проклятые

песня: the fray - how to save a life

      феликс навсегда запомнил, как кричал джисон.       как билось в болезненной агонии бесконтрольное тело, рухнув коленями на прелую листву притихшего леса. дрожащие пальцы зарылись в мокрую от дождя землю, чтобы хотя бы в ней найти спасение. горло его разрывало от горьких рыданий, когда с парнями не вернулись одни из самых дорогих для него людей. он задыхался резкими вдохами и сокращающимся сердцем, порываясь по пригорку скатиться к проклятому замку. найти друга и любимого человека, найти способ, чтобы вернуть их обратно. такой был план! они должны были вернуться все вместе! они должны были, они…       феликс чувствовал боль минхо и хёнджина, которые наблюдали за этим. он не мог видеть их, но ощущал присутствие. он чувствовал их печаль, чувствовал, как безмятежная улыбка освобождения сменилась на колючую грусть. и души их, лишённые оболочки, вместе с тем были лишены возможности утешить. а утешить им хотелось.       минхо хотелось поцеловать чана и убедить его, что всё хорошо. что его жизнь, криса, продолжается; что его ждёт удивительная карьера, светлое будущее. минхо хотел попросить мужа не замыкаться в себе, не жить почившим образом возлюбленного. не запирать свое сердце, снова влюбиться в этот мир, влюбиться в кого-то, как когда-то он полюбил минхо.       хёнджину хотелось обратиться. обернуться вокруг джисона большим котом. прижаться лоснящимся чёрным боком, ткнуться крупной мордой в лоб; ему хотелось, юношей остаться, чтобы обнять хана обманчиво хрупкими ладонями за лицо и сцеловывать каждую слезинку. губами коснуться обручального кольца. они должны были пожениться. и пойдет хан не к алтарю, в ожидании прекрасного джинни, а к холодной могиле с пустым, закрытым гробом. чтобы бросить горсть земли с замершим навеки сердцем. чтобы знакомых чародеев попросить зачаровать розу – это всё, что осталось от хёнджина. и спрятать этот цветок подальше ото всех, где-нибудь на чердаке дома. ㅤ      сердце феликса пронзила тысяча игл. некроманта выгнуло в спине и он почти с землёй сравнялся, только чанбин успел его подхватить и прижать к себе поближе. чонину и сынмину пришлось обступить джисона, чтобы помочь ему встать, обхватив со всех сторон. того било судорогами, словно обернули электрической сетью; парня коротило знатно, ведь то была не просто любовная история – они были друг другу предназначены.       кровь в жилах застыла от очередного крика хана, который вложил в него всё то живое, что от него осталось.       — хёнджин! — облачко пара сорвалось с истерзанных укусами губ. чонин и сынмин переглянулись. уложивший на заднее сиденье феликса чанбин вернулся к ним с успокоительными. им нужно было отключить хана и желательно до самого вылета.       джисон снова разрыдался, осторожно прижимаясь губами к мягкому бутону. а после, когда силы иссякли, он отключился. уснул беспокойным сном рядом с феликсом. всё, что оставалось некроманту, – держаться. он проводил хёнджина, минхо нашёл в себе силы уйти сам. но ликси знал – предстоит долгая работа над тем, чтобы чан и джисон сумели отпустить своих любимых. иначе души будут метаться с одной стороны в другую, а так нельзя; со временем они превратятся в равнодушный кусок эктоплазмы и канут в пустоту. от них ничего не останется, они больше не смогут быть хранителями своих любимых, они превратятся в целое, абсолютное, невозможное н и ч е г о.       и феликсу нужно было сделать всё, чтобы избежать этого.       и вместе с тем, ему тоже требовалась помощь. он, как и остальные, нуждался в утешении не меньше. именно он видел хёнджина и минхо последними; именно он ощутил, как их душа покидает тело; именно он видел их улыбки. ему эгоистично казалось, что никто, кроме него, не нуждается в утешении так сильно. но феликс был хорошим другом. он был хорошим некромантом.       и он будет тем, кто будет держаться до последнего.       