Когда падут небеса

Письмо отца

Дочь моя, Твое поведение в Порт-Ормосе перешло все допустимые границы. Надеюсь, осознание содеянного уже посетило твой разум, и подобное не повторится впредь. Ты — плоть от плоти моей, и мне горько видеть, как ты бросаешь тень на честь нашего дома. Ты судишь о вещах, в которых не разбираешься, с высокомерием пророка, узревшего истину. Но мир не вращается вокруг твоих капризов, и пора это понять.Мои плечи не вечны. Если не научишься нести ответственность за свои поступки, жизнь преподаст тебе жестокий урок — и поверь, ее методы куда беспощаднее моих. Ты упрекаешь меня в несправедливом распределении внимания, но видишь лишь кончик собственного носа. Большую часть жизни я провел на войне. Ревекка росла без отца, окончила училище и заслужила звание мастера фехтования, а вскоре займет место в судейской коллегии Северного королевства. Я не оказывал ей протекции — все, чего она достигла, вырвано ее собственными руками. Младшая идет тем же путем, живя в училище, как и Ревекка в свое время.Так что оставь жалобы на несправедливость. Мир по природе своей несправедлив — смирись с этим.Не стану тратить слова на упреки. Скоро в Академии Сумеру состоится благотворительный вечер. Мне сообщили о твоем повторном зачислении. Это избавляет меня от необходимости напоминать о твоей обязанности присутствовать. Как представитель герцогского рода, ты должна явить себя достойно.

Жду тебя там.

— Отец.

Я застыла, будто текст был миражом, злой шуткой вселенной, напоминающей о моем месте. Строчки о достижениях его дочерей от другой жены жгли глаза. Я перечитывала их снова и снова, пока в груди не скрутилось тугой пружиной, вырвавшейся сдавленным, надломленным смехом. До боли смешно — он требует от меня совершенства, словно я наследник, старший сын, продолжатель рода. Но мне давно известно: ни его место, ни какое-либо иное мне не занять, сколько ни бейся. Теперь же и вовсе — зачем? Он сам обозначил мое место между строк. Горло сжалось, глаза наполнились едкими, тяжелыми слезами. Бумага хрустнула в дрожащих пальцах, превращаясь в жалкие клочья. В чем его великая милость? В чем эта показная щедрость? Он пишет, будто осыпает меня благодеяниями, но разве не я сама держусь на плаву все эти годы? Разве не сама обеспечиваю себя? О каком представительстве он говорит? Я давно перестала читать газеты — отвращение к лицам, мелькающим на страницах, стало невыносимым. Все те же маски, те же игры. От одного этого письма подкатила тошнота. Внутри все сжалось в тугой узел, готовый разорваться. Облокотившись о стол, я ощутила, как что-то ломается внутри. Нервы сдали. Может, разбить голову о стену? Хотя бы на миг заглушить эту адскую боль? Самое забавное — он называет это ложью. Неравные возможности? Кто оплачивал их обучение? Кто обеспечивал одеждой, снаряжением, создавал безопасный, сытый мир? В то время как я жила в доме, наполненном пьяными тенями, среди ругани, побоев и страха, въедавшегося в кожу, как трупный яд. И я была бессильна что-либо изменить. Даже взойди я на вершину мира, отец найдет, в чем упрекнуть: руки испачканы не той кровью, путь избран неверный. Сколько раз я надеялась, что взрослые окажутся мудрее? И сколько раз убеждалась: возраст — не синоним зрелости. Меня клеймят за то, что я не рвусь в суды, не лезу в политику, не грызу глотки в борьбе за власть, как его любимые чада. Мои достижения — песчинки, поглощаемые пустынным ветром. Моя борьба — лишь тень в свете их громких побед. Они — достойные, я — ошибка в родословной. А может, я и вовсе пустая оболочка? Фальшь, сотканная из лицемерия, гнева и ненависти? Глядя на безликие маски в толпе, в газетах, в коридорах власти, я знаю: я ценнее их. Ибо я отказалась. От подкупа, притворства, фальши, текущей в их жилах. Я прошу не богатства, не признания — лишь справедливости. Воздаяния. Даже если ценой станет моя жизнь. Но мир глух. Все обвиняют других, не видя зла в себе. А меня не замечают вовсе. Я — пустота. Не человек, не существо — обуза, которую никто не желает нести. Складываю газету, отворачиваюсь от плакатов, но чума внутри не утихает. Она гложет меня, пока я не вырву ее своими руками. А когда вырву... Знаю: из раны хлынет свора обезумевших псов. Они будут гнать тех, кто прячется за законами, скалит зубы в чужих тенях. И, быть может, моя тьма окажется слишком черной для оправдания. Но что мне прощение, если правды все равно не будет? Меня проклянут. Осудят. Каждый будет требовать смириться, проглотить ложь, закрыть глаза, как они. Но как? Как смотреть на этих существ, давно сгнивших изнутри? Как молчать, когда они называют себя людьми? Я — бастард. Ошибка. Персонаж третьего плана в жалком романе. Но я не боюсь. Даже окажись я в жерле вулкана, даже узри весь человеческий ужас — это не имеет значения. Ибо я уже видела истинный страх. Он прошел сквозь меня, стал нерушимым камнем. Ни тварь Бездны, ни Архонт не поколеблют его, ибо я сама стала его воплощением. Страх переступил порог, и от человека ничего не осталось — лишь точка сознания, недоступная для ужаса. Ибо человека больше нет. Есть лишь воля без воли, страх без страха, существо без лица и прошлого.

