Твоя плоть – мое освобождение

Ги Хун просыпается в холодном поту. Ему хочется кричать, но горло болит настолько сильно что он с трудом глотает. Кое что меняется. Всё вокруг плывет, в голове эхом отдаются непонятные звуки. От холода его зубы стучат и дыхание тяжёлое и громкое. Наверное, у него температура. Он приподнимается на трясущихся локтях. Стоит отметить, что кровать... не такая жёсткая, как обычно. И помещение совсем другое. Где он? Его перетащили пока он спал? Но куда? Ги Хун оглядывается. Небольшая комнатка. Кровать на которой он сейчас лежит – двухместная. Рядом с ней стоит небольшой стул, а сбоку виднеется окно – единственный источник слабого синего света в спальне. На деревянной тумбочке стоит стакан воды. "Не бутилированная. Не буду пить" – проносятся нервозные мысли в голове Ги Хуна. Подушки пахли свежестью – видимо, постельное бельё здесь чистое и меняли его недавно. Странно, но Ги Хун больше не ощущает себя грязным и потным, хотя не мылся больше недели. Он нюхает свои волосы – странно, но они приятно отдают каким то древесным ароматом. Он искренне надеется, что это просто глюки, и никто не додумался его помыть. Господи. Он смотрит на свою одежду – белая футболка и шорты. Его переодели, ведь в тот изолятор его закинули прямо в окровавленной зелёной форме. Окровавленной. Окровавленной не только кровью Ги Хуна, но и других людей. Ги Хун потряс головой и больно прикусил губу, пытаясь оттолкнуть эти мысли. Он не мог понять, сколько сейчас времени, ведь часов в комнате у него не было. Но судя по тому, что за окном было темно – сейчас раннее утро или ночь. К слову – Ги Хуну перевязали все раны и обработали их. Он уже мог слегка шевелить поражённой конечностью, хотя всё ещё ощущал неприятное покалывание. Ги Хун тяжело вздохнул и закрыл глаза. Во сне ему казалось словно нечто божественное слегка поглаживает его голову и шепчет на ухо молитвы. Слеза стекла по его горящей щеке. —Чон Бэ... Ëн Иль... – шептал Ги Хун, вскидывая руки в благородной мольбе. Он чувствовал умиротворение, степенно обволакаивающее его обмякшее костлявое тело впервые за долгое время. Вокруг пахло свежестью и терпким алкоголем. Наверное, так на него подействовала мягкая кровать.

***

Кто-то смотрит на него пронзающим взглядом. Он насквозь прожигает его спину, пока тот спит. В комнате по прежнему темно, однако что то заставляет Ги Хуна проснуться. Живот неприятно урчит, то ли от страха то ли от того что он не ел уже три дня. Он аккуратно приоткрывает глаза. По ощущениям, он спал часов десять, однако вокруг по прежнему мрак. Где он? Что происходит? Ги Хун переворачивается на спину и видит перед собой ужасную картину – кто то нависает над ним, сидя на стуле. Это нечто непрерывно смотрит на него. Из за темноты мужчина не может определить кто это, поэтому нервно сглатывает и притягивает одеяло к себе. —Кто Вы?... – шепчет он. Загадочный человек не отвечает, но руки его шевелятся, и аккуратно прикасаясь к шее Ги Хуна, вкалывают ему жидкость из невидимого шприца. Ги Хун успевает только пискнуть. Он задыхаясь пытается оттолкнуть его руку. Медленно, но верно Ги Хун отключается —У-убью... у-убью вас всех...– стонет он. Слышен небольшой смешок, а потом ласковое прикосновение к грубой щеке Ги Хуна, заросшей недельной щетиной.

