Когда падут небеса

По сравнению с Дотторе, Аллия напоминала котёнка — и это рождало в нём странное, почти противоречивое чувство. Видя её перед операцией и во время нее, наблюдая, как она тянет свои руки к его рукам, он невольно подумал: стоит только прикоснуться к ней — и она сломается. Он даже ожидал этого, накладывая швы в тишине лазарета. Его внутренняя, извращённая тяга к чужим страданиям жаждала получить свою дань — стоило лишь услышать вскрик, рыдание, мольбу. Но вместо этого он ощутил, как её пальцы сжимают его запястье. Почувствовал её прерывистое дыхание. Отрицать было бессмысленно — его это, безусловно, привлекало. В конце концов, он оставался мужчиной, пусть и с изощрёнными причудами разума, которые скорее напоминали гигантских чудовищ, нежели безобидных тараканов. Его двойники — бесчисленные отражения личности, тени, затерянные в лабиринтах подсознания — жили своей жизнью. Некоторые из них даже позволяли себе роскошь чувств, но Дотторе заботила лишь их эффективность. Всё остальное — несущественно. Связи? Их исход был предрешён. Свидетели исчезали. Никто не должен был видеть, а тем более знать Иль Дотторе за пределами его официальной деятельности. Неужели он с возрастом стал слишком низко судить о людях? Или просто наткнулся на редкий экземпляр? Когда в аудитории он наклонился ближе, чтобы прошептать ей приказ, его обоняние уловило тонкий аромат — терпкая вишня и пряные пачули. Он не ожидал этого. Контраст с собственным, стерильным запахом лабораторий, был почти раздражающим. И в то же время... на мгновение ему захотелось задержаться, вдохнуть глубже, позволить себе склониться ниже, почувствовать теплоту её кожи под губами. Но он умел держать себя в руках. Когда она ушла, он тоже направился к выходу, но взгляд зацепился за чёрный блокнот, оставленный на парте. Ему было совершенно чуждо чувство такта, поэтому, не раздумывая, он взял его и раскрыл. Страница за страницей, всё глубже погружаясь в написанное, он обнаруживал перед собой чужую исповедь: "…Я грязна, и я это знаю. Достойна ли я тебя?" "Если бы у меня был наставник, совершила бы я все эти ошибки?" "…Словно это и есть моё наказание, моя личная мука, мой ад. Это зависть? Или осознание того, насколько я некрасива по сравнению с другими? Насколько недостойна их любви?" "…А есть ли вообще кто-то рядом? Мне кажется, они давно ушли, потому что меня изнасиловали. Кто захочет быть рядом с осквернённой душой? Даже во снах меня никто не обнимает, боясь запачкаться моей гнилой сутью…" Он перелистывал страницы, стоя в пустой аудитории, и чем дальше углублялся в записи, тем сильнее внутри него зарождалось странное, смутное чувство. Нет, это не было любовью. И даже не жалостью. Скорее, это было нечто изощрённое — смесь сочувствия и извращённого желания воспользоваться слабостью, искусно манипулируя чужой болью. Устраиваться в Академию он не планировал. Последнее, чего ему хотелось, — тратить время на взаимодействие с теми, кто уступает ему по интеллекту и статусу. Но когда в очередной раз он воспользовался своим положением знаменитого доктора Тейвата (чем, по сути, был обязан Панталоне), чтобы получить контроль над хирургическим отделением в Сумеру, его целью было вовсе не врачебное поприще. Это лишь удобный способ распоряжаться ненужными экземплярами, срок хранения которых истёк, а их органы — переправлять в его центральную лабораторию в Снежной. Именно тогда он получил письмо от Пьеро.

Мой дорогой друг,

Я знаю, что твоё желание изучать и пытать превосходит все наши с коллегами вместе взятые. Ты изворачиваешься, выстраивая хитроумные схемы, которые, пожалуй, способен разгадать только Панталоне. Но Наше Величество желает, чтобы ты отправился в Академию и занялся вербовкой наиболее выдающихся умов в ряды Фатуи. Борьба с Орденом Бездны забирает даже самых изворотливых.

Надеюсь, твоё путешествие не затянется настолько, чтобы мне пришлось напомнить Панталоне о прекращении финансирования одного из твоих проектов в Снежной.

Буду признателен, если ты отправишь дипломатическим кораблём артефакты, найденные в Пустыне Колоннад, для дальнейшего изучения.

