The tin can man

      Всё меняется.       Миссис Рокбелл становится миссис Пинако.       Затем она становится Бабулей.       Они переезжают, потому что дом слишком большой для такой маленькой семьи. К тому времени, как они все упаковали, сад зарос, и Эду приходится продираться сквозь чащу, чтобы залезть на вишневое красное дерево и спрятаться под пологом плакучей ивы.       Квартира находится всего примерно в полумиле, но в районе города, где Эд никогда раньше не был. Краска отслаивается от стен, и Эд находит плесень в углу комнаты Ала и требует, чтобы они поменялись. Он читал о влиянии плесени на дыхательную систему, а Ал меньше его. Это логично.       Папа перестает работать. Сначала ему ещё платят, но потом перестают, и к тому времени, когда Эду исполняется восемь, у них заканчиваются деньги. Электричество отключают и больше не включают. Зима, дни темные и леденящие, и у Ала появляется кашель, который не проходит, сколько бы ложек сиропа Эд ему ни давал. Они спят вместе в комнате Ала, укрывшись обоими одеялами, потому что это единственный способ сохранить хоть какое-то тепло. По утрам их дыхание конденсируется в морозном воздухе, и они притворяются драконами. Ал говорит, что Эд должен быть огненным драконом, потому что он хочет быть водяным драконом, а они не могут быть оба одного типа дракона.       Эд не уверен, насколько это логично, но ему действительно кажется, что было бы неплохо дышать огнём — дышать теплом. Хотя бы для того, чтобы Ал перестал прижимать свои ледяные пальцы к лодыжкам Эда.       Папа плачет, спит и пьет смешное цветное лекарство, которое продается в больших стеклянных бутылках. Он пьёт его много. Иногда это страшно, потому что он спит и принимает лекарство, и это напоминает Эду о маме, больницах и болезнях.       Он думает, не нужен ли папе врач. Он знает, что они не могут себе этого позволить, потому что они не могут отвести Ала к врачу, даже не смотря на то, что его кашель ухудшается. Папа проверяет Алу температуру каждый день, как он когда-то проверял маму, и Эд быстро учится делать это сам на всякий случай, когда папа так много плачет, что не может есть, спать или стоять, и Ал дышит с трудом, короткая прогулка от его кровати до кухни заставляет его покраснеть и тяжело дышать.       У них закончился сироп от кашля, а денег на новый нет. Эд пытается дать Алу немного папиного лекарства, и оно… неправильное. Ал давится от вкуса, становится вялым и странным, и от этого зрелища у Эда замирает сердце. Он больше не дает Алу этого лекарства.       На следующий день Эд просыпается, чувствуя себя теплее, чем обычно, хотя сезонный иней все еще покрывает оконное стекло. Он прижимается к Алу и обнаруживает печь. Прикосновение к нему причиняет боль, и Эд вскакивает с кровати от шока, а затем карабкается на одеяло, прикладывая свои замерзшие кончики пальцев к розовому румянцу на щеках брата. Обычно прямые волосы Ала вьются, влажные на его липком лбу. Его дыхание поверхностное, слышно хрипы, когда он задыхается, и... его губы синеют.       Эд наизусть знает симптомы пневмонии. Он часами исследовал их, используя старый папин ноутбук, читал страницу за страницей медицинских текстов, просматривал статьи о домашних средствах от хронического кашля и грудных инфекций. Он знает, насколько болен Ал.       Он открывает дверь в папину спальню, прежде чем осознает, что вообще двинулся с места. Воздух спертый. На полу снова валяются пустые бутылки, и Эду приходится отпихивать их в сторону, прежде чем он сможет добраться до кровати.       Папочка спит. От него пахнет его лекарством: кисловато и потно, но Эд все равно хватает его за руку и трясет.       — Проснись! — Он видит Мамочку на кафельном полу. — Папочка, проснись!       Эд недостаточно силен, чтобы разбудить его, не из такого глубокого сна, но он должен... он должен, потому что Ал…       Он хватается за раму кровати. Она из лакированного дуба и гладкая под его ладонями. Он тянет.       Рама кровати разлетается в щепки, и Папа вскакивает на ноги.

