Когда падут небеса

Комната в общежитии поражала своей необычной архитектурой — её стены сходились под углом, придавая пространству причудливую ромбовидную форму. Однако настоящим украшением были высокие окна, украшенные витражами. Днём солнечные лучи, преломляясь в их стеклянных мозаиках, рассыпались по полу и стенам фантастическими узорами, а ночью лунный свет придавал этим орнаментам призрачное свечение, будто комната дышала собственной магией. Вдоль стен стояли две кровати, но одна из них оставалась нетронутой — я жила здесь одна и обустроила пространство под себя. Встроенные шкафы легко скрывали в своих недрах всё необходимое, а письменный стол, расположенный у окна, казался идеальным местом для размышлений или работы. Ванная комната была небольшая, но функциональная, обеспечивая уединение и комфорт. Здесь царила атмосфера тишины и покоя, словно время замедляло свой бег, позволяя сосредоточиться на мыслях и делах. Я вынула из сумки листы, выданные Дотторе, и скользнула по ним взглядом. Сначала текст казался бессвязным, но стоило вдуматься в его смысл, как внутри всё похолодело. Мне даже показалось, что я ослышалась, — возможно, последствия случившегося в лазарете всё ещё давали о себе знать? Тема исследования, выбранная явно не случайно, значилась как: «Возведение оборонительных рубежей в Каэнри'ах во время войны». Этот безумец… Где, чёрт побери, я должна добыть такие сведения? Он всерьёз решил загнать весь поток в интеллектуальный тупик? В нашем курсе изучается история Сумеру — какое отношение к этому имеет падшее Королевство? Я тяжело опустилась на стул, закрыв лицо ладонью. В голове стучала пустота — осознание происходящего ударило слишком резко. Даже годы, потраченные на перевод древних рукописей о Каэнри’ах, не помогли бы мне в этом случае. В них не было ни слова о войне, ни единой детали об укреплениях, оборонительных механизмах, тактических переправах или развертывании войск для сдерживания монстров. Где я должна найти такую информацию? Это же не просто сложная тема — это намеренная подстава. Дотторе либо хочет загнать всех в тупик, либо проверить, на что студенты способны. Может, попробовать договориться? У каждого есть слабые места… Может, у него тоже? Или хотя бы выведать у него, где искать информацию. Хотя что-то подсказывало мне, что если я подойду с таким вопросом, он даже не сочтёт нужным ответить. В комнате повисла давящая тишина. За окном мерцали поздние огни Академии, а где-то вдалеке слышался смех загулявших студентов. Время поджимало. Завтра утром лекция Дотторе, а после — поиски работы. Ростовщики ждать не станут, а их методы выбивания долгов лучше не проверять на себе. К утру форма успела высохнуть, а кровь отстиралась, хотя мне пришлось несколько часов вручную оттирать её, расплачиваясь за это недосыпом. Приведя себя в порядок, я отправилась на лекцию. В голове уже начал вырисовываться план — нужно было забрать у Дотторе дневник. Единственный шанс провернуть это — дождаться момента, когда аудитория останется без присмотра. Когда я пришла, его ещё не было. Зато рядом тут же уселся вчерашний парень — тот, что сочувственно похлопал меня по плечу. — Ну что, он на тебя наорал за опоздание? Дал какое-то задание? В его голосе звучал неподдельный интерес, но мне совсем не хотелось поддерживать беседу. Я никогда не испытывала особого интереса к противоположному полу, особенно когда кто-то вторгался в моё личное пространство с расспросами. Парень выглядел лет на девятнадцать: шатен, с такими же невзрачными глазами. Обычная, ничем не примечательная внешность. Он продолжал пристально смотреть, явно ожидая ответа. Я скользнула взглядом по аудитории, надеясь, что он поймёт намёк и отстанет, затем сухо ответила: — Нет. Просто велел быть внимательнее и повторил то, что объяснял вам до моего прихода. — А… понятно, — пробормотал он, теряя интерес, и вернулся к своей компании. Именно в этот момент я заметила, что у преподавательского стола уже стоит Дотторе. Он смотрел прямо на меня. Я почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Быстро опустив взгляд, уткнулась в тетрадь и начала бессмысленно чертить какие-то символы, лишь бы создать видимость занятости. Вскоре прозвучал звонок, возвещая о начале лекции, и аудитория мгновенно стихла. Сегодня профессор выглядел иначе. Его волосы были аккуратно зачесаны назад, подчёркивая резкие скулы, едва видимые из-под маски. На этот раз она закрывала всю верхнюю часть лица. Как он вообще видел сквозь неё? На нём была светло-голубая рубашка, дополненная портупеей, и я не сомневалась, что многие студентки затаили дыхание при его появлении. Это было предсказуемо. Вспомнить хотя бы Аль-Хайтама, вокруг которого вилась целая