку, — последовал безапелляционный приказ. Он снял белые тканевые перчатки и натянул медицинские, его движения были размеренными, отточенными. Я прилегла на кушетку, не зная, чего ожидать. — Ну? Мне за вас всё делать? Показывайте шов, — раздражённо бросил он. Я вздрогнула, затем, нехотя расстегнув молнию на юбке, чуть спустила её вниз, приподняв рубашку. Ткань рубашки пропиталась кровью, поскольку была заправлена внутрь. Дотторе взял спиртовую салфетку и без лишних церемоний снял повязки. Когда он начал обрабатывать рану, я с трудом сдерживала дрожь, тело невольно вздрагивало от каждого прикосновения. — Швы придётся наложить заново, — констатировал он, и на его лице мелькнула хищная усмешка. — Здесь не больница, анестезии нет, так что готовьтесь к боли. Я отвела взгляд, не желая видеть, во что превратился мой живот и тем самым пропустила выражение его лица. Возможно, я преувеличивала, но ощущение было не из приятных. — Может, есть другой выход? — с надеждой спросила я. Он не удостоил меня ответом, вместо этого достал иглу, ножницы и нитки. — Я сомневаюсь, что вы будете сидеть смирно. Вытяните руки. Мое лицо приняло выражение озадаченности, но я подчинилась — ему невозможно было возражать. Даже если бы я попробовала, вряд ли это изменило бы его решение. Он разорвал марлю и крепко связал мне запястья. Достаточно туго, чтобы я не смогла развязаться сама. Со стороны это, наверное, выглядело странно… даже неправильно. — Я же просил снять всё нормально. Как, по-вашему, я должен обрабатывать шов, чтобы не занести инфекцию? С этими словами он начал расстёгивать пуговицы на моей рубашке, делая это резко, без тени удовольствия. Было очевидно, что его интересовал не процесс раздевания, а скорее возможность быстрее взяться за иглу. Сняв юбку, он просто бросил её на пол — мог бы хотя бы аккуратно положить. Я не могла сказать ни слова, чувствуя, как жар заливает лицо. Инстинктивно прикрыла его руками, не желая, чтобы он видел моё смущение. Даже если бы на его месте была девушка, я всё равно чувствовала бы себя некомфортно. Ситуация выглядела слишком неуместно. И тут я почувствовала колющую боль. Острая, невыносимая боль пронзила низ живота. Я резко выгнулась, но его правая рука молниеносно надавила мне на солнечное сплетение, прижимая обратно к кушетке. Как он мог одновременно держать меня и накладывать швы? У меня не было слез, но я крепко сжала челюсть в попытках это вытерпеть. Моё дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась. Связанные запястья бессознательно сжали его руку — словно если я не коснусь его, то невольно попытаюсь отдёрнуть руку накладывающую на меня шов. Он ощущал это. И, кажется, ему это нравилось. Каждое его движение было нарочито медленным, растянутым, словно он играл, смакуя процесс. Когда он наконец закончил, меня охватил жар, а сознание расплывалось, словно тёмная акварель на мокрой бумаге. Я всё ещё держала его за руку — крепко, будто это был единственный якорь в реальности. — У вас фетиш — всех за руки хватать? — лениво поинтересовался он, бесстрастно отдёргивая ладонь. Я промолчала. — Конечно, не ожидал, что вы настолько терпимы к боли, — добавил он, разрывая марлю на моих запястьях одним резким движением. Отработанные инструменты и окровавленные салфетки бесшумно исчезли в мусорной корзине. Не удостоив меня больше ни взглядом, ни словом, он просто ушёл, оставив меня лежать в пустом лазарете. Когда волны боли наконец схлынули, я медленно привела себя в порядок, натянула испачканную одежду и направилась в общежитие. Придётся замачивать вещи, чтобы вывести кровь… Странная была ситуация. Дневник он так и не вернул. Я прислонилась к стене у кровати, задумчиво перебирая возможные способы выманить у него мои записи. Что, если он их уже прочитал? Что он подумает, если увидит там всё, что было написано? Ведь страницы дневника были испещрены моими жалобами, тихими мольбами о помощи, невысказанной яростью… и собственноручно сочинёнными молитвами к Богам и Архонтам. Я вспомнила его руки, касавшиеся моего тела, пока он накладывал швы. Его пальцы, твёрдо прижимающие меня к кушетке. Это не могло ничем хорошим закончиться. И я отчётливо это ощущала.