— Пьеро

В полумраке врачебного кабинета его взгляд стремительно пробежал по строкам. Он щёлкнул языком, смял письмо и бросил в пламя камина. Желание Пьеро контролировать его нередко становилось источником головной боли. Эти ограничения мешали работе, раздражали. Конечно, Дотторе мог бы самостоятельно добывать средства для содержания своих лабораторий, подчинённых, исследований… Но стоило ли оно того, если в его распоряжении уже есть те, кого можно использовать? В тот день он находился на пристани, встречаясь с дипломатами из Снежной. Вопросы переправки артефактов требовали обсуждения, и переговоры шли своим чередом, пока его внимание не привлек неожиданный инцидент — появление Аллии. Дотторе не любил случайности. Сам факт того, что кто-то, кто знает его в лицо, мог увидеть его в окружении представителей Фатуи, вызывал раздражение. Разумеется, его принадлежность к организации не была тайной для государственных лиц, но простые жители зачастую даже на десятую долю не понимали, что происходит в их собственной стране. Мысль о том, что свидетеля стоило бы устранить, закралась мгновенно — но прежде, чем он успел придумать способ, её отец поспешил вмешаться. С глубоким поклоном дворянин приветствовал Второго Предвестника и, извинился за поведение дочери. Это вызвало у него усмешку. Политические интриги были уделом Панталоне, а значит, он мог передать ему эту новость в обмен на какой-нибудь интересный образец… или финансирование своих проектов. Не удостоив очередного служащего даже взгляда — его статус он вспомнил лишь благодаря Аллии, — Дотторе покинул пристань. Однако встреча оказалась не такой уж бесполезной. Если отец Аллии — дворянин Снежной, значит, при должной сноровке можно заполучить его земли. А это, в свою очередь, откроет возможность расширить сеть подземных лабораторий. По мере того, как он приближался к докам, на его лице расцветала загадочная улыбка. Лишь Архонты ведали, что она значила. Да хранит Пьеро терпение! Ведь вновь ему придётся разбираться с последствиями игр Доктора. Одно дело — гасить вопросы служб безопасности о пропавших людях, совсем другое — рисковать территориальной стабильностью и благородными родами. В таких вопросах он вряд ли станет терпеть змеиный язык Дотторе, иначе однажды вся система управления Снежной может дать трещину. Но кто знает, к чему приведут мысли, только начинающие прорастать в уме Доктора? Проекты, которые Дотторе поручил студентам, были намеренно сложными — их полноценное раскрытие требовало доступа к закрытым знаниям и редким книгам. Впрочем, он не питал особых надежд на то, что хоть один из его подопечных проявит уровень дедукции, достойный вступления в Фатуи. В лучшем случае — сгодятся разве что в качестве пушечного мяса. По крайней мере, так он считал, пока, откинувшись в кресле и закинув ногу на ногу, лениво перелистывал дневник Аллии. Казавшееся безобидным занятие внезапно обернулось открытием, заставившим его оторваться от страниц и даже сменить расслабленную позу. На нескольких страницах он обнаружил это:

Слух прошёлся, что давнешне

Нашим краем заведовали Древнейшие

Их число было второе неприкосновенное

Известное отрокам нашего столетия,

И голубой небосвод тому свидетель, что искали они Божественное

Дабы передать Тому Заречье

Знание, что не может попасть в руки беспечные

Не может быть. Обычный человек, пусть даже из дворянской семьи Снежной, не может обладать столь закрытыми знаниями. Подобные истины доступны лишь тем, кто стоит на уровне Трёх Предвестников, но никак не юной девушке. Дотторе скорее поверил бы в то, что Капитано неожиданно выдал этот бессвязный набор слов, нежели в то, что нашёл это в блокноте ничем не примечательной студентки. Однако чем глубже он погружался в записи, тем больше вопросов рождалось в его сознании. С каждым новым прочитанным отрывком интерес к её персоне разрастался, словно змея, свивающая кольца вокруг добычи.

Боги, не имеющие власти над тобой обращаются к Нему в поисках ответа

Властитель неба (и ошибочно его имя данное презренными людьми) и Астарот твои истинные первопредки с нулевого начала времен

Ошибочно предполагать, что беспорядочный хаос и небытие вмещают в себя пустоту, и ничего не имеют внутри себя

Они ошибаются

Ты знаешь ответ

Фанет, Фанет, Фанет, произнеси же его имя десятки, десятки тысяч раз

Властители мира, древние и никому не известные боги

кто же они?

Доступ без разрешения и закрытое видение лишь приближает тебя к ответу.

Они допустили самую большую ошибку

Падение той цивилизации наших рук дело

Ты знаешь это

Спросишь меня, что делать тебе сейчас?