он будет проводить практики с чаном. с чаном, который по приезде, разнес дом в клочья. он ринулся в гостиную смертоносным ураганом, переворачивая взмахом сильных рук стеклянный столик. тот незамедлительно разбился вместе с его сердцем, разлетевшись в разные стороны острой крошкой. крис смахнул со стола несколько компьютерных мониторов, проламывая их тяжёлыми берцами. ему вспомнились слова чернокнижника, на которого он охотился несколько лет назад:       — люди умирают, чан, — он снисходительно кивнул на одного из стажеров подразделения, которому вырвал хребет через рот. ведьмак расхохотался, когда крис настойчиво ткнул ему холодным дулом пистолета в лоб. — вокруг тебя всегда все умирают. о и я вижу, что скоро ты потеряешь самое ценное. то, чего никогда не захотел бы…       в тот вечер кристофер выстрелил. без всяких сомнений нажал на курок, размазывая слизь от мозгов по грязной стене. а после выстрелил еще раз. и еще-еще-еще, пока магазин пистолета не защелкал бессильно.       и сейчас, когда уютное гнездо семейства бан превратилось в неразборчивый хаос. кулаки кровоточили, тянули неприятной резью; чан, поймав ненавистное отражение, разбил его, изрезав огрубевшую от охоты кожу.       он ненавидел себя. кто бы знал, как сильно он ненавидел себя за то, что не сумел уберечь. кухонные стулья с оглушительным треском разбились о кухонные тумбы, взрываясь фейерверком из обломков и щепок.       и сидя в этой пустой квартире, наполненной тьмой, отчаянием и густой болью, он позволял слезам быть. он позволял себе помнить и горевать по тому, кого он любил и будет любить всю оставшуюся жизнь.       минхо, наблюдающий за всем со стороны, не мог ничего сделать. лишь прохладой сквозняка задеть окровавленные костяшки, поцеловать щёки едва уловимым ароматом лилий. со временем , бан соберётся с духом и переедет.       лино будет ходить за ним следом и ворчать о том, что кристофер снова что-то забыл; что неправильно сложил вещи; что до сих пор не помыл посуду. крис не будет его видеть, не будет слышать – но будет чувствовать всей своей сутью. такая любовь определяется небесами.       феликсу придётся всё чаще навещать хана, который первое время, казалось, сходил с ума. чонин, сынмин и чанбин съехались – чтобы ханджи всегда был под их присмотром. первые несколько недель он практически не ел. лишь пялился в стену с взглядом пустым, бормоча “хёнджин обещал написать мне после собрания вожаков”, “джинни обещал позвонить мне, когда придёт домой”, “у меня садится батарея, минхо должен был…”       все пять стадий у каждого протекали своеобразно. невероятно мучительно, словно кожу пытались стянуть заживо. в конце концов, когда мы кого-то теряем, мы жалеем о том, что больше не сможем увидеть их.       мы не сможем с ними поговорить. мы не сможем их коснуться. ведь мы их потеряли. потеряли где-то там, по ту сторону завесы; куда нас не пустят сейчас, как бы нам не хотелось. и мы горюем о том, что теперь нужно учиться жить иначе. без тех, кого мы любим. потому что они бы этого хотели.       но хан не хотел.       он жить больше не хотел.       и это было для всех тяжело.       вскоре чан возносит на могилу белоснежные лилии. на него смотрит с надгробия улыбающийся минхо. крис медленно опускается на колени, чтобы лбом прижаться к нагретому на солнце камню. чтобы губами коснуться родного лица хотя бы так и позволить себе горевать. позволить слезам скатиться крупным градом по щекам; а сердце, словно кувалда, ломает грудную клетку. крис почти слышит, как трещат его кости, потому что он шепчет бесконечное:       — прости меня, прости, — он утопает в цветах, которые носит сюда каждый день. он утопает в лилиях, обнимая осевшую могилу. он рыдает на ней часами, пока феликс, которого привел минхо, снова не находит его там. он ладонь кладет на крепкое плечо, слыша судорожное: — не уберёг. я его не сумел уберечь, понимаешь?       когда минхо умер на его руках, чану хотелось верить в сказку; в сказку о том, что поцелуй истинной любви разбудит его волшебника, что он откроет свои прекрасные глаза, наполненные сиянием ночных звезд глаза и скажет, какой охотник дурак невозможный.       но сказки остаются на страницах книг.       а истинная его любовь спит в земле.