Когда падут небеса

Я закрыла глаза. Мир плыл передо мной, искажённый, будто сквозь толщу мутного стекла — размытый, нереальный, как забытый сон. Голос мой прозвучал глухо, словно доносился из-под воды: — Зачем вы это делаете? Лишь металлический перезвон доспехов стражи за окном нарушал ночной покров, звеня, как лезвие, проведённое по стеклу. Молчание длилось вечность — пока наконец его голос не разрезал мрак, мягкий, как шёлк, и острый, как бритва: — Мой интерес к тебе заходит куда дальше обыденного любопытства. Твоё прошлое… И то, каким может быть твоё будущее. Его пальцы скользнули по моей коже медленно, почти благоговейно, словно археолог, исследующий древний артефакт. Каждое прикосновение жгло, оставляя после себя невидимые шрамы. — Я хочу услышать, как дрожит твой голос. Хочу разобрать тебя на части, как часовой механизм, и собрать заново — лучше, совершеннее. Хочу видеть, как твоя кровь стекает по моим пальцам… и узнать, когда именно боль станет для тебя сладостью. На моих губах появилась слабая, почти грустная улыбка. — Вы переоцениваете меня. Если бы вы действительно желали сломать меня — я бы уже лежала в обломках. Но моя жизнь слишком долго была чередой падений, чтобы бояться ещё одного. Разве что… эта игра мне непривычна. Его взгляд скользнул по моему полуобнаженному телу. В этом взгляде читалось не просто желание обладать — скорее, стремление добраться до самой сути, до искорёженной сердцевины, испорченной и изломанной. Как учёный, желающий исправить дефектную конструкцию. Как садист, желающий подчинить. — Господин… — голос мой сорвался на шёпот. — Не думаю, что я достойна того, чтобы вот так лежать с вами… Я не успела закончить. Он прервал меня коротко, почти отрывисто: — Я уже сказал, что сам определю твою роль. Его рука, до этого лежавшая на границе нижнего белья как хищник у водопоя, начала свое медленное восхождение. Пальцы - грубые, с едва заметными шрамами от химических ожогов - скользили по моему бедру с мучительной неторопливостью, оставляя за собой след из мурашек. Когда они наконец сомкнулись на груди, кожа под ними вспыхнула, будто обожженная. Он сжал - не ласково, не страстно, а испытующе, как алхимик проверяет качество редкого ингредиента. Боль, острая и сладкая одновременно, вырвала у меня приглушенный стон, который я тут же попыталась подавить, прикусив губу. Он приблизился так близко, что его дыхание - горячее, с привкусом крепкого кофе и чего-то металлического - обожгло мою шею. Внезапный цокот языка, резкий как щелчок предохранителя, и - одним отточенным движением - маска слетела с его лица, будто сброшенная в приступе внезапного раздражения. Я замерла, не смея даже моргнуть. Его хватка стала еще жестче, пальцы впились в плоть, оставляя синяки-отметины. Сопротивление? Мысль о нем казалась такой же абсурдной, как попытка остановить лавину голыми руками. Откинувшись назад, он позволил пряди распущенных волн - цвета лазури с синим, словно небо отливом - коснуться моей обнаженной кожи. Каждое прикосновение было едва ощутимым, словно паутина, но от него по телу разливалась странная дрожь. Я затаила дыхание, сердце колотилось так громко, что казалось, он должен его слышать. Тишина между нами стала плотной, вязкой, насыщенной невысказанными угрозами и обещаниями. — Есть вопросы, его голос, низкий и бархатистый, как дым от тлеющего пергамента, прорезал тишину, — на которые я хочу услышать ответы. Каждое слово было выверенным, отточенным, но за кажущейся задумчивостью скрывалось нечто, от чего кровь в жилах буквально стыла. Его пальцы продолжали свое методичное исследование, то сжимая, то отпуская, изучая каждую реакцию моего тела с научной дотошностью. В углу комнаты потрескивали догорающие угли в камине, отбрасывая на стены танцующие тени, которые сплетались в причудливые узоры, будто вторя нашей извращенной ситуации. Его пальцы продолжали свои методичные эксперименты с моей грудью, словно это был не участок плоти, а сложный