толпа поклонниц, несмотря на его холодную надменность. Тем более, кто откажется от шанса укрепить своё положение, связавшись с аристократической семьёй? Дотторе неторопливо прошёл к кафедре и, выдержав театральную паузу, заговорил: — Вчера у вас было достаточно времени, чтобы ознакомиться с выданными темами. — Его голос, ровный и холодный, скользнул по аудитории, заставляя некоторых студентов невольно выпрямиться. — Предвосхищая ваши глупые вопросы, сразу поясню: те, кто справится с заданием, отправятся на практику в Снежную и, возможно, получат место в исследовательском центре. В аудитории повисла звенящая тишина. Глаза студентов расширились от неожиданности. Даже Академия не могла предложить столь щедрую возможность — заграничные стажировки обычно оплачивались из собственного кармана юных учёных. Я всегда избегала смотреть людям в глаза, но маска Дотторе давала возможность наблюдать за ним, не испытывая неловкости. Теперь было невозможно понять, смотрит он на меня или нет. Разве что, если бы он повернул голову… Я тихо цокнула языком, надеясь, что это останется незамеченным. Мне не нужна была эта поездка. Не хотелось ввязываться в планы Академии, а уж тем более — оказаться в месте, где могла столкнуться с отцом. Но профессор, похоже, уловил даже этот едва слышный жест. Он едва заметно повернул голову в мою сторону. И не сказал ни слова. Я сидела за партой, задумчиво водя пальцем по шершавой обложке блокнота. Как подойти к нему? Как спросить о проекте? Мысль об этом казалась невыносимой. Меня не пугал он сам — нет, вовсе нет. Просто я терпеть не могла, когда преподаватели критиковали меня, даже конструктивно. Это било по самолюбию, давило на нервы, оставляло неприятный осадок. Тем временем аудитория пустела. Остальные студенты разбрелись, не теряя времени на раздумья, а я всё сидела, не замечая, как он приблизился вплотную. Подняв глаза, я вздрогнула — Дотторе стоял прямо передо мной. Его лицо находилось на недопустимо близком расстоянии. Отступить я не могла: мои ноги упёрлись в его. — За мной, — произнёс он ровным, строгим голосом и развернулся, не удосужившись объяснить причину. Я тут же вскочила и поспешила следом. Может, он решил вернуть дневник? Мы шли по коридорам Академии, и, хотя я едва успевала за его стремительными шагами, мне хватало времени заметить перешёптывающихся студентов. Им явно было интересно, почему я иду за ним. Дотторе же, казалось, плевать. Его руки скрывались в карманах брюк, осанка была уверенной, даже ленивой. Платформа, ведущая на третий этаж, подняла нас вверх. Мы остановились перед массивными каменными дверями. Он толкнул створку, и передо мной открылся просторный кабинет. На первый взгляд — обычное рабочее помещение, но по бокам зала располагались две закрытые двери. Аллия застыла в проходе. — Садись, — коротко велел он, кивнув на стул у длинного стола. Я повиновалась. — В вашем дневнике, — без предисловий продолжил Дотторе — я нашёл весьма любопытные записи. Я напряглась. Конечно, он туда залез. Я приготовилась услышать насмешку или язвительное замечание, но вместо этого он медленно подошёл ко мне сзади. В следующее мгновение одна из страниц блокнота оказалась прямо перед моими глазами. Дотторе навис надо мной, левая рука тяжело легла мне на плечо. — Откуда у вас эти сведения? — его голос был ровным, но в этой ровности слышалось нечто угрожающее. Горло пересохло. — Это просто мои сочинения… Очевидно, его этот ответ не удовлетворил. Я нутром чувствовала, что на его лице играет насмешливый оскал. — Моя дорогая, — почти пропел он мне на ухо, — даже самый умудрённый профессор этой академии не смог бы написать подобное. Не лгите. Я покачала головой. — Но это правда, клянусь… Фраза оборвалась, прежде чем прозвучала полностью. Он рывком схватил меня за запястье и прижал к столу. Его нога оказалась между моих бедер, левая рука крепко удерживала мою, не давая даже попытки к сопротивлению. — Ты думаешь, я шучу? — сильные пальцы сомкнулись на подбородке, вынуждая поднять взгляд. — За распространение подобных сведений полагается минимум смертная казнь. Лёгкое сжатие, словно он испытывал на прочность чужую хрупкость. Бороться не имело смысла. Влияние Дотторе в академии было непререкаемым. Если ни директор, ни совет академии не осмеливались вмешиваться в его методы, значит, он — человек по-настоящему значимый. Я вспомнила, как однажды отец склонял перед ним голову, и в груди нехотя шевельнулась холодная догадка. — Может, мне стоит, — он приблизился настолько, что я ощущала его дыхание на своей коже, — убить твою семью? Возможно, тогда ты станешь более разговорчивой? Оскал сам собой заиграл на губах. Смех вырвался неожиданно, звонкий и резкий, и, судя