***

—Сон Ги Хун. Сон Ги Хун, – размеренно повторяет раскатистый бархатный голос, – Сон Ги Хун. Просыпайтесь. Какой раз за такой короткий промежуток времени Ги Хун просыпается непонятно где и как? Наверное, уже третий. Он делает резкий глоток воздуха. Всë тело горит, у него температура уже несколько дней, ноги и руки трясутся, мужчина неловко кашляет пару раз, стараясь перевести дыхание. Чьи то вздохи раздаются прямо сзади него. Где то сверху тёплым светом отдаёт лампочка – одна единственная. Напротив него одиноко стоит стул. Ги Хун пытается двинутся и встать со стула, однако с ужасом обнаруживает, что его руки и ноги связаны. —Эй! Эй, кто Вы? Что Вам надо? – кричит он охрипшим, слабым голосом, раскачиваясь на стуле и пытаясь понять кто стоит за его спиной. —Не брыкайтесь, упадете же, – тяжёлая рука ласково ложится на плечо. Господи. Человек сзади обходит его и садится на стул напротив. Это он. Ведущий. Он чувствует себя совершенно комфортно. Аккуратно присаживается на стул, закинув нога на ногу и складывает руки в замок. Ги Хуну хочется кричать, хочется порвать верёвку которой связали ему руки и ноги зубами, и разгрызть ему горло. Прогрызть его насквозь. Уничтожить. Убить. Надругаться. Ги Хун смотрит на него опустошённым взглядом, скрежещет зубами. Не показывает эмоций, хотя очень хочет. Но мужчина прекрасно знает, что для Ведущего он лишь тяфкающая собачка на цепи собственных моральных принципов, и какие либо выходки Ги Хуна лишь развеселят его. Но внутри так всё горит и кричит о мести. Кровожадной и сладострастной. Медленной и мучительной. Он определённо хотел бы видеть как человек в маске, сидящий напротив него стонет от боли, молит о пощаде, но Ги Хун не останавливается и кромсает его лицо, разрезает ему глотку и потрошит живот. —Ты. – единственное что вырывается из его рта. Обстановка накаляется. Ему кажется, что если он начнет говорить, то заплачет от накопившейся агрессии – горько и больно. —Я. Вы наверняка хотели меня видеть. Думали обо мне, Ги Хун? – он что, издевается? —Я не думал о тебе. Я думал о том, как хочу распотрошить твоё никчемное тело. Каждый орган, каждую клеточку ткани, – тихо говорит Ги Хун. —Значит, всё же думали. Хоть и не в положительном для Вас ключе. Ги Хун молчит и прячет глаза. Главное, не вестись на эти манипуляции. —Я достаточно наслышан о вашем желании остановить игры. Всё ещё думаете об этом? Ги Хун усмехается. —Вы какой-то слишком спокойный. —Наверное потому что я связан? Не ел три дня и был избит? Мне не остаётся ничего кроме того чтобы смиренно сидеть и слушать тебя. Плясать под твою дудку и сидеть на твоей цепи. —Вы сами себя же посадили на эту цепь, – в голосе Ведущего слышится надменная улыбка, – и кто же Вам запрещал есть? Еда была Вам предоставлена. —Она могла быть отравлена. —Убить Вас отравой, – он медленно поднялся со стула и подошёл к Ги Хуну скрестив руки за спиной, – самое низкое, что я бы мог сделать, – искажённый голос пугал его. Он старался не смотреть в эти пустые отверстия для глаз. Ведущий взял его за подбородок и приподнял голову Ги Хуна. Он смотрел в сторону, – посмотрите на меня. —Нет. —Какой Вы упрямый. Ги Хун срывается. —Конечно я блять упрямый, когда ты забрал у меня всё что у меня было, когда я пережил огромное количество смертей, чуть не потерял дочь и три года жил в ужасе. На что ты надеешься? На подчинение каждому высранному тобой слову? Ты ебанутый? Лучше убей меня, – Ги Хун поддерживал "зрительный контакт" с Ведущим, – не томи. —Вы всё таки взглянули на меня, – проговорил искажённый голос. Ги Хун отвёл взгляд, тяжело сглотнув, – будьте осторожны с такими словами, – продолжил он, всё ещё держа его подбородок, – и запомните простую вещь – убивать Вас я не собираюсь. Садист. —Так нравится смотреть, как я мучаюсь? —Вы мучаетесь? – у Ги Хуна глаз задергался, – разве Вы не чувствуете сейчас наслаждения, представляя в голове то, как убиваете меня самым изощрённым способом? Ги Хун задумался, но не подал виду. Господи, в диалоге с Ведущим лучше вообще ни о чем не думать. —Что? – смеётся Ги Хун, – как от убийства можно испытывать наслаждение? Разве что такие как ты ублажают себя такими мыслями. Но я не психопат. —Я тоже не психопат. Но убив меня, Вы были бы счастливы. – это не вопрос, а утверждение. Не психопат. Он точно издевается. Ги Хун молчит и тупо пялится в одну точку. Ему не хочется говорить. Хочется пить и есть, а ещё в туалет. На глаза наворачиваются слезы. Ведущий замечает, как его глаза слегка блестят на тусклом свету от слëз. Как же нежно это выглядит. —Отпусти меня. Я хочу есть. —Куда Вас отпустить? —Я не пойму, ты полоумный? Усыпи меня, пусть твоя прислуга отнесет меня в ту комнату, или изолятор, мне без разницы. И принесёт мне еду, хоть какую. – тут он впервые за три дня ощутил насколько сильно хочет есть. Всё прошедшее время его мысли были заняты воспоминаниями, он спал, а сейчас он думал только о еде. О какой угодно – хоть неаппетитном жидком пюре и курином бульоне. Его живот заурчал. Он вспомнил как Чон Бэ предлагал ему поесть риса и готов был кормить с ложечки, а Ги Хун – идиотина – игнорировал его и кривил лицо. На душе стало тяжко. —Вы больше не будете там жить. Вы будете жить в отдельном помещении, отведенном специально для Вас мною, Ги Хун. —Мне без разницы, где я буду жить. Мне уже плевать, буду ли я жить в общем, – резко выдаёт Ги Хун, удивившись прямоте своих мыслей, – просто дай мне поесть сейчас. —Вы нетерпеливы, – задумчиво протянул Ведущий, отойдя куда то в сторону, – я обучу Вас. —Чего? Чему ты там меня обучишь? Ведущий достал шприц из кармана плаща, и, напоследок погладив щеку Ги Хуна, вколол в его шею седативное. Ги Хун отшатнулся – то ли от его грубого прикосновения кожаной перчатки, то ли от шприца. В воздухе стоял запах терпкого алкоголя, мускуса и антисептика. Ги Хун не хотел просыпаться.

***

Когда Ги Хун полностью обмяк и погрузился в сон, Ин Хо аккуратно запустил пальцы под его футболку и прикоснулся к горящему телу. У Ги Хуна явно был сильный жар. —Терпению, – прошептал он, недвусмысленно исследуя его торс и грудь, изредка прикасаясь к соскам. Ги Хун посапывал и лишь изредка морщился и громко дышал, – я обучу тебя подчинению и терпению, Ги Хун. Отбросив маску, он оставил пару влажных, распутных поцелуев на теле и лице Ги Хуна. "Надо будет его побрить" – подумал Ведущий, натыкаясь носом на щетину. Ин Хо тяжело дышал, чёлка прилипла к его лбу, а возбуждение тяжестью отдавало в паху. Бабочки пархали у него в животе. Именно Ги Хун пробудил эти чувства, которые Ин Хо оставил позади, откинул их в какую то дальнюю, пыльную коробочку. Он надеялся, что не переборщил с дозировкой седатика.