Найди те Врата, что покинули другие и не осознали их ценность Девяносто летописей плетёт Селестия, и когда они соединятся в единое, их слова породят тебя… и мир людей..

Кто ты? Участь полученная при рождении. Будет ли она одинакова или постоянно меняться? Кто будет подле тебя, а кто будет твоим врагом «То, что изречено» и «То, что суждено»

Уподобишься ли ты Дракону, что срезают одну голову, а появляются две.

Хранящий тайны, тот кто изменит сущее, тот кто раскроет суть хаоса и погибнет во тьме, и вновь возродится словно чёрное пламя, что станет предвестником конца и последний кто увидит конец мира.

И не будешь ты больше человеком, станешь ты большим чем человек – Божеством, что выше сущего

И явится к тебе Он.

Словно тень и пустота, что ждала тебя столетия и свершится правосудие над богами, что уподобились людям и погрязли в мировом омуте тщеславия и алчности.

И поглотят вороны небо и прозвучит последняя мелодия ведомая

забытыми богами

Иллюзия спадет с глаз людей

И проснутся они от вечного сна.

Шрамы твои станут мечом твоим и преобразят они тебя

Человек без лица, человек без души, оболочка без тела – настоящее подобие Божества

Праведники станут лжецами, лжецы станут праведниками

Дотторе перечитывал строчки снова и снова, его разум отказывался принимать очевидное. Он с силой захлопнул дневник — хотя изначально и не собирался оставлять его себе. Скорее, ему хотелось понаблюдать за тем, как она будет умолять вернуть его, наслаждаться каждым мгновением её растерянности, а потом… возможно, в конце концов, вернуть. Но теперь ситуация изменилась. После того, что он обнаружил, он не имел права просто так отпустить её. Он должен был выяснить, откуда ей известны эти сведения, кто передал ей знания, о которых даже в посвящённых кругах не осмеливаются говорить вслух - потому что это может повлиять на весь Тейват. Дотторе поднялся и уверенной походкой направился в секретариат Академии. Формально — с просьбой, по сути же — с требованием внести изменения в расписание его потока, добавив больше лекций по Истории Сумеру. Кто осмелится возразить? Даже с его статусом отчисленного студента никто не ставил под сомнение глубину его знаний и остроту ума. Руководство Академии, осознавая шаткость отношений с Нахидой, предпочло не накалять обстановку. Они согласились предоставить ему временный пост профессора — пусть лучше Дотторе ведёт занятия, чем позволять Фатуи беспрепятственно вплетать своих шпионов в их академическую идиллию. Вернувшись в свой кабинет после визита в секретариат, Дотторе заметил на внутренней стороне запястья алые капли. Даже сквозь медицинские перчатки кровь сумела оставить свой след. Сам он к этому был безразличен, но ненужные вопросы могли возникнуть. Все знали о его жестокости, но истинная степень его склонности к насилию, крови и беспощадным медицинским экспериментам оставалась тайной, известной лишь в узких кругах Предвестников. Опыт и безупречное чутьё позволяли ему, едва коснувшись языка, определять состав ядов или даже группу крови. Ведомый извращённым интересом, он медленно, смакуя, слизнул кровь с запястья — с той неторопливостью, что присуща либо вампиру, либо зверю, давно истосковавшемуся по добыче. Лёгкий привкус железа и соли щекотал рецепторы, оставляя на губах сладковатый привкус запретного знания. Он опёрся на стол одной рукой и перевёл дыхание. Третья отрицательная. Достаточно редкая для Тейвата, но не столь исключительная, как четвёртая. Внизу запульсировало. Он запрокинул голову, глубоко вдохнул и медленно стянул маску. Нужно было взять себя в руки. Красные следы, что ещё оставались на коже, раздражали, будоражили, напоминали о том, что он не мог себе позволить. Душ. Да, душ поможет. Иначе подавленные импульсы прорвутся наружу, а у него не было ни времени, ни желания усмирять собственную натуру. Проводить часы, расчленяя бесполезные тела ради отвлечения, не входило в его планы. Пока что. Горячие потоки воды стекали по телу, обрисовывая рельеф мышц, омывая старые и новые шрамы. Дотторе упёрся ладонями в стену, позволив каплям вымыть остатки крови, но привкус на языке не исчезал. Напротив, он словно запечатлелся в памяти, оставляя едва уловимую тень удовольствия. Два противоречивых оттенка железа, смешавшиеся в странной гармонии, словно два разных следа в одном теле. Мысли ускользали дальше, глубже, скользили в научные выкладки, в возможности, в