***

Дотторе

Они стояли на лестнице, не зная, что я наблюдаю. Отец и дочь. Нити, которые давно разошлись и теперь сплетаются в узел из гнева, обиды и неумелой попытки контролировать друг друга. Я не вмешивался. Я смотрел. Прятался в полутени, как всегда. Наблюдение — мой дом. Там я ощущаю власть. Полную. Бескровную. Без следов. И всё же в этот раз что-то сдвинулось. Что-то дрогнуло. Он был предсказуем, этот полководец. Даже интонации, даже движение подбородка — по уставу. Самка рода, стоящая перед ним, была совсем иной. Порванная, но несломленная. Идущая сквозь собственную травму как скальпель сквозь волокно. Аллия. Сколько времени прошло, когда я впервые увидел её под лампой в отделении? Когда глаза — наполовину закрытые, пальцы связаны, дыхание сбивается от страха? Она тогда едва держалась, как рана, прикрытая кожей. А теперь — она говорит. Возражает. Угрожает. Нервничает. И всё это перед ним. Перед тем, кто, по идее, должен был быть её якорем в этом мире. Он хотел обнять её. Она оттолкнула. Он повысил голос. Она смеялась. Он сжал кулаки. Она закурила. Диалог обнажал пласт за пластом. Обвинения, недоверие, отречение. Обычная сцена. Но в ней было зерно… неустранимого. Это был не просто конфликт — это была вскрытая суть их родства: биологическая близость без эмоционального контакта. Как пересаженные органы, не прижившиеся в новом теле. Потом — признание. Резкое. Как хирургический надрез. «Да, конечно, у меня ведь были силы продолжать учёбу после того, как меня изнасиловали». Я слышал. И не моргнул. Не из жестокости. Из дисциплины. Из необходимости сохранить прозрачность восприятия. Эмоции — это шум. А я работаю с чистыми данными. И всё же внутри — нечто мигнуло. Не мысль. Не сожаление. Не гнев. Просто… сбой. Как в аппарате, который внезапно ловит нестандартный импульс и, пусть на долю секунды, сбивается с цикла. Она замолчала. Готова была уйти. И именно в этот момент он — отец — заметил меня. Резко выпрямился, вытянулся, поклонился: — Ваше превосходительство. Голос дрожал. Она обернулась. Её взгляд упал на меня. Сначала удивление. Потом напряжение. Паника. Попытка собрать себя заново. — Здравствуйте. Прошу прощения за… увиденное, но мне пора, — быстро бросила она и развернулась, уходя. Уходила поспешно, не дав мне времени ответить. Почти бегство. Почти срыв. Но не из-за страха — из-за того, что я видел. Я не сказал ни слова. Не пошёл за ней. Не вызвал. Я остался стоять там, где был, под навесом архитектуры и молчания. Выходя из аудитории, я почти миновал дверь, когда она появилась. Разумеется, кто же ещё. Маленькая катастрофа в юбке и с вечно потерянным взглядом. Глупо. Я слышал её шаги заранее. Мог бы остановиться. Отойти в сторону. Не делать это преднамеренно. Но не сделал. Не захотел. Столкновение было точным, почти математически выверенным. Её тело — лёгкое, как у всех измотанных голодом и тревогой студентов — мягко ударилось о меня и отлетело, не удержав равновесие. Она упала. И снова посмотрела на меня, как на последнего ублюдка. Хотя, честно говоря, я этим даже немного горжусь. — И почему, когда мы встречаемся, вам вечно требуется моя помощь? — сказал я с самым нейтральным раздражением, какое только можно воспроизвести после двенадцати часов общения с человеческим сбродом. Я посмотрел вниз. Кровь. Ну конечно. Кто-то, видимо, решил, что раны заживают по щелчку пальцев. Я не протянул руки. Не из жестокости. Из принципа. Контакт — акт выбора. Я не выбирал. В руках у меня оказался её дневник. Не специально — просто остался после лекции. Листал. Любопытства ради. Всё же приятно видеть, что у кого-то ещё есть мысли, пусть и не всегда стройные. — Извините… профессор, это моё, — указала она пальцем. Ах да. Очевидно. Я не стал отдавать. — Отдам, когда посчитаю нужным. - голос мой резок и надменен, но в нём звучит нечто большее — почти вызов, почти признание её слабости как слабости, притягательной и опасной. Это был момент театра. Она врезалась в меня снова. Боже, сколько раз за день в меня можно врезаться? Уже не упала, но больно ударилась носом. — Почему вы такой твёрдый?.. — пробормотала она. Я сдержался, чтобы не сказать: «Комплименты после уколов, пожалуйста». На это я лишь ускорил шаг и буркнул: — Замолчите уже. Итак, весь день слушаю идиотское жужжание студентов. Лазарет. Чистое помещение. Минимум шума, максимум контроля. Я открыл дверь, не оглядываясь, но чувствовал, как она стоит позади, колеблясь. — Входите, — приказал. Я разбрасываю папки на стол, среди них — её дневник, словно символ её уязвимости и моего господства. Она легла, и я отметил, как сдержанно она дышит. Молодец. Кто-то хотя бы притворяется храбрецом. — Шов, — сказал я. — Вы же не ожидали, что я буду уговаривать? Она показала рану. Снимаю повязки — рана живая, дышит болью и кровью. Мои пальцы касаются её кожи, и в этом прикосновении — тончайшая грань между наукой и чем-то гораздо более тёмным, запретным. — Придётся заново. Без анестезии, — сообщил я. — Надеюсь, у вас высокий болевой порог. Она отвернулась. Правильно. Это не её дело — видеть то, что вижу я. — Может, есть другой выход? — спросила. — Я сомневаюсь, что вы будете сидеть смирно. Вытяните руки. Она вытянула руки. Послушная. Ну конечно. Все такие, когда речь идёт о боли. Я связал запястья марлей. Рубашка и юбка — прочь. Начал зашивать. Она дёрнулась — естественно. Я прижал её локтем, точно. Давление на солнечное сплетение — быстро возвращает человека к мысли, что страдать можно лежа. Она вцепилась в мою руку. Сильно. Я взглянул. Как интересно. Связанные руки, кровь, дыхание сбито — почти эротическая картина… если бы я не был я. Я продолжал шить. Медленно. Чтобы хорошо. Чтобы она всё чувствовала. Чтобы помнила. Когда закончил, её ладонь всё ещё держалась за мою. Трепетно. Даже трогательно. — У вас фетиш — всех за руки хватать? — спросил я. Она промолчала. Хорошо. Хоть кто-то понимает, когда лучше молчать.