***

В тот вечер, шаги по мраморному полу Академии отдавались глухим эхом, будто само здание вздыхало при стуке каблуков. Дверь в кабинет Дотторе была приоткрыта — намеренно? Он знал, что я приду? Я пришла к нему — в его кабинет. Не по своей воле, а как путник, возвращающийся в тень, от которой бежал. Между нами витало странное напряжение, но теперь все казалось мутным, неясным, каждое движение — ошибкой. Пространство поглощало свет, будто само по себе было живым существом, предпочитающим тени. Высокие дубовые стеллажи, доверху забитые фолиантами в потертых кожаных переплетах, стояли как немые стражи, хранящие знания, которые лучше бы оставались забытыми. На массивном письменном столе, вырезанном из черного дерева, в строгом порядке лежали пергаменты, чернильные приборы и несколько странных механических устройств — то ли научные инструменты, то ли артефакты, чье назначение было известно лишь их владельцу. Когда я вошла, его взгляд был почти... нейтральным. Глаза не выражали ничего, кроме привычного спокойствия. Но я знала — за этим скрывается такая же маска, как моя. — Я не помню, чтобы назначал тебе время приема, — его голос был ровным, но в нем сквозила та же насмешка, что и всегда. Я прижала ладонь к груди, но слова не шли. Взгляд скользил по его лицу, мысли путались. — Я... — голос прервался. — Мне нужно снять швы. Не к кому больше обратиться. Дотторе двигался с хищной грацией, будто каждое его движение было рассчитано заранее. Его фигура, высокая и мощная, заставляла воздух вокруг сгущаться — широкие плечи, узкие бедра, мускулистые руки, скрытые под черной рубашкой с высоким воротом. Портупея, перекрещивающая грудь, подчеркивала его атлетическое сложение, а черные брюки облегали ноги, выдавая силу, скрытую под кажущейся легкостью походки. Его волосы — сине-голубые, как глубины океана перед штормом, — падали на лоб неровными прядями, слегка растрепанные, будто он только что провел рукой сквозь них в задумчивости. Он шагнул ближе, и расстояние между нами сократилось незаметно. Но больше всего приковывала маска. Черный лак, холодный и глянцевый, как крыло ворона в лунном свете, покрывал ее поверхность, а серебряные и золотые узоры струились по изгибам, словно древние руны, выгравированные в металле. Они переплетались в замысловатые символы — то ли алхимические знаки, то ли слова забытого языка, — мерцая при каждом движении его головы. Маска скрывала верхнюю часть лица, оставляя видимыми лишь губы — тонкие, чуть изогнутые в насмешливую полуулыбку — и алые глаза, горящие из-под тенистого края, как два угля в пепле ночи. Когда он наклонялся ближе, золотые прожилки вспыхивали в свете ламп, будто оживая, и на мгновение казалось, что сама маска — живая, что она дышит, наблюдает, шепчет что-то на языке, которого никто, кроме него, не понимает. — Ты могла пойти к любому другому врачу, - произнес он, намеренно растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Его голос, низкий и бархатистый, вибрировал в узком пространстве между нами. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, когда его палец в черной перчатке проследил линию моей челюсти, едва касаясь кожи. — Но пришла ко мне, - он закончил фразу, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта, который он давно предвидел. Мои губы дрогнули, но я сжала их, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Его запах - смесь ладана, металла и чего-то неуловимо электрического - окутывал, проникал в легкие, становился частью каждого вдоха. — Я... - мой голос сорвался, когда его большой палец надавил на подбородок, заставляя поднять голову выше. Его глаза за маской, алые и бездонные, изучали каждую мою реакцию с холодным любопытством ученого и чем-то еще... чем-то более личным, что заставляло