по тому, как Дотторе застыл, — совершенно не вписался в его ожидания. Я подняла на него глаза, всё ещё улыбаясь. — Если вам будет так угодно, господин, — последнее слово я произнесла нарочито медленно, вкладывая в него почтение. — Я даже буду вам за это благодарна. Прищуренный взгляд стал ещё внимательнее. — Однако, — голос оставался спокойным, но напряжение внутри скручивало тугим узлом, — я не врала. Эти записи — мои собственные. Они пришли ко мне во время ритуалов к Архонтам, в моменты транса и молитв. Если вас так интересует процесс, я могу предоставить техники, которые использовала. Я подняла руку и спокойно убрала его ладонь со своего лица. Он не возразил, лишь наблюдал, как я действую, позволяя мне этот жест — или попросту играя. — Почему вас так интересуют эти записи? — мой голос был ровным, но внутри все сжималось от напряжения. — Это всего лишь бессвязные мысли, мифологическая символика, не более. Если в них и есть смысл, то исключительно в контексте культурных отсылок, а не реальности. Меня в них больше занимает личностное отражение, исследование подсознания, сходство внутренних психических процессов с движением космоса… Слова утонули в плотной тишине. Всё ещё нависая, он не сводил взгляда. В полумраке кабинета, где лишь отблески уличных фонарей разбавляли тени, алый цвет глаз казался ещё более пронизывающим. — Вы не могли бы убрать ногу? — наконец произнесла я, ощущая всю абсурдность сложившейся позы. — Со стороны это выглядит… не слишком прилично. На мгновение маска неуловимо дёрнулась, будто он моргнул. А затем уголки губ тронула хищная усмешка, а в голосе зазвучала откровенная насмешка: — Тебя действительно беспокоит, в какой позе мы находимся, после того как я уже не раз видел тебя обнаженной? Фраза прозвучала слишком небрежно, слишком буднично, словно дистанция между ними испарилась в одно мгновение. Мысли споткнулись. Мы уже слишком далеко зашли, слишком многое знали друг о друге, слишком многое раскрылось. Я нахмурилась, собираясь что-то возразить: — Вы… Но он не дал мне закончить. Его нога исчезла, но теперь обе руки уперлись в столешницу по обе стороны от меня, отсекая пути к отступлению. Дотторе навис еще ближе, вынуждая меня слегка отклониться назад, чтобы не столкнуться с ним. — Интересный вы экземпляр, мисс. Я крайне...заинтересован — В следующую секунду он наклонился, и я ощутила, как воздух между нами дрогнул. В его движении не было спешки, скорее методичность хищника, исследующего добычу. Мне показалось, что он вдыхает запах моих волос, замедляя этот момент, растягивая напряжение, словно ему доставляло удовольствие видеть мою реакцию. — Я крайне… заинтересован в том, что вы скрываете в себе, что у вас такие познания и интересы раз вы молитесь несуществующим богам, было бы логичнее - молится мне. Казалось, что любое движение, любой даже самый легкий вдох — и боковой край его маски заденет мою скулу, оставляя тонкую порезанную линию. Он был излишне близко и мне был непонятен этот интерес Я почувствовала, как его губы стали непозволительно близки к моей шее. Горячее дыхание обжигало кожу, проникая вглубь, заставляя нутро сжаться в болезненно сладкой судороге. Где-то внизу разлилось знакомое, постыдное тепло. Я не могла этого контролировать. В отличие от других девушек, я была до болезненного чувствительна к прикосновениям, и раньше, когда мои партнеры удивлялись тому, как легко я вздрагивала и теряла дыхание от малейшего движения их пальцев, я думала, что так у всех. Но со временем поняла — это было иначе. — Профессор Дотторе, что вы де... — Я не успела договорить. Его ладонь резко накрыла мой рот, заглушая голос в приглушенном протесте. Он не просто удерживал меня — его пальцы сжались с силой, от которой скулы заныли. Должна ли была потребоваться такая жесткость? Я метнулась взглядом в сторону, насколько позволяла его хватка, и в следующий миг ощутила, как горячий язык медленно прочерчивает дорожку по моей шее. Контраст влажности и жара делал каждое прикосновение нестерпимо острым, и когда он вдруг вонзил зубы в мою кожу, боль прорвалась сквозь эту чувственную пытку. Я распахнула глаза. Пальцы дрожащей руки прижались к его груди, пытаясь оттолкнуть, но он даже не шелохнулся. Только усмехнулся, сузив алые глаза. Боль. Теплая, пульсирующая. Из небольшой, но глубокой раны начала сочиться кровь, и он не стал терять ни капли — его язык собрал её с алчного укуса, наслаждаясь каждым мгновением. Я не понимала, почему в этом было что-то извращенно приятное, что вызывало непонятное, запретное удовольствие. И он, разумеется, это заметил. Его свободная рука безжалостно вцепилась в мои волосы, рывком оттягивая голову назад. Я полулежала на злополучном столе, сраженная