Переохлаждение

       Прим. автора: я благодарю своих девочек, которые вдохновляют, направляют и спонсируют сгущенкой.       Пробуждение от глубокого сна похоже на похмелье после сильной пьянки. Ломит все кости, страшно трещит голова, а во рту будто бы кошки устроили общественный туалет. Дмитрий не сразу понимает, где он находится. Довольно частое явление, когда мозг не успевает обработать информацию за подсознанием.       Вокруг темно, тихо. Пахнет потом, перегаром и гарью. Что последнее он помнит? Как падал в холодную воду (что-то за последнее время он часто стал практиковать моржевание). Помнит крик отчаяния. Игры разума или реальность?       Горячие руки. Ласковые уговоры. Забытое чувство влюбленности, от которого раньше было легко, а теперь щемит сердце. Все старые воспоминания Дмитрий закрыл в надежном месте и выбросил ключ. Они не приносят ему ничего хорошего. Только боль от расковырянной раны. Как-будто в теплую плоть кто-то лезет грязными пальцами, бесцеремонно ворочая ими внутри, заносят заразу. Как казалось, ему довольно успешно удавалось не допускать эпидемию. Казалось.       К телу потихоньку приходит чувствительность. Он пытается пошевелить ногами — выходит плохо, т.к. вокруг них, словно щупальца осьминога обвились чужие конечности. И вот тут до Дмитрия наконец доходит. Он не смог бы выбраться сам. Он не смог бы победить переохлаждение. Тот крик был реальным. То, что происходит сейчас — реальность.       Реальность бьет обухом по голове. Дмитрий с силой зажмуривает глаза. Сводит вместе брови. Сжимает зубы и громко выдыхает через нос. Боится пошевелиться. Пошевелиться — значит признать сложившуюся ситуацию. Конечно, кто еще мог нарушить приказ генерала? Кому еще хватило бы силы вытащить, спасти? Кому по-прежнему было не все равно? Несмотря на все. Всегда было, Дим. Когда наконец дойдет?       От назойливого внутреннего голоса нельзя сбежать, скрыться. То, что он говорит правду, вызывает раздражение. Да, Дмитрий не был счастлив, но он был спокоен. Был стабилен. Знал, чего ожидать от самого себя. Этот гребаный Ротков испортил все. Этот гребаный разлом — разделил его существование на «до» и «после».       Он боится повернуть голову вбок. Малодушно притворяться спящим намного перспективнее. Тем более, когда шею согревает горячим, ровным дыханием. Когда чужие сухие губы практически касаются сонной артерии. Особенно когда чужая перебинтованная рука лежит на нем, касаясь кончиками пальцев голой груди. Дмитрий взрослый половозрелый мужик. Период поллюций и неловких стояков он пережил довольно-таки давно. Он обязан уметь контролировать свои физические реакции. Кому обязан? Так как можно объяснить то, что весь горячий поток крови, от сердца устремляется прямо к паху? Как объяснить, что член заинтересованно дергается под тканью шерстяного походного одеяла?       Дмитрий максимально медленно приподнимает свободно лежащую руку (вторая рука видимо служит подушкой его спасителю) и накрывает свой пах. Боже упаси, он не собирается дрочить на светлый образ бывшего друга, когда тот спит. На тебе спит. Ты вообще, когда последний раз трахался?       — Заткнись! Заткнись! Заткнись!       Одними губами произносит себе под нос. Сжимает член у основания. Почти до боли. В этот момент Ян проводит холодным кончиком носа по шее вверх, прямо к подбородку. У Дмитрия такое ощущение, что у него сейчас из глаз посыпятся красные искры. Весь предыдущий успех в самообмане, опыт в самоубеждении нивелируется коротким стоном, сорвавшимся с чужих губ.       — Da eb tvoyu mat', Vanechka, — слова сами вылетают изо рта. Ласковое прозвище, которое они когда-то с Павлом в шутку дали Яну, сейчас окрасилось совершенно другими оттенками. Произнесенное хриплым полушепотом, Дмитрий сам поражается насколько интимно оно звучит.       Член в руке начинает подтекать. Из головки выделяется смазка, пачкая ладонь. Дмитрий держится на чистом упрямстве, чтобы не начать ей двигать. На упрямстве и понимании того, что повернуть обратно будет невозможно. Этот локомотив несся вперед, и его нельзя было остановить. Только лобовым столкновением.       