сердце биться чаще. — Ты не должна ничего, Аллия, - он произнес мое имя нарочито медленно, будто наслаждаясь звучанием. Его другая рука легла мне на талию, притягивая на дюйм ближе. - Не нужно бороться с тем, что нельзя изменить. Я почувствовала, как дрожь пробежала по телу, когда его губы почти коснулись моего уха: — Разве ты не устала сопротивляться? Его слова, обжигающие и сладкие, как яд, проникали в сознание, находили каждую трещинку в моей защите. Я закрыла глаза, чувствуя, как реальность расплывается, оставляя только его - его руки, его голос, его присутствие, заполняющее все пространство. — Ты не одна, - он повторил, и на этот раз в его голосе прозвучала странная нота - почти нежность, смешанная с торжеством. Его пальцы в перчатках вплелись в мои волосы, слегка оттягивая голову назад. - Прими это. Прими меня. Когда его губы почти коснулись моей шеи, а пальцы впились в талию, я почувствовала, как подкашиваются колени. В этот момент между нами пробежала почти осязаемая искра - смесь ненависти и влечения, стыда и странного облегчения от того, что можно наконец перестать сопротивляться. Но как только мое тело начало предательски расслабляться, он резко отстранился, оставив меня дрожащей на краю между отчаянием и яростью. Его пальцы обхватили мое запястье с такой силой, что наутро останутся синяки, и повели через темные коридоры. Я шла, чувствуя, как каблуки предательски постукивают по мрамору - слишком громко, слишком неровно. В этом ритме угадывалось мое бессилие. Идя вслед за ним я размышляла: почему он так ко мне относится? Почему не отказывает, не демонстрирует власть, как другие дворяне? Словно он не глубже других погрузил свою истинную суть в пучину бессознательного. А я уже не могла ясно мыслить, став лишь осколком личности, все дальше уходящей от человеческого. Боль стала моим способом чувствовать. Мазохизмом. Внешне — ни ран, ни шрамов, лишь свежие швы. Но внутри — тьма, сравнимая с Бездной. Кто я? Добродетельная душа, помогающая бедным? Или спящая фурия? Чем я отличаюсь от Дотторе? Видит ли он во мне осколок себя молодого? Может, это и привлекло его? Прошлой ночью я ощутила его присутствие в своей комнате как никогда явственно — слова, объятия, дыхание. Теперь же, после всего, я снова стояла перед ним, ища помощи. Что-то заставляло верить, что только он может понять. Но в глубине души я знала: он использует меня. И это пугало еще больше. Он не сказал ни слова, но в глазах мелькнуло удивление, когда я снова попросила о помощи. Он не ожидал этого. Он всегда контролировал себя лучше меня, а я была... разорвана на части. Моя зависимость от него становилась очевидной, и мысль об этом сжимала горло. Мы шли молча. Его шаги — уверенные, мои — неровные. Я пыталась казаться нормальной, но внутри все сжималось. Его молчание обезоруживало. В лазарете он сразу подошел к столу. Я легла на кушетку, стараясь не думать о том, как он затягивает меня в этот лабиринт. Он был врачом, но именно его холодность удерживала меня от падения в пучину эмоций. Сняв майку, я ждала. Он остановился передо мной, изучающий взгляд скользнул по телу. В его глазах, за холодом, промелькнуло что-то нечитаемое. Руки в перчатках коснулись живота, и я вздрогнула, будто от капель воды. — Снимете швы? — мой голос прозвучал хрипло, будто я пробежала километр, а не прошла несколько коридоров. Он молча кивнул и принялся за дело с привычной точностью. Пинцет коснулся швов, я сжала кулаки. В его движениях не было ни грубости, ни заботы — лишь профессионализм, заставлявший чувствовать себя одновременно уязвимой и защищенной. — Почему ты здесь? — его вопрос прозвучал неожиданно, но я почувствовала - он ждал этого момента, копил тишину специально, чтобы удар получился точнее. Я закрыла