как жертва, в груди гулко билось сердце. В комнате было тихо — слишком тихо, и только моё прерывистое дыхание нарушало эту обволакивающую, давящую тишину. Он смотрел. Оценивая. — Я бы с радостью прикончил тебя, — голос его был ровным, почти задумчивым, словно он взвешивал эту возможность. Резким движением он потянул мою голову сильнее, заставляя шею выгнуться в хрупком изгибе. — Но… такие ценные экземпляры, как ты, могут послужить делу Фатуи. Я вцепилась в его запястье, насколько позволяла ситуация, пытаясь вырваться, но его хватка оставалась стальной. В горле застрял комок, но я всё же сумела выдавить: — Лучше убейте меня, чем отправляйте в Снежную. Я уже сказала всё, что требовалось о дневнике. Он рассмеялся. Хрипло, коротко, как будто моя мольба показалась ему забавной. — О, моя милая пташка... — его губы вновь скользнули к шее, а голос стал бархатным, леденящим до костей. — Меня интересует не только твой дневник. Меня интересует твоя кровь. Он наслаждался этой игрой. — Но тебе не стоит забивать голову такими сложными вопросами. Его пальцы наконец разжались, и я, тяжело дыша, приподнялась, опираясь на локти. Но чувство опасности никуда не исчезло. Я знала — это был лишь первый акт в его спектакле. Он снял одну из перчаток, небрежно сбросив её на пол, и я молча наблюдала, не зная, какой очередной жестокости ожидать. Ненавидела ли я его? Нет. Я встречала людей куда хуже, и, возможно, именно поэтому он меня не пугал. В нём было нечто большее, чем просто безжалостность — тёмная харизма, притягательная, как взгляд змеи перед броском. Я не боялась. Я видела вещи куда ужаснее. Его обнажённая рука скользнула к подолу моей юбки, медленно, словно смакуя этот момент. Ткань мягко соскользнула вверх, обнажая бедро, и я вздрогнула, когда его пальцы коснулись кожи. Он замер, будто поражённый тем, насколько она горячая, и затем, не торопясь, продолжил свой путь выше. Я стиснула зубы, приказывая себе не издать ни звука. Но это было сложно. Его пальцы — длинные, костлявые, покрытые сетью старых шрамов — двигались с пугающей уверенностью. Несмотря на отметины, в них оставалась некая аристократическая изящность, что делало его прикосновения ещё более противоречивыми. Он наблюдал за моей реакцией, за тем, как я инстинктивно пыталась отстранить ногу, как моё тело поддавалось ему, вопреки здравому смыслу. Он затаил дыхание. Когда его рука достигла опасной близости, он вдруг отдёрнул её, резко, как будто разочаровался в собственной игре. Мои волосы были растрёпаны — результат того, как он дёргал их раньше. По шее тянулась алая дорожка крови. Я прижала ладонь к ране, отворачиваясь, не желая давать ему даже тени удовлетворения. Он тем временем спокойно направился к окну, бросив через плечо: — Надеюсь, ваш писательский талант и ваши, как вы их называете, «сведения, полученные из молитв к богам» позволят вам создать достойный проект. В противном случае... — он на мгновение замолчал, но в его голосе не было угрозы, лишь хладнокровная констатация — ...будет хуже, чем сейчас. Я выдохнула едва слышно: — Как будто это было так уж плохо. Он замер. Повернулся. Я встретила его взгляд безразлично, хотя внутри всё ещё пульсировала боль от укуса. — Идите в общежитие, — произнёс он, скользнув по мне оценивающим взглядом, — и приведите себя в порядок. Он шагнул ближе, заглядывая мне в глаза, прежде чем ледяным голосом добавить: — И держите рот на замке, пташка. Я не ответила. Просто развернулась и направилась прочь, молясь лишь о том, чтобы по дороге никого не встретить. Аллия вышла из кабинета, плотно закрыв за собой тяжёлую каменную дверь. Шаги стихли. Воздух за спиной Дотторе дрогнул, наполняясь глухим шепотом и клубами черного тумана. Из вязкой мглы шагнул Гамма — безмолвный, механический, недвижимый. Дотторе без лишних слов шагнул вперёд, небрежно схватил его за затылок и резким движением выдернул карту памяти из разъёма на шее. Кукольное тело дёрнулось и, лишившись источника управления, бессильно рухнуло на пол, словно поломанная марионетка. Глухой удар разнёсся по комнате, но мужчина даже не удостоил его взглядом. Всё внимание было приковано к крошечному чипу, который он без промедления вставил в устройство Акаши. Мягкое зеленое свечение озарило его лицо, когда на экране высветились строки данных. Мюлехлер Аллия Демуа. Мать — Нохвальштайн Роксана. Урожденная из рода купцов, известная игроманка, погрязшая в темных мистических практиках. По слухам, именно с помощью запретных ритуалов ей удалось привязать к себе молодого военного из графской семьи Мюлехлер. Семья аристократа поначалу не возражала против связи, несмотря на ее более низкое происхождение, но когда правда вышла наружу, Роберт разорвал