механизм, требующий изучения. Каждое движение - точное, выверенное - вызывало волну противоречивых ощущений: боль переплеталась с неожиданными вспышками удовольствия, заставляя мое тело предательски реагировать. Я чувствовала, как его взгляд сканирует каждую мою реакцию - учащенное дыхание, дрожь век, непроизвольные сокращения мышц. Внизу все пульсировало, каждая клетка моего существа отзывалась на его прикосновения, и он, этот проклятый ученый, фиксировал все с холодной точностью анатомических наблюдений. Внезапно его свободная рука совершила серию отточенных движений - пальцы разжали пряжку ремня, кожаный язычок с шелестом выскользнул из петли. Прежде чем мой мозг успел обработать угрозу, холодная полоса кожи уже обвила мои запястья, стягивая их с хирургической точностью. Кожа натянулась, ремень впился в плоть, и волна жгучей боли пробежала по рукам. Я инстинктивно дернулась, но его ухмылка только расширилась - он наслаждался этим моментом, как ребенок, наблюдающий за подопытным насекомым в банке. Ощущение дежавю ударило по сознанию, как хлыст. Но его техника была слишком отработанной, слишком совершенной - каждый жест, каждое прикосновение рассчитано на то, чтобы парализовать волю. Его пальцы, чередующие болезненные сжатия с почти нежными поглаживаниями, создавали странный кокон из ощущений, где боль теряла свои четкие границы, превращаясь во что-то смутное и призрачное. Когда маска снова скользнула на его лицо, в этом жесте было что-то ритуальное - как будто он надевал не просто кусок керамики, а целую личину, за которой исчезал последний намек на человечность. Резкий рывок - и мир перевернулся. Теперь я сидела верхом на его бедрах, ощущая всей поверхностью тела скрытое под тканью напряжение. Его хватка на моей талии была абсолютной - пальцы буквально впивались в плоть, оставляя следы, которые завтра станут синяками. Растрепанные волосы падали ему на лоб, создавая странный контраст между внешним беспорядком и абсолютной контролируемостью движений. Грудная клетка вздымалась подо мной с мерным ритмом - слишком ровным для возбужденного человека. Он дышал как механизм, как хорошо отлаженный аппарат, и только пульсирующее тепло между наших тел выдавало его истинное состояние. — Слабость тебе к лицу, пташка, - его голос звучал низко, с хрипловатой ноткой, которая заставляла внутренности сжиматься. - Ты извиваешься, как подопытный кролик на игле. Забавно. Он запрокинул голову, и в свете тусклых ламп его профиль казался вырезанным из темного мрамора - резким, бескомпромиссным, лишенным всякой мягкости. Когда он снова наклонился ко мне, между нами повисла странная пауза, насыщенная невысказанными угрозами и странным, извращенным ожиданием. В этом молчании было что-то древнее, первобытное - как будто мы оба участвовали в каком-то извращенном ритуале, правила которого знал только он. А я... я могла только наблюдать, как мои собственные реакции становятся частью его эксперимента, как мое тело предает меня, отвечая на прикосновения того, кто давно перешел все границы. Его голос прозвучал неожиданно резко, словно нож, вонзаемый в тишину между нашими телами. Прерывистый. Неровный. Будто даже он, всегда такой собранный, на секунду потерял контроль. — Я слышал твой разговор с отцом. Его руки, до этого почти ласково скользившие по моим бёдрам, внезапно ожесточились. Пальцы впились в плоть, не просто сжимая, а заставляя двигаться — вперёд, назад, в такт его желанию. Каждое движение вырывало у меня стон, каждое трение разжигало огонь, который тут же гасился ледяным ужасом от его слов. — Ты сказала ему об изнасиловании. Когда это произошло? - от его слов кровь застыла в венах. Я отшатнулась, но его хватка лишь усилилась. — Не заставляй меня ждать. - его строгий голос привёл меня в сознание. Мир сузился до этой комнаты, до его глаз, горящих, как угли, до давящей тишины, которая разрывала барабанные перепонки. — В шестнадцать лет... - Мои губы дрожали, слова выходили