глаза, вдруг осознав, что мое дыхание синхронизировалось с его - такое же ровное, намеренное. Это маленькое открытие испугало больше, чем все предыдущие минуты. — Я уже сказала. — Нет. Ты пришла не за этим. — Может, мне просто нравится, когда вы причиняете мне боль? Он замер буквально на секунду. Потом рассмеялся — его смех был похож на звук ломающегося стекла - красивый, но опасный. В нем слышалась не только насмешка, но и что-то почти... одобрительное. Как будто я наконец сказала то, что он ждал. — О, Аллия… — его голос стал низким, почти ласковым. — Ты даже не представляешь, насколько ты предсказуема. — Вы идете на благотворительный вечер в Академии? — неожиданно для себя спросила я. Может, просто хотела почувствовать контроль хоть над чем-то. Он едва повернул голову, будто вопрос не удивил его. — Возможно, — голос звучал мягко. — Но такие мероприятия редко заслуживают моего внимания. Пустая трата времени. Швы он снял за две минуты, но не уходил, будто чего-то ожидая. — Вас тоже заставили идти? — нарушила я молчание. Он снял перчатки, бросил их в урну. — Меня никто не заставляет. Есть обязанности, из которых следует извлечь выгоду, — алые глаза впились в меня. — А тебе это знать не обязательно. Я прикусила язык. Да, мы не настолько близки. Этот диалог — лишь отзвук в ночи, не более. В этот момент я поняла: он не просто использует меня. Он наслаждается процессом. Каждым моим вздохом, каждым невольным вздрагиванием. И самое ужасное - часть меня начала наслаждаться этим тоже. — Что-то случилось? — Видимо, он заметил мою скованность при входе в его кабинет. — Ничего серьезного, просто... — Мне хотелось выговориться, но я знала: это лишь уронит меня в его глазах. Ведь мой дневник все еще у него. — Личные проблемы. Он оперся подбородком на ладонь, другая рука скользнула по моему животу, будто от скуки. Я не дрогнула. Будь это другой мужчина, меня бы передернуло. Но его прикосновение было холодным, механическим — будто он изучал реакцию подопытной. Все должно было вызывать отвращение, но в памяти всплыл его запах — не парфюм, а что-то глубже, сущностное. Он въедался в сознание, как наркотик. Проклятье или благословение — я не знала. — Я могу решить твои проблемы, — его голос, низкий и вязкий, как дым опиума, прорезал тишину лаборатории. Он поднялся с кресла, медленно натягивая перчатки из чёрной кожи, будто облекая руки в новую кожу. Кончики пальцев скользнули по металлическому блеску шприца. — Но вопрос не в моих возможностях, а в твоей готовности заплатить...Дай руку. Его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, пригвоздил меня к месту. Я протянула руку, и он принял её, как будто не просто брал кровь, а заключал сделку с самой судьбой. Игла вошла в вену с хирургической точностью, и я не дрогнула — только почувствовала, как холод расползается под кожей, смешиваясь с жаром собственного страха. Кровь, густая и тёмная, как расплавленный гранат, наполняла ампулу, отражая тусклый свет ламп. Он наблюдал за этим с почти религиозным вниманием, будто в каждой капле скрывался не ответ, а новый вопрос. — Какая вам выгода от помощи мне? — Я пережала локтевой сгиб, приподнимаясь и стараясь не смотреть ему в глаза. — Это ты узнаешь на вечере, — Он усмехнулся, пряча ампулу во внутренний карман рубашки — словно забирал не образец, а часть моей души. — Я не хочу участвовать в политических играх. — Мои пальцы сжались в кулаки. — Меня тошнит от этой грязи. — Странно. — Он отвернулся к окну, где за стеклом клубилась непроглядная тьма, но его взгляд был устремлён куда-то дальше — в прошлое или будущее, я не знала. — Будучи архивариусом, ты неминуемо столкнёшься с властью. Или ты думала, что знания — это просто пыльные фолианты, а не оружие? — Знай я последствия своего