Он старается даже не дышать. Если Ян сейчас проснется, ему придется как-то объяснять свое состояние. Ему и так придется с ним объясняться. А как можно тактично сказать человеку, который пожертвовал собой, чтобы он выжил, что единственное, чего бы Дмитрию сейчас хотелось, это перевернуть своего спасителя на бок, раздвинуть его длинные ноги, и вставить между бедер свой член, чтобы создать нужную тесноту. Чтобы от пота и смазки между них стало влажно, и можно было бы беспрепятственно толкаться, а потом кончить выше копчика и наблюдать, как белые капли будут стекать в ложбинку между ягодиц.       Дмитрий болезненно стонет и решается. В армии он научился не только убивать и родину любить. Он также научился скорости в одевании. По-солдатски быстро вскочив, находит взглядом свои брюки, повешенные на полуразвалившийся стул, и пока Ян не до конца отошел ото сна, с трудом втискивается в влажные штанины. Застегивает ширинку. Молния сильно давит на член. Отвернувшись спиной к дивану советского образца, на котором они, видимо, и провели эту ночь, он пытается поправить его так, чтобы выглядеть хоть немного пристойно. Пока он, чертыхаясь, возится, Ян, видимо, просыпается окончательно и бросает ему в спину саркастическое:       — Хорошо спалось, Генерал?       Дмитрий разворачивается к нему и в привычной манере скрещивает на груди руки. Хмурится. Старается придать лицу самое строгое из выражений. Для Яна у него лично припасен таких с десяток. Конечно, удается не так эффектно, как обычно. Мешает общее чувство неловкости, и все еще не спавшее возбуждение.       — Я говорил, что пойду один. Ты нарушил приказ. Опять.       На последнем слове он делает ударение. Выволочка сейчас будет лишней. Сам этот диалог лишний. Он прекрасно это осознает, но ничего не может с собой поделать. А мог бы просто сказать спасибо, Дим. Он все-таки рискнул жизнью чтобы тебя вытащить. Ян смотрит на него снизу вверх. На губах саркастическая улыбка. Он берет безрукавку, висящую на спинке дивана. Натягивает на голый торс. Дмитрий с неуместным сожалением провожает взглядом темно-розовые, сжавшиеся от прохлады, соски. После чего трясет головой как мокрая псина. Блядь, да что с ним такое?       — Прости. Но мне показалось, что живой генерал для отряда лучше, чем мертвый. Учту на будущее. Больше не прикрывать твою неблагодарную задницу.       Словесные пикировки с ним уже вошли в привычку. Всегда ли было так? Да. Но раньше они не имели цели задеть друг друга побольнее. Павел шутил, что скорее походили на агрессивный флирт. Дмитрий не хотел задумываться об этом. Такие мысли привели бы его к размышлению и лишним надеждам. Сам факт того, что его возбуждал боевой товарищ, не укладывался в привычную ему картину мира. Мысль о том, что все это могло бы быть взаимным, вообще казалась сюрреалистичной. Обрубить все на корню. Лучшее решение. Что Дмитрий умел лучше всего, так это быть категоричным. Упертым бараном, Дим! Называй вещи своими именами.       — Как долго я был в отключке? Почему Грег вообще отпустил тебя одного? Он снова отворачивается. Смотреть на расслабленного и разморенного ото сна Яна тяжело. Он готов испытывать любую физическую боль, но не то, что испытывает сейчас. Натягивает на себя водолазку, морщась от холода. Зато член наконец-то решает улечься. Хоть что-то.       — В отличие от Грега, мне не нужно спрашивать разрешения Папочки на каждый свой шаг, — или не решает. Зачем говорить таким тоном? Если бы он его не знал, то подумал, что тот издевается.       — С момента как ты решил погеройствовать прошло около суток. К слову, очень глупо с твоей стороны было идти одному. Но ты же всегда был самым умным. Дмитрий прикидывает в голове, действительно ли отряд выполнит приказ и двинется дальше. Должны. На Грега можно положиться. Анна наверняка бы закатила сцену, но сейчас она достаточно слаба чтобы рисковать собой. Остальные должны были послушаться. Значит теперь их придется нагонять. Но идти пешком в мороз в мокрой одежде — верх идиотизма.       Он осматривает помещение, в котором они находятся. Из разбитого окна на подоконник и пол рядом с ним намело снега. Первый и единственный этаж, судя по тому, что удалось увидеть Дмитрию до того, как он решил искупаться. Судя по обстановке — комната отдыха. В углу буржуйка. Наверное, от нее шел запах гари, когда Ян пытался ее растопить. Чтобы было чуть теплее. Бабушка бы сказала, что это как topit' ulicu. Но все же, ему удалось его отогреть. Рядом с ней аккуратно развешена его шинель. Судя по тому, что на полу нет натекшей лужи, Ян ее предварительно отжал. Дмитрий кидает на него беглый взгляд, тот наново перебинтовывает руки, кажется его не смущает присутствие генерала. Не смущает, что каких-то десять минут назад он почти лежал на нем и сладко стонал в шею. Дим, тебе бы собраться. Время уходит!       