узы и женился на благородной даме, достойной его статуса. В новом браке родились две дочери — ныне четырнадцати и шести лет. Но самой старшей, внебрачной, была именно Аллия. Двадцать три года. Роксана же вышла замуж повторно через десять лет за мужчину низкого статуса — обычного рабочего на пристани, таскавшего торговые товары на суда. После замужества ситуация в их семье напряглась — соседи регулярно слышали звуки побоев и ругани. Роксана часто ходила с изувеченным лицом и выпивала в тавернах, после чего её гнев переходил на Аллию. Чаще слышались крики о помощи дочери, нежели матери. Через пять лет после этого отчим внезапно пропал, а позднее его нашли мёртвым с разрывом клапана в сердце. Дотторе медленно повёл плечами, скользнув взглядом по строкам. Его пальцы неторопливо постукивали по столу, тогда как на лице появилось странное выражение — смесь мрачного удовлетворения и болезненного интереса. — Ах… вот оно как… — протянул он, уголки губ изогнулись в кривой ухмылке. — Маленькая, несчастная жертва, запертая в клетке, где каждый удар — новая наука… Он склонился ближе, вчитываясь в строчки, словно смакуя каждую деталь. Насилие, грязь, унижение. Всё, что лепит из человека идеальный материал для экспериментов. — И всё же… он умер слишком… просто, — задумчиво произнёс он, проведя пальцами по губам. — Разрыв клапана? Разве не слишком… удобно? — глаза хищно сверкнули. — Может, в тебе есть нечто большее, пташка? Данных о владении имуществом не зафиксировано. В отличие от отца, который располагает более чем шестью сотнями слуг, двумя кавалерийскими отрядами, главной усадьбой в Снежной и тремя меньшими поместьями в Инадзуме. Также имеются обширные хозяйственные угодья и рудные источники...

До шестнадцати лет проживала с матерью в Порт-Ормосе. Затем, после исчезновения Роксаны — по имеющимся данным, она направилась в сторону Мондштадта, — Аллия осталась с бабушкой и дядей. С двадцати лет сменяла одно место работы за другим: таверны, торговые ларьки. В Академию поступила в семнадцать, но до сих пор не окончила обучение, перепоступая четыре раза. Дотторе склонил голову. Значит, упрямый зверёныш всё ещё пытается выжить среди волков? Долг у ростовщиков — 160000 моры. Ежемесячное погашение — 12000 моры. Источник займа не зафиксирован в официальных документах, однако, согласно разведданным, контакты ведут к одной из подпольных группировок Ли Юэ, известных своей беспощадностью к должникам. Несвоевременная выплата влечёт за собой санкции, в том числе физическое воздействие. Дотторе на миг задумался, затем ухмыльнулся. — Ах, девочка… ты связалась не с теми людьми. — Он провёл пальцем по столу. — Или… именно с теми? Его взгляд вспыхнул ещё большим интересом. Долг означал зависимость. А зависимость — это возможность манипуляции. Её можно прижать к стенке, загнать в угол… и посмотреть, как она будет выкручиваться. Какой предел её стойкости? Следующий блок данных был ещё любопытнее. Разведка Фатуи подтверждает, что её отец занимает высокий статус в светском обществе Снежной. Был лично знаком с Пьеро и Пульчинеллой, участвовал в военных походах Капитано против Бездны. Финансовая поддержка… с десяти до девятнадцати лет ей ежемесячно перечислялось десять тысяч моры. Затем выплаты прекратились. — Значит, её просто выбросили… — вкрадчиво произнёс он, уголки губ дрогнули в выражении мрачного веселья — Забавная семейка. Но кое-что его заинтересовало особенно. На два года информация о девушке исчезает. Семнадцать лет. Возраст, с которого её следы теряются. Когда Аллия вновь появляется, её характер уже не тот. Она становится жёстче, настойчивее, всё глубже погружается в изучение церемониальной магии. Профессора Академии называют её трудолюбивой, но слишком эмоциональной. Иногда чрезмерно агрессивной. Кроме того, у местных знатоков Порт-Ормоса есть данные, что Аллия занимается переводами книг с древнего языка и продаёт их. Детали происхождения этих книг не уточняются, но считается, что среди них могут быть редкие или запрещённые тексты. Дотторе приподнял бровь, вчитываясь в эти строки. Его пальцы замерли, а затем он едва слышно рассмеялся. — Ты знаешь древние языки, — его голос наполнился довольным изумлением. — Вот это… занятно. Его взгляд вспыхнул новым огнём. Это открывало целый пласт возможностей. Какая именно литература прошла через её руки? Какую силу она уже успела познать? Или, быть может… она даже не понимает, с чем играет? Его взгляд скользнул вниз, туда, где безжизненно лежал Гамма. В голове зародилась мысль. — Пожалуй, пора узнать ответы… Он медленно поднялся, в воздухе витала едва ощутимая предвкушённая жестокость. Тени за его спиной шевельнулись, как будто сами понимали — охота началась.