прерывисто, словно выталкивались наружу против воли. Этот возраст — шестнадцать — висел во рту горьким комком, как пепел от сожжённых надежд. Воспоминания вспыхнули ярко и болезненно: чужие руки, спёртый воздух комнаты в общежитии, смех сквозь алкогольный туман, и собственная беспомощность, липкая, как пот на коже. Я стиснула зубы, пытаясь задушить эти образы, но они впивались в сознание когтями, как тени, от которых не убежать. Его пальцы, до этого сжимавшие мои бёдра с такой силой, что я чувствовала, как кровь пульсирует под кожей, внезапно ослабли. Но это не было милосердием — это была новая ловушка. Одним резким движением он притянул меня ближе, заставив выгнуться дугой, как сломанную куклу. Теперь между нашими лицами оставалось не больше ладони — Почему ты не сообщила стражам? Этот вопрос. Всегда этот проклятый вопрос. Я сжалась, вжалась в его грудь, как будто могла спрятаться от собственного прошлого. Меня затрясло — не от страха, а от ярости, от стыда, от ощущения, что меня снова раздевают догола, но на этот раз не тело, а душу. Он замер на мгновение — не из жалости, нет. Он ловил каждую дрожь, каждую судорогу моего тела. — А что бы они сделали? — мой голос раскололся, как тонкий лёд. — Я бы стала посмешищем. Кто поверит девчонке против двух студентов Академии? Даже мои родственники... - он, прервал меня. — Кто это был? - я напряглась, сердце заколотилось так сильно, что казалось, он слышит его стук. Его голос потерял всю мягкость. Теперь в нём звучал только металл — холодный, острый, безжалостный. Я зажмурилась, но он тут же схватил меня за запястья, выкрутил руки за спину, заставил выгнуться, как добычу, которую готовят к разделке. — Пожалуйста, прекратите… — мой голос задрожал, но он не сжалился. В этот миг его пальцы рванули тонкую ткань моих трусиков, разорвав её с характерным звуком. Я ахнула, но он лишь фыркнул, насмешливо, удовлетворённо. Теперь ничто не мешало ему чувствовать — мою влажность, дрожь, предательское тепло, которое расползалось по низу живота, несмотря на ужас, на стыд, на ненависть к самой себе. — Отвечай. - Горло сжалось, губы дрогнули, но слова застряли, как занозы. Я видела, как в его глазах тлеет раздражение — ледяное, опасное. Рука, до этого покоившаяся на моём бедре, внезапно исчезла, оставляя после себя ощущение привидевшегося жара, но в следующий миг стальной хват заставил мои запястья болезненно сжаться. Он рванул их вверх, вынуждая поднять взгляд. Я задрожала. Мне не было страшно. Было... мерзко. Унизительно. По щеке скатилась слеза, и прежде чем я поняла, что произошло, он наклонился ближе, медленно слизывая солёную дорожку с моего лица. — Ну же, дорогая, не хмурься. Я ведь не хотел тебя расстроить… Хотя твои слёзы такие сладкие. - член под его брюками словно стал больше - Расскажи мне всё - мой голос дрогнул, будто отброшенный волной на острые скалы. Слова с трудом прорвались сквозь ком в горле — мне казалось, что если я удовлетворю его любопытство, он, наконец, отпустит. — Это были двое студентов академии… — начала я, ощущая, как от одного воспоминания тело пробивает озноб. — Они позвали меня на вечеринку, отметить поступление. Алкоголь… что-то подмешали… и… - Я осеклась, сжав зубы. Нет, это была не дрожь страха — всего лишь осколки прошлого, что хрустели под мысленным шагом. Уголки его губ изогнулись в улыбке — холодной, ленивой, почти насмешливой. Будто услышанное имело для него совершенно иную ценность. — Хотел бы я с тобой ещё поиграть, моя милая, но мне пора. Его губы коснулись моей ключицы — медленно, изучающе, но вскоре ласка сменилась жестокостью. Он впился в мою кожу, оставляя отметину — знак обладания, отпечаток власти. Жжение от укуса отдавалось пульсацией, а в глазах на миг потемнело. Холод металла исчез с моих запястий, и руки безвольно упали на его тело. — В следующий раз поиграем ещё. Тьма накрыла меня внезапно — последнее, что я почувствовала, был резкий нажим на точку на шее, и мир разом оборвался.