расчёты. Сколько анализов потребовалось бы, чтобы понять, почему её кровь имела столь сложный вкус? Скольких экспериментов? Исследовать её тело… после того, как… Он заставил себя замолчать. В голове — хаос. Вентиль крана захрипел, перекрывая поток воды. Дотторе вышел из душевой, накинул полотенце на плечи, позволив каплям стекать по коже, изрезанной шрамами — следами его экспериментов над собственным телом. В свете свечей он мог бы показаться просто мужчиной с хорошим телосложением, если бы они знали правду, то никто бы не захотел встретиться с ним лицом к лицу, ведь недостаточно интеллекта, он так же должен оправдывать своё нахождение в статусе Второго Предвестника боевыми навыками и физической подготовкой. Через внутренние каналы терминала Акаши он передал приказ: один из его двойников, известный как Гамма, должен был добыть информацию о Мюлехлер Аллии Демуа. Вряд ли это заняло бы больше недели — среди его воплощений именно Гамма отличался педантичностью и безупречной исполнительностью в подобных делах. Трудно было назвать эти внутренние каналы по-настоящему закрытыми — информация, циркулирующая в Акаши, с легкостью могла попасть в поле зрения Нахиды. Но его это мало беспокоило. Главное — скорость. Вряд ли ей будет интересно, кого он разыскивает на этот раз. Если уж Доктор обращал внимание на кого-то, то не выпускал из когтей, пока не вытягивал всю возможную информацию. Интриги он плел искусно, но без особого рвения — не так, как Панталоне, чья страсть к деньгам, женщинам и чужим землям, богатыми рудниками, была неутолимой. Возможно, стоило перенять у него несколько методов? Дотторе скользнул взглядом по полотенцу, всё ещё небрежно закреплённому на его бёдрах. Одеваться можно было и позже — сначала следовало написать письмо Панталоне. Его интересовало, что тот знает о графстве Аллии. Даже если Гамма вскоре добудет сведения, связи Первого Предвестника среди аристократии были куда шире, чем у него самого. Двойники, как и оригинал, не отличались склонностью к общению — что уж говорить о лести и переговорах. Жаль, что он не сохранил иглу, которой зашивал её рану. Это был бы ценный образец. Но теперь уже поздно. Впрочем, кто, кроме него, сможет снять ей швы, когда придёт время? Его глаза сверкнули в полумраке. Вот он, идеальный повод. Под предлогом медицинской процедуры можно провести анализы, взять пробы, исследовать её так, как он того желал. Она, скорее всего, даже не возразит. Её дневник ясно дал понять, насколько легко манипулировать ею. Когда она лежала в больнице, упомянула о частых приступах озноба и низком давлении. Тогда он не придал этому значения, впрочем он еще во время операции надеялся что ситуация с образцом (он так называл всех людей) хуже чем на самом деле и сможет воспользоваться этим, но какого было его разочарование когда все оказалось очевидным. Её дальнейшие жалобы его не интересовали — совершенно. Он лишь бесшумно переходил из палаты в палату, оценивая, кто из пациентов мог бы отправиться в Снежную под предлогом «более качественного лечения». В действительности же — в качестве подопытного материала. Теперь у него было достаточно поводов чтобы воспользоваться своим статусом Доктора и без ненужного сопротивления оказаться рядом с ней. Хотя он любил сопротивление, это льстило ему - льстило его силе и могуществу над более слабыми, он любил заходить в бесконечные комнаты своих лабораторий и медленно, без обезболивающих или анестезии играться с образцами. Иногда он выпускал их из клеток — и неизбежно находились те, кто осмеливался броситься на него. Но Дотторе лишь лениво уворачивался, ожидая, когда ему наскучит эта игра. Затем одним резким движением сжимал горло жертвы, поднимал в воздух и наблюдал, как та беспомощно хрипит, синеет, судорожно цепляется за жизнь. И лишь в последний момент вводил инъекцию — состав которой знал только он. Отпускал руку держащую горло подопытного - тот падал и Дотторе просто отпинывал его, позволяя ассистентам Фатуи посадить человека обратно в клетку. Да, такие были его обычные будни Но был ли Дотторе прав? Люди склонны доверять дневникам свои сокровенные мысли, но далеко не каждый раскрывает перед бумагой самое потаённое. Подавленные желания, неизведанные порывы, тёмные глубины подсознания — всё это может так и остаться спрятанным в уголках разума. Разве кто-то станет записывать подобное, зная, что чужие глаза могут прочитать их признания?