***

Золотые листья Сумеру кружились в танце осеннего ветра, скользя между беззаботными детьми, сосредоточенными торговцами и уставшими искателями приключений. На миг я замерла, вбирая в себя этот пронзительно прекрасный пейзаж, окрашенный в багряные оттенки заходящего солнца. Я шла медленно, погруженная в мысли о предстоящем собеседовании в лавке редких товаров Тейвата. Как и всегда, в груди теснилась тревога, знакомая до боли – слишком часто я отказывалась от работы, еще до того как успевала начать, запутываясь в страхе неудачи. Бесконечный бег от проблем давно стал моим естественным состоянием... Я открыла тяжелые створки деревянных ворот, ведущих во внутренний рынок Сумеру. Внутри все оставалось прежним, как и год назад. Воздух был густ от переплетающихся ароматов сушеных трав, благовоний, пряностей и еды – жареной, тушеной, печеной на углях. Здесь можно было найти все: от экзотических товаров из далеких краев до обыденных вещей, без которых не обходится ни один дом. Лавка, куда я направлялась, находилась недалеко от входа – всего лишь простой навес с прилавком и грудами деревянных ящиков. Единственной приметной деталью был хмурый охранник, стоявший неподалеку – вероятно, из-за ценности товаров. За прилавком трудился мужчина средних лет. Я поздоровалась, и разговор протек по знакомому сценарию – те же вопросы, те же ответы, те же договоренности. Я объяснила, что смогу подрабатывать после занятий в Академии. Он скользнул взглядом по моей перевязанной шее, и, не давая ему времени на вопросы, я с легкой улыбкой обронила: – Поцарапала кошка. Игривая, но скоро рана заживет. Я давно знала – думать о работе и выполнять работу для тревожного ума вещи совершенно разные. Первые дни всегда пугают, но со временем ритуал становится привычным. Мы условились, что завтра я приду на пробный день, и я покинула лавку, не задерживаясь. Прогуливаясь среди торговых рядов, я заметила на одном из прилавков товар из Снежной – темно-зеленый шелк. При свете фонарей ткань переливалась глубоким изумрудным оттенком, притягивая взгляд. Я подошла ближе, скользнув пальцами по гладкой поверхности – нежный, словно прохладная вода, он струился сквозь ладони. Несмотря на скромность моих сбережений, я все же купила его. Подобные вещи попадаются нечасто. Я продолжила путь, размышляя о произошедшем в кабинете Дотторе. Странное дело – я не испытывала ни отвращения, ни страха. Скорее, мне было... все равно. В моем нынешнем состоянии раздражаться или злиться казалось пустой тратой сил. Тем более, что Дотторе был человеком умным и, что любопытно, весьма обходительным – полная противоположность тем, кого мне приходилось видеть во время работы в таверне. Тогда, возвращаясь домой по ночам, я ощущала, как от перенапряжения дергаются мышцы лица. А Дотторе... Он лишь изучал. Не давил, не хамил, не пытался унизить. По крайней мере так как унижали меня в таверне. К тому же, чего греха таить – в его аристократичной внешности было что-то притягательное. Женщины редко питают антипатию к таким, даже если разум подсказывает, что они опасны. Или, может быть, дело вовсе не в нем. Может, это просто гены моей матери – женщины, которую всегда тянуло к людям со скверным характером.

***

Тьма ночи окутала общежитие, в коридорах царила тишина, прерываемая лишь отдалёнными звуками капающей воды и редкими порывами ветра. Дверь приоткрылась бесшумно, как будто тени сами позволили проникнуть внутрь. Тяжёлые шаги прокрались по полу, их владелец двигался осторожно, но не из страха быть замеченным — ему просто нравилось наблюдать. Девушка, живущая здесь, уже спала, не слыша ни звука. Она лежала на боку, одна нога небрежно закинута на одеяло, оставляя бедро и тонкую талию открытыми для взгляда чужака. Лёгкая, почти невесомая ночная сорочка прилипла к её телу — воздух в Сумеру, даже осенью, был влажным, порой удушающе тёплым. Доктор остановился у стола, небрежно выдвинул ящики, скользя пальцами по их внутренней поверхности. Ничего. Ни одной тайны, ни одной записки, ни одного намёка на что-то, что могло бы удовлетворить его интерес к ней. Тогда он повернулся к спящему телу. Присел на край кровати. Матрас мягко прогнулся под его весом, но девушка лишь чуть шевельнулась, не просыпаясь. Он сидел так несколько времени словно вдыхая аромат жившей здесь девушки, пытаясь понять что у неё в голове , пытаясь увидеть, предугадать её реакцию. Лунный свет пробился сквозь окно, очертив его силуэт тонким серебристым контуром. Серёжка в ухе зловеще поблёскивала, словно клеймо демона, пришедшего за душой своей жертвы. Он смотрел на неё. Голод. Этот