***

Лунный свет, бледный и холодный, как лезвие криптомериевого ножа, разрезал полумрак спальни, выхватывая из темноты фрагменты их греховного танца. Воздух был густ от смеси запахов – медного привкуса возбуждения, терпкого аромата её кожи, пропитанной страхом и сладострастием, и чего-то ещё, глубоко личного, что принадлежало только им двоим. Это было совершенно в его стиле – безумие, облачённое в изысканные формы, тьма, пульсирующая в такт его желанию. Он ощущал, как наслаждение поднимается из самых глубин его существа, подобно древнему чудовищу, пробуждающемуся от векового сна. Оно заполняло каждую клетку его тела, сжимало горло, заставляло сердце биться в бешеном ритме, будто пытающемся вырваться из клетки рёбер. Дотторе опустил Аллию на кровать, как драгоценность в оправу из шелка. Его пальцы впились в ткань ее сорочки, и разрыв ее был подобен вздоху — тихому, предательски нежному. Ткань сползла, обнажая кожу, бледную в лунном свете, будто выточенную из мрамора специально для его прикосновений. Он придвинулся, стирая последние границы между ними. Трение её кожи о его возбуждение было подобно удару тока – резкому, болезненному, ослепительному. В этот момент он перестал быть человеком, превратившись в воплощение самой Похоти, в демона, рождённого из самых тёмных уголков её кошмаров. Его руки дрожали, расстегивая пуговицы. Нет, не от нетерпения — от ярости. Ярости, что она до сих пор не принадлежит ему полностью. Ее тело под его пальцами было теплым, пульсирующим жизнью даже в бессознательном состоянии - как редкий цветок, сорванный в полночь, еще сохраняющий в своих лепестках дыхание дня. Его рука скользнула по животу, где свежий шрам образовывал неровную линию, будто рубец на драгоценном металле. Его метка. След, оставленный им же в одном из тех моментов, когда граница между болью и наслаждением стиралась до неразличимости. Член пульсировал так яростно, что казалось, будто под кожей бьется отдельное живое существо - алчное, ненасытное. Он сжал его, и волна наслаждения прокатилась по телу, заставив закатить глаза. В этот миг мир сузился до точки, где существовали только он, ее тело и эта всепоглощающая жажда. Он хотел не просто брать - он хотел чувствовать. Каждый сантиметр, каждый трепет, каждое сопротивление ее плоти. Его пальцы, влажные от ее соков, скользнули ниже, входя в нее с мучительной медлительностью, словно саму тьму вливая в ее лоно. Она была так узка, что его собственное тело содрогнулось в ответ, когда ее мышцы сжались вокруг пальцев, будто пытаясь отторгнуть вторжение даже в бессознательном состоянии. Идеальная. Воздух в легких внезапно стал густым, как расплавленный янтарь. Он прижался к ее бедру, ощущая, как жар растекается по венам, сжимая горло, наполняя рот металлическим привкусом желания. — Ты... моя... — слова давились в горле, каждый слог требовал усилия, будто он действительно тонул в ней, в этом море запретного наслаждения. Когда пальцы стали достаточно скользкими, он перенес руку на себя, сжав член с такой силой, что перед глазами поплыли черные пятна. Это было совершенно в его стиле - безумие, облаченное в холодный расчет, тьма, принимающая форму страсти. Он ощущал, как наслаждение поднимается из самых глубин, как древний левиафан, пробуждающийся от векового сна, чтобы поглотить все на своем пути. Еще движение. Еще ближе. Трение ее кожи о его плоть было подобно удару кнута - резкому, обжигающему, ослепительному. В ту же минуту блаженство, острое как клинок и сладкое как яд, охватило его с головой. Судорожный