***

      Папа прижимает Ала к груди. Эд кормит брата половиной измельчённой таблетки парацетамола, потому что Ал слишком мал для целой и слишком болен, чтобы глотать таблетки.       Затем папа заставляет Эда держать Ала. Разница в возрасте между ними полтора года, они почти одного роста, и ему трудно поддерживать его вес, но Эд справляется, прислонив Ала к стене и, сидя с другой стороны, чтобы он не упал. Кажется, что вертикальное положение помогает, несмотря на то, как голова Ала лежит на его плече. Его дыхание не такое поверхностное, а губы не такие синие, а веки трепещут, как будто он борется с потерей сознания, что облегчает напряжение в груди Эда, потому что Ал — боец.       Папа уходит, чтобы позвонить, и когда он возвращается, в его покрасневших глазах читается облегчение. Он садится на кровать, тянет Ала к себе на колени и прижимает Эда себе под руку. От него всё ещё дурно пахнет, но Эд прячет лицо в рубашке и цепляется за его тепло, пока они ждут.       Звук дверного звонка заставляет папу встать, всё ещё держа Ала на руках. Эд остается на месте, слушая бормочущие голоса, движущиеся по коридору. Папа несёт Ала обратно к кровати, усаживая его у изголовья, когда входят ещё два человека. Первый — высокий светловолосый мужчина, которого Эд смутно узнает, но не может вспомнить откуда, а второй...       Второй — бабушка.       Эд тут же бросается к ней в объятия. Она издает удивленный вздох, но не отталкивает его, нежно поглаживая его волосы, пока он зарывается лицом в её живот. Он вспоминает о ирисках, о выговорах и тихих играх, и он мечтает.       — Ты помнишь доктора Рокбелла, Эд? — голос папы звучит где-то вдалеке. — Отец Уинри?       Он помнит. Хотя он не видел Уинри уже много лет. Ей не разрешали приходить играть ближе к "концу", а потом они переехали. Это было так давно.       Такое ощущение, что каждую секунду он провел в одиночестве.       — Ох, милый, — говорит бабушка, и Эд понимает, что рыдает ей в блузку.       Его отводят на кухню, подальше от папы, Ала и доктора, и он наблюдает, как бабушка осматривает горы грязной посуды, их пустой холодильник, бутылки и банки, стоящие вдоль столешниц. В выражении ее лица появилась напряженность, которой он раньше не видел, и, на мгновение, она выглядит очень-очень грустной.       Эд не сомневается, что она грустит. Он умеет распознавать грусть; он вырос с ней.       — Как насчет того, чтобы нам вместе сбегать по делам? – предлагает она, и когда она встречается с ним взглядом, напряженность исчезает.       — Хорошо, — голос Эда дрожит, и она берет его за руку.       Они едут в супермаркет, и бабушка платит за тележку. Сначала они выбирают самое необходимое, и тележка наполняется рисом, мясом, овощами. Эд не был в таком большом магазине уже несколько месяцев, потому что папа продал машину, а пешком до него не дойти — но у них всё равно никогда не хватает денег на полноценный поход в магазин, так что, это как бы и неважно. Они покупают туалетную бумагу, стиральный порошок и средство для мытья посуды. Бабушка долго возится со средствами для уборки, и в итоге у них оказывается больше флаконов антибактериального спрея, чем Эд когда-либо знал, что с ними делать. Обычно он использует его только для протирания кухонных поверхностей, когда готовит ужин.       Они проходят мимо полок, заполненных тем же лекарством, что пьет папа, и Эд спрашивает, нельзя ли купить его немного.       — Он называет это лекарством, да? – в голосе бабушки слышится огорчение, и Эд беспокоится, что, возможно, не стоило спрашивать. Оно и правда выглядит дорогим. Может быть, она не может себе этого позволить.       Это не лекарство, говорит она. Это напиток для взрослых. Опасный напиток для взрослых. Эд не должен его пробовать. Он не должен больше никогда давать его Алу, потому что это не лекарство. Она пытается не выглядеть сердитой, но он видит, что она сердита, и думает, что он, возможно, сделал что-то плохое, но он не уверен, потому что не понимает...       «Почему папа не?...»       Бабушка покупает Алу сироп от кашля и детские лекарства от простуды и гриппа.       «Папа должен был...»       У него болит голова.       Последний проход перед кассами завален кондитерскими изделиями. Он готов пройти мимо. Шоколад и пирожные — для детей, у которых есть деньги, которые они могут себе позволить потратить впустую. Эд должен накормить своего младшего брата.       Но бабушка останавливает его и говорит, чтобы он выбирал всё, что он захочет.       Это почти ошеломляет, потому что выбор слишком велик, но Эд подавляет внезапный приступ тревоги. Он не из тех, кто отказывается от еды, и он знает, что Ал тоже не откажется. Иногда, по ночам, они с трудом засыпают, ведь их животы болят от голода. Ал плачет и хватается за свой пустой желудок. Эд баюкает его и пытается держать себя в руках.       Однажды ночью, когда внешний мир был окутан толстым слоем белого, они наскребли немного снега с забора соседа в свои кружки и притворились, что это мороженое. Сначала это насытило их, но потом начался озноб, и Алу стало хуже.       Эд помнит, как держал на руках своего младшего брата, не смотря на дрожь.       Он берет пачку глазированного печенья и одну пачку карамельного шоколада и благоговейно кладет их в тележку.       Бабушка издает горловой звук, и он нерешительно смотрит на нее.       — Еще один, — мягко говорит она.       Эд заглатывает и снова бросает взгляд на полки. Он уже выбрал два любимых лакомства Ала и видит еще одно, которое, как он знает, брату понравится, но, может быть, не помешает немного осмотреться. Он идет вдоль прохода, и, по правде говоря, всё выглядит хорошо, так что он мог бы вернуться и выбрать тот...       Всплеск синего цвета среди моря фольгированных коробок и упаковок печенья неизвестных марок привлекает его внимание, и он, внезапно, тянется к нему, хватая пакет своими маленькими руками.       Жевачка «Таффи».       Он поворачивается, чтобы показать их бабушке.       На мгновение ему кажется, что он видит слезы в её глазах.