выбора… — Я замолчала, потому что не было слов, которые могли бы выразить всю горечь этого осознания. — Ты бы всё равно выбрала это. — Его голос прозвучал почти нежно, но за этой нежностью сквозила железная уверенность. — Потому что жажда знаний — это болезнь, а ты уже заражена. Он цокнул языком, повернулся: — Пташка, ты даже не знаешь, кто я. И что сделаешь, когда узнаешь? Окружающие и сами не ведают. Его слова удивили. Самомнение гения или правда? — Выбор за тобой — верить или нет. Но ты уже в долгу. Я не помогаю просто так. Вставай. Его слова повисли в воздухе, густые, как дым после пожара. Я не ответила — что можно сказать человеку, который превращает милость в оковы? Он мог отказать, мог насмехаться, но выбрал худшее: сделал меня должницей. Мы молча пошли в его кабинет. Без приказов — я просто чувствовала, что он этого хочет. Наши частые появления вместе могли вызвать слухи, но мне было все равно — я не общалась ни с кем в Академии. В кабинете он достал деревянную шкатулку, резную, с узорами, напоминающими сплетенных змей. — Возьми. Для вечера. Я открыла крышку. На черном бархате лежал веер — шелковый, темный, как ночь в Пустыне, инкрустированный гранатами. Они сверкали тускло, словно запекшаяся кровь. Как его глаза. Я резко отшатнулась, будто от раскаленного железа. — Нет, я не могу принять это, — это была еще одна цепь, привязывающая меня к нему. — Я не спрашивал, — его голос стал лезвием. — Ты будешь рядом со мной, и я не хочу... — он отодвинул прядь волос с моего лица, пальцы задержались на коже. — Чтобы моя кукла выбивалась из стиля. А теперь иди. И не разочаруй меня. Когда я уже уходила, он добавил: — И прикрой след на шее. Даже не видя его лица, я знала — он ухмыляется. В голосе звучала насмешка, удовольствие. Я вышла, сжимая шкатулку так, что дерево впилось в ладони. Все видели во мне инструмент. Отец — пешку. Дотторе — куклу. Вопрос лишь в том, кто перехватит управление? Может, стоит самой использовать их? Сыграть роль послушной дочери, скрывая желание послать отца подальше. Сыграть для Дотторе то, что он хочет. Но с ним все сложнее — он не мальчишка, хвастающийся богатством. Он опасен. Та ночь доказала: он знает техники, способные разорвать сознание на клочки. Когда я вернулась в свою комнату, то опустилась на кровать, пальцы бесцельно провели по ткани покрывала. Не хватает последнего штриха. Украшения. Детали. Чего-то, что доведет образ для бала до безупречности. В голове всплыло имя — Бабель. Она меняла наряды, как перчатки, а ее апартаменты, по слухам, напоминали сокровищницу разорившегося короля. Но обратиться к ней? Это значило проявить слабость. Я встала, заходила по комнате. Шаги. Тишина. Шаги. Черт. Остановилась перед зеркалом. Отражение смотрело на меня чужими глазами. — Ты уже в долгу. Что теряешь? Перо в руке дрогнуло. Чернила легли на бумагу резко, как порез бритвой.

Достопочтенной госпоже Бабель,

Прими мои искренние приветствия и позволь выразить надежду, что это письмо застанет Тебя в добром здравии и прекрасном расположении духа. Обращаюсь к Тебе с просьбой, ибо знаю, что никто в Сумеру не обладает столь безупречным вкусом и столь богатой коллекцией украшений, как Ты. Для предстоящего бала я приготовила платье из зеленого шелка, но, увы, не имею достойных аксессуаров, которые завершили бы образ. Осмелюсь предложить взамен услуги: - Перевод древних текстов из гробницы Царя Дешрета - Подбор и описание артефактов из личной коллекции для твоих целей Буду бесконечно признательна, если Ты сочтешь возможным помочь своей подруге в этом деле. С глубочайшим уважением, Аллия P.S. Если среди Твоих сокровищ найдется что-то в цвете граната или оникса - буду особенно рада, ибо это напомнит мне о наших совместных вечерах в чайной "Аль-Рабет".