выдох, больше похожий на предсмертный хрип, сорвался с его губ, смешавшись с низким, звериным рыком, достойным обитателей самых мрачных уголков Бездны. Его лицо, обычно столь холодное и надменное, исказилось в гримасе первобытного наслаждения, превратившись в нечто нечеловеческое, в маску, сотканную из страсти и одержимости. Семя, горячее и густое, выплеснулось на её живот, будто клеймо, нанесённое раскалённым железом. Каждая капля казалась обжигающей, живой, словно пытающейся проникнуть под её кожу, стать частью её. Напряжение ослабло, растекаясь по венам тяжелой, ленивой усталостью. Но это было временно. Очень скоро голод вернется. Развернувшаяся картина – её тело, отмеченное его страстью, её дыхание, всё ещё неровное, её кожа, сияющая в лунном свете – будоражила его сознание, разжигая огонь, который, казалось, только разгорался сильнее. Не беспокоясь о том, чтобы убрать следы его присутствия он привёл себя в порядок с почти церемониальной медлительностью, наслаждаясь последними мгновениями их единения. Его пальцы скользнули по её щеке, оставляя после себя невидимый след, куда более глубокий, чем те, что украшали её кожу.

***

Конечно, о безумствах Дотторе знали все — его бывшие наставники в Академии, что пытались обуздать его блестящий, но опасный разум, и те, кто вынужденно работал с ним в Снежной, скрывая страх за маской профессионального уважения. Но что думал обо всём этом он сам? Рамки морали, навязанные обществом, вызывали у него лишь презрение. Он видел в них цепи, которыми слабые сковывают сильных, оправдание собственного ничтожества. Разве можно измерять гениальность законами, созданными посредственностями? Разве Архонтами не должны становиться те, кто действительно способен изменить мир, а не те, кому просто выпала удача родиться в нужном месте, в нужное время? Его разум простирался далеко за пределы человеческого понимания, и он знал это. В сфере медицины, механизмов и науки ему не было равных. Но если даже сейчас его эксперименты вызывают ненависть, если люди гибнут на пути к совершенству, что было бы, если бы он обрёл абсолютную власть? Стал бы он тем, кто ведёт человечество к эволюции, или же превратился бы в тирана, сжигающего мир дотла во имя ложного идеала? Сострадание? Пустая, бесполезная слабость. Он давно познал истину: прогресс требует крови, и смерть — лишь неизбежная плата за знание. Будет ли жертвой случайный прохожий, бездумно пересекший его путь, или он сам, вводящий в вены опасные составы, проверяя границы человеческого тела — не имело значения. Наука не терпит жалости. Наука требует подчинения. И вот теперь судьба кладет перед ним изысканное предложение, из тех, что случаются раз в жизни. Девушка с необходимой для него властью — ключ, инструмент, портал к безграничным возможностям. Её кровь может стать его новым алхимическим материалом, её доверие — ступенью к высшей цели. Открывается возможность заглянуть за завесу, расщепить суть жизни, создать формулы, что приблизят его к бессмертию. Разорвать цепи, сковывающие человеческую плоть. Но путь к истине редко бывает прямым. Иногда приходится идти окольными тропами, притворяться, играть роли. Он изучает людей так же, как изучает разлагающиеся органы на лабораторном столе. Но нет смысла рваться напролом. Гораздо изысканнее управлять тенями, подтолкнуть, намекнуть, разжечь огонь из искры. История знает множество случаев, когда шут становился Королем. Но на этот раз он станет не просто Королем. Он станет Богом. И совсем скоро, перед ним откроется шанс.