***

      Когда они возвращаются, доктора уже нет. Папа один на кухне, окруженный брошюрами, и сжимающий в дрожащих пальцах бланк.       В квартира еще прохладно, но батареи кажутся горячими, когда он касается их, и из котла доносится жужжание, которого он не слышал уже несколько месяцев. Эд опускается на потрескавшийся кожаный диван, втиснутый за столом, зарываясь лицом в заплесневелую обивку. Он забыл, как приятно чувствовать тепло.       Бабушка зовет его убрать покупки, а затем отправляет его в комнату Ала, пока они с папой оттирают поверхности сильно пахнущими химикатами, от которых у Эда щиплет нос. Ал спит, но его ангельское лицо расслаблено, и ему больше не трудно дышать. Он выглядит лучше, несмотря на яркие пятна лихорадки, украшающие его щеки.       Доктор Рокбелл обладает целительной причудой, как Эд позже узнает. Алу прописали курс антибиотиков, оплаченный доктором. С ним всё будет в порядке.       Бабушка готовит ужин, и Эд думает, что это, возможно, самое вкусное, что он когда-либо ел, хотя это всего лишь рис и курица. Он был голоден очень долго. Он говорит ей об этом, и она грустно улыбается, поглаживая его по голове. Она рада, что ему нравится.       Той ночью он подслушивает разговор папы и бабушки на кухне; время ложиться спать уже давно прошло, и папа плачет.       — Ты не можешь так жить, Ван, — говорит бабушка. Её голос приглушён и совсем не похож на её обычный, энергичный. — Они не могут так жить. Они дети.       — Я знаю, — хрипло говорит папа.       — И ты знаешь, с кем они в итоге останутся, если тебя сочтут непригодным, — мрачно продолжает она. — Я удивлена, что он не появился после...       — Я ему не говорил, — перебивает папа. В его тоне есть что-то резкое, и Эду не нужно его видеть, чтобы понять, что уголки его рта опущены. — Он не знает, Пинако, и не узнает.       Бабушка фыркает:       — Можешь ли ты честно сказать мне, что считаешь, что их нынешняя жизнь лучше?       — Да, — тут же говорит папа. — Ты не знаешь его так, как я. Если бы это был только Эдвард, тогда... тогда, может быть, но с тем, как себя чувствует Альфонс? Я просто... я не могу... — он замолкает, и Эд слышит, как открывается и снова закрывается холодильник, после чего следует тихий хлопок-шипение.       — Когда ты в последний раз был трезв? — бормочет бабушка. Это звучит как вопрос, но папа не отвечает и бабушка не заставляет его. — Ты пойдешь на эти сеансы, Ван. Тебе нужно собраться. Если ты этого не сделаешь, я позвоню ему сама. Я не позволю тебе погубить этих мальчиков.       — Он их погубит, — сломленным голосом шепчет папа. Он вздыхает, побежденный. — Я пойду, Пинако.       — Тебе лучше, — говорит она, и это звучит, как конец.       Электричество больше не отключается.