голод жёг его изнутри, тлел в жилах подобно яду, расползаясь по телу с каждым ударом сердца. Он хотел её. Нет, не так, как другие мужчины жаждут женщин. Он хотел разорвать её нежную кожу зубами, сжать хрупкие запястья до состояния синяков, оставить следы на её теле, запечатлеть в ней свою власть. Доктор был без перчаток - специально, чтобы лучше ощутить тепло её тела и кровь бегущую внутри вен, чтобы ощутить дыхание и биение сердца. Он запрокинул голову, на его брюках появился бугорок возвещающий о возбуждении. Его манило то, что она вот так спит и он может сделать всё что угодно с ней. Он мог бы вонзить иглу, впрыснуть яд, заглушить дыхание одним простым нажатием. Он мог бы убить её. Или просто сидеть вот так, как Смерть у изголовья умирающего. Губы его скривились в лёгкой ухмылке. Рука девушки лежала рядом с её лицом, расслабленная, беспомощная. Он осторожно взял её и поднёс к своей возбужденной плоти, заставляя тонкие пальцы коснуться себя. Лёгкое касание, но по телу пробежали мурашки — от экстаза, ранее не познанного, запретного. Её рука была тёплой. Она дышала спокойно, и это только усиливало его желание. Пальцы вновь двинулись вверх, проскользнув под тонкую ткань, легко растягивая её, угрожая порвать от одного неверного движения. Ладонь накрыла бедро, сжала сильнее, ощущая под кожей выступающие кости. Её худоба только возбуждала его больше — хрупкость, слабость, зависимость от его воли. Она была его. Ещё не осознавшая этого. Ещё не проснувшаяся. Но уже принадлежавшая. Она не помнила, когда заснула. Последний её осознанный момент — тёплый свет лампы, мягкий шелест страниц и полусонное ощущение безопасности. Она никогда не закрывала дверь на ключ. Глупая ошибка. В темноте что-то изменилось. Тонкий порыв воздуха коснулся её лица, будто кто-то только что прошёл мимо. Незначительный шум, настолько тихий, что мог показаться игрой воображения. Но даже сквозь сон её тело чувствовало присутствие чужого взгляда. А затем — тишина. Давящая, безмолвная, наполненная ожиданием. Она дёрнулась, пробуждаясь, и тут же почувствовала чужие пальцы на своём лице. — Спи, — голос рядом, слишком близко, почти шёпот. Но в нём не было убаюкивающей мягкости. Сон мгновенно исчез. Её мышцы напряглись, но было поздно. Он уже был здесь. Уже находился рядом. Уже касался её. Она замерла, чувствуя, как тёплое дыхание скользит по её щеке. — Забавно, — он не убирал руки, наоборот, лениво провёл пальцем по её подбородку, заставляя повернуть голову к себе. — Ты ведь не ждала меня, правда? Голос был низким, тягучим, с легкой хрипотцой, будто он только что долго молчал. — Но ведь ты знала, что это случится. Он наклонился ближе, и когда заговорил снова, его губы почти касались её уха. — Скажи, тебе было страшно? Когда почувствовала, что рядом кто-то есть? Когда поняла, что не одна? Она не ответила. Только теперь поняла, что его пальцы не просто держали её — они мягко сжимали кожу, словно пробуя, насколько далеко можно зайти. — Ложись, — он легко надавил на её плечо, вынуждая её снова опуститься на подушку. — Мне не нравится, когда ты пытаешься сопротивляться тому, что неизбежно. Он взял меня за подбородок, большой палец медленно провёл по моим губам, чуть надавливая, словно пробовал что-то на прочность. — Я хочу увидеть, на что ты готова — его голос был низким, вкрадчивым, но в глубине этого бархатного тембра пряталось что-то беспокойное. — чтобы показать свою преданность Я не ответила, не моргнула, но сердце ударило сильнее. — Не опускай глаза, — тон стал чуть суше, жёстче. — Думаешь ты достойна моего времени? Палец легко скользнул по коже, сдвигая прядь с шеи. Воздух словно сгустился между нами, тяжёлый, наполненный чем-то невидимым, но ощутимым. Его взгляд зацепился за отметину на моей коже, и в молчании, наступившем после его слов, я вдруг поняла: ему нравится видеть её. Темнота комнаты скрывала большую часть его лица, но серебро серёжки вспыхивало при каждом движении. Одинокий стол в углу, тяжёлые тени от оконных рам — всё это делало происходящее похожим на сон, затянутый в зыбкую дымку. Рука, отпустив подбородок, скользнула к талии. Пальцы двинулись лениво, словно он позволял себе наслаждаться моментом. — Твоя удача, что ты сейчас крайне хрупка — Слова звучали мягко, но в этой мягкости чувствовалось что-то тревожное. Его большие руки, голодно блуждали по талии, спине - и я старалась как можно тише вести себя, я попыталась отстраниться, но он слишком крепко держал меня, наклонив ко мне голову, он прошептал: — Интересно, ты всегда так реагируешь? — его голос понизился, почти ласковый, но с тонкой