***

Запах раскалённого песка, как остриё копья, пронзал лёгкие, не давая глотка воздуха. Сердце стучало в груди с такой силой, что казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. Солнце, словно всевидящее око, не позволяло открыть глаза, его палящий свет жёг кожу. Но открыть глаза было самой большой ошибкой. Девушка, подняв голову, встретила взглядом нечто, что не имело права существовать в этом мире. Перед ней стояло — не существо, а скорее кошмар, воплотившийся в материю. Его ноги тяжело опирались на песчаник, как если бы само тело было обременено невиданной тяжестью, весом, способным раздавить мир. Копыта, раздвоенные и чёрные, словно орудия разрушения, глубоко впивались в землю. Ветер развивал обрывки одежды, которые когда-то принадлежали этому существу, и это движение, само дыхание этого чудовища, казалось, было живым. Его голова… Быка, но… и не быка. Животное, ставшее монстром. Однако хуже всего было то, что его нижняя часть тела была похожа на человеческое, не имеющее никакой логики, жутко искажённое, с мутациями, которые не поддавались описанию. Рост этого существа… невозможно было оценить, оно заполоняло всё поле зрения, размывая пространство. Всё происходило так быстро, что разум отказывался воспринимать ужасную реальность, словно это был бред, с которым не следовало спорить. Местность вокруг была странной: будто пирамида, но перевёрнутая, как жертвенный алтарь, скрытый в сердце пустыни. Небо было голубым, ясным, без облаков, и только знойное солнце в зените беспощадно палило. Здесь не было ни тени, ни спасения. Но не было времени для размышлений, потому что существо бешено двинулось вперёд. Оно не позволило шанса на спасение — даже попытка укрыться в песчаных стенах была бесполезной. Строение вокруг было не просто клеткой, а коварно изысканной ловушкой: квадратные песчаные стены, украшенные причудливыми узорами, скрывающими в себе жестокую правду — выхода не было. Существо схватило её, и даже не успев осознать происходящее, она почувствовала, как её тело теряет силы. Её крик был поглощён жарким ветром, и в мгновение ока существо сожрало её. Тьма накрыла мир, затушив последние искры света, поглощая всё живое в своём чёрном коконе. Я рывком поднялась с постели, будто меня выдернули из глубин тёмного, вязкого моря, где моё сознание долгое время пребывало в плену. Воспоминания о сновидении пронеслись стремительным вихрем, оставляя за собой едва уловимый след страха. И не столько страх смерти сковывал меня, сколько жуткий, всепоглощающий ужас от того, что за создание меня пожрало. Сон. Этот сон снова посетил меня. Я пыталась разобраться в его сути, как вдруг странное, неуютное ощущение внизу живота заставило меня опустить взгляд. В тот же миг в памяти вспыхнули картины минувшей ночи — Доктор, его горячее прикосновение, его присутствие, затмевающее всё вокруг. Что страшнее — этот кошмар, где меня пожирает бык, или реальность, в которой он воспользовался моментом, когда я была без сознания? Я выдохнула, но в голове царил хаос. Ошеломление. Непонимание. Как реагировать на то, что отпечаталось на моём теле? Осознание происходящего давило тяжестью. Он забрал мою волю, воспользовался моей слабостью. Что теперь? Как мне смотреть ему в глаза? Какой станет наша связь после этого? Окончательно придя в себя, я встала, отдёрнула постельное бельё, скомкала его в дрожащих пальцах, зная, что необходимо отдать его в стирку. Уже в ванной, я невольно остановилась перед зеркалом. Мой взгляд скользнул по отражению, и ледяная волна отвращения прошлась по телу. Меня словно смяло, выжало, исцарапало. Багровые потёки на коже, след его зубов, ночная