насмешкой, едва ощутимой в глубине тембра. Мне показалось, или он действительно говорил с оттенком удовольствия? Аромат виски и горьких трав пропитал воздух, заставляя голову идти кругом. Он чуть наклонился, и я чувствовала его слова кожей, не только слышала, но ощущала их каждой клеткой. — Твои желания видны на твоём крохотном лице каждому — он хмыкнул, будто обнаружил в этом какую-то иронию. Из-за его движений под моей сорочкой, с меня соскользнула лямка, и я скоро рисковала остаться совсем без одежды, хотя она и так была полупрозрачной, но и ко мне не заходят всякие извращенцы в комнату. — Маленькая, моя милая пташка.. — голос Дотторе стал чуть тише, почти шёпот, но от этого он звучал только глубже. Его язык начал очерчивать фигуры на моей шее - внизу живота предательски потянуло и не в силах выдержать эту пытку - из моего рта вырвался сладострастный стон, словно прибывавший доселе в долгом ожидании. Я не знала, что пугает больше — моя попытка скрыть страх или самообладание. — Тебе повезло, что твой блокнот нашёл именно я, - рука скользнула выше, коснувшись ключицы, едва ощутимо, но я всё равно вздрогнула. Он отстранился от моей шеи, и я на миг позволила себе поверить, что наконец свободна. Но эта мысль не успела оформиться до конца — его рука резко схватила меня, разворачивая к стене. Воздух будто сгустился вокруг, и прежде чем я осознала, что происходит, моя спина была прижата к его груди. Он не сжимал меня грубо, не пытался причинить боль, но в его движениях было нечто угрожающе размеренное. Его ладонь охватила мои запястья, а другая рука скользнула к талии, пальцы неторопливо изучали каждый изгиб, каждый ритм дыхания. Он двигался методично — словно исследователь, проводящий эксперимент. — И кто бы мог подумать что такая молчаливая в обществе студентка хранит... — он замолчал, будто подбирая слова, — хранит в себе столько потаённых желаний. Я пыталась сдержаться, но каждая секунда в его руках превращалась в испытание. Его рука начала опускаться вниз, и я заерзала ожидая, что он уберёт её - кричать или ругаться было глупо, мог кто-то услышать - но мои жалкие попытки лишь раззадорили его. — А-а... давай, трепыхайся больше, доставь мне удовольствия — протянул он, почти весело, но этот тон только усиливал ужас. Его пальцы легко скользнули по моей коже, едва ощутимо, но каждое прикосновение ощущалось как раскалённое лезвие. Он притянул меня к себе и я округлила глаза ощутив позади себя знакомое тепло...Больной придурок. Его рука легла поверх моих трусиков и ощутила влажность под ними — Причина чувствительности в твоей крови, — он прошёлся носом вдоль моей шеи, вдыхая парфюм, — Или же всё дело в осознании того, что ты целиком и полностью во власти человека, которому до смешного легко тебя сломать? - Мне нечего было ему ответить, разум плавился от грубых ласк мужчины с которым я была знакома от силы пару дней - от рук мужчины, что хотел от меня неизвестно что, и почему наслаждался моим телом, для меня он был непонятен. Его руки блуждали по моим трусикам, он играл - оттягивал их, проводил кончиками пальцев по чувствительной кожей, выводил круги - казалось он хотел чтобы я полностью обмякла в его руках. — Пташка, как же я хочу вскрыть твоё тело, ты бы знала, но ты должна поблагодарить меня за то что я не могу сейчас это сделать - его руки держащие мои кисти напряглись. С трудом я затаила дыхание, — если сейчас произнесу хоть слово, всё станет только хуже. Я не могла видеть его лица, но знала, что он улыбается. — Скажи спасибо, — голос его стал ледяным, безэмоциональным, но в этом тоне крылась особая значимость. Я сжала зубы, не желая подчиняться. — Я сказал — поблагодари. Я знала, что отказ ничего не изменит. — С... спасибо... Он замер, будто прислушиваясь к чему-то известному лишь ему. Затем медленно улыбнулся — не с теплотой, не с благосклонностью, а так, словно наслаждался неизбежностью. Его руки сомкнулись вокруг меня — неторопливо, с уверенностью хищника, которому незачем спешить. Это был не жест привязанности, а незримый ошейник, петля, зажимающая горло с каждым вдохом. Он не давил, не причинял явного дискомфорта, но я знала — стоит мне сделать неверный шаг, и ловушка сомкнётся бесповоротно. Страшно было даже не это. Страшно было думать о том, сколько времени он провёл здесь, в моей комнате, пока я спала, не ведая, что монстр уже сидит у изголовья кровати, изучает меня, прикидывает, с чего начнёт свою игру. — Ты ведь понимаешь, да? — он усмехнулся, позволяя тёплому дыханию коснуться кожи. — Здесь нет равных. Есть только я… и та роль, что я позволю тебе сыграть.