сорочка с затяжками — свидетельства той ночи, о которой лучше бы не помнить. Но забыть — невозможно. Я долго сидела в ванной, погружённая в размышления. Мысли вихрем проносились в голове — встреча с отцом, ситуация с Дотторе, этот кошмарный сон. Всё рушилось, скручивалось в хаотичный клубок, который мне не удавалось распутать. Хотелось спасения. Хотелось защиты. Хотелось выбраться из этой беспросветной безнадёги. Но годы шли, и мир оставался неизменным. Я оставалась одна. Я снова взглянула на себя в зеркало. Лицо было бледным, и чтобы хоть как-то выровнять тон, пришлось нанести макияж. Я натянула чёрную майку с высоким горлом, пряча следы прошлой ночи. Хоть я и уверяла начальника, что рана скоро заживёт, после вчерашнего стало ясно — процесс затянется надолго. Если, конечно, всё не повторится снова. Выйдя из общежития, я быстрым шагом направилась по светлым коридорам Академии. Воздух здесь всегда был пропитан пылью знаний, прелым запахом старых книг и тонким привкусом алхимии. Свет витражных окон отбрасывал на стены причудливые образы, и я чувствовала себя лишь одним из этих силуэтов — пустой оболочкой, движимой невидимой силой. Вдалеке я заметила Дотторе. Он стоял в полумраке, его фигура казалась вытянутой, чуть искривлённой в неверном освещении. Рядом с ним — тот самый доктор, что обследовал меня в Порт-Ормосе. Меня неприятно кольнуло осознание, что они знакомы. Сердце сжалось, но я прибавила шаг, желая избежать встречи. Однако что-то изменилось. Дотторе держался иначе — его осанка была расслабленной, голос звучал ровно, без тени вечного недовольства. Или мне просто казалось? Может, моё восприятие исказилось, из-за того что расстояние между нами сократилось? Но одно было ясно: молодой доктор, несмотря на свою внешнюю лёгкость, не испытывал ни капли смущения перед профессором, как это испытывало даже руководство Академии. Он меня не заметил, и я со спокойной душой вышла из Академии. По крайней мере, мне так казалось На улице было облачно, серые тучи нависали, словно каменные глыбы, сдерживая скрытую бурю. Меня это лишь порадовало — яркий солнечный свет только раздражал бы. Полки на моем рабочем месте были заставлены алхимическими и археологическоми манускриптами, бутылочками с зельями непонятного предназначения, потускневшими амулетами, статуэтками и безымянными вещицами, хранившими свою тайну. День прошёл спокойно — покупатели приходили редко, но каждый был особенным: старик с затянутыми бельмами глазами искал травы для видений, женщина в тяжёлом плаще выбирала талисман от дурного сглаза, а незнакомец с лицом, скрытым капюшоном, долго вертел в руках артефакт, прежде чем исчезнуть в свете искусственных огней рынка. К вечеру я почти забыла об утренних размышлениях. Перед Академией я заметила буклет. Я подняла его, пробежала глазами текст. Благотворительный вечер. Его устраивали инвесторы Академии, и, разумеется, он пройдёт здесь. Твою мать. Я подняла голову и взглянула на затянутое облаками небо. Это означало только одно: я обязана там присутствовать. Студенты, кроме первокурсников, не могли игнорировать подобные мероприятия. Но ещё хуже было другое — я, вероятно, столкнусь с отцом и мне придется с ним взаимодействовать. Сжав челюсть, я глубоко выдохнула, пытаясь отогнать ненужные эмоции. Сейчас нет смысла думать об этом. Войдя в комнату общежития, я сразу заметила письмо на столе. В кои-то веки, может, стоит поставить замок? Могли бы просто подбросить его под дверь, а не заходить внутрь. Я даже не переоделась, а сразу распечатала конверт, не обращая внимания на то, кто мог быть отправителем. Лучше бы сначала взглянула на подпись…