Хоть какая-то здравая мысль.       — Сейчас идти не сможем. Одежда просто задубеет на морозе. До того, как совсем стемнеет часа два-три? Хорошо бы переночевать, но, боюсь, тогда мы их не нагоним. Ян поднимается на ноги уже полностью одетый. Подходит к лакированному деревянному шкафу и, резко дергая за ручку, вырывает замок с корнем. Внутри есть пара фуфаек и заношенная спецодежда.       — Пока ты был без сознания, я осмотрелся. Конечно, целых генераторов тут нет, но во дворе стоят брошенные машины. Не уверен, что что-то можно будет завести, но наверняка под капотом сохранились аккумуляторы. Если не растащили мародеры. Он натягивает на себя шерстяной свитер, который явно мал ему на несколько размеров. Однако, так лучше, чем стоять с голыми руками. Зачем он вообще носит эту пижонскую безрукавку?       Дмитрий берет в руки деревянный стул, и одним движением разбивает его о стену. Так, что в его руках остаются только две ножки, остальное же превращается в щепу. Ян удивленно вскидывает бровь, но никак не комментирует его действия. Комментирует сам Дмитрий:       — Надо подкинуть сухих дров. Поищи, может здесь остались какие-нибудь консервы? В кои-то веки Ян слушается. Начинает шарить по тумбочкам, заглядывает в старый застекленный сервант, пока Дмитрий закидывает в буржуйку то, что осталось от стула, а потом Ян издает какой-то странный звук. Что-то среднее между радостным и удивленным возгласом.       — Погляди, что нашел!       Дмитрий оборачивается и видит, как тот трясет в руках жестяной банкой с выцветшей синей этикеткой. На секунду. Ровно на одно мгновение. С лица генерала сползает привычное суровое выражение лица. Он искренне улыбается.       — Бля буду, Дима. Моя тетка делала такой ликер из сгухи и водки! От Бейлиса не отличишь.       Больше всего в армии, Дмитрий любил, пожалуй, редкие дежурства на кухне. Павел сидит на корточках на табуретке, ловко орудуя ножом, чистит картошку.       — Здесь ее не добыть. Я бы попросил, чтобы мать прислала, да говорят, каждую посылку тщательно досматривают.       — Сколько лет она тут лежала? Уже превратилась в биологическое оружие. Положи, где взял,- он снова морщится и отворачивается к разгорающемуся пламени.       — Я вынес отсюда два тела. Похоже какая-то семейная пара облюбовала это место сразу после апокалипсиса. Думаешь, чем я растирал тебя ночью? Пришлось потратить на тебя всю водку. У мужика был целый запас. Будь проще, Генерал. Что с ней будет? Дмитрий чувствует укол вины. Он снова неосознанно ткнул Яна носом в дерьмо. Каждый раз, когда тот открывается навстречу, Дмитрий сознательно разворачивает его в обратную сторону. Он сам не может понять, кого наказывает. Его или себя? А главное за что? Нужно попробовать научиться доверять. Жизнь такая короткая. Страшно умирать зная, что не успел сказать самое главное человеку, которого…       — Давай сюда. Тут есть что-то типа кастрюли, сделаем чай.       Он обрывает поток внутреннего голоса. Берет из рук Яна жестяную банку. Тот скрывается за хлипкой дверью, а Дмитрий в это время открывает ее походным ножом. Об острые края можно легко порезаться. Приходится быть осторожным.       Через двадцать минут они сидят возле буржуйки и ждут, пока закипит вода. Тишина за долгое время не вызывает чувство тягости. Ян не выдерживает и, запрокинув голову, открывает рот, чтобы сгущенка, тонкой струей потекла прямо в него. Он делает все аккуратно, но все-таки попадает мимо, и тогда молочная жидкость стекает по его подбородку, бежит вниз по шее, попадает в межключичную впадину.       Мысли в голове Дмитрия сегодня живут своей жизнью. Он практически физически ощущает, как вскакивает со стула на ноги, как в два коротких шага преодолевает расстояние между ними, как вздергивает Яна за грудки так, что злосчастная банка падает из рук с глухим стуком на пол. Как он прижимается к его шее ртом. Лижет липкое и сладкое. Смакует во рту вкус, смешанный со вкусом самого Яна. Ему почему-то кажется, что он никогда не пробовал ничего вкуснее. Как кусает шею так, что останется кровоподтек. На его белой коже удивительно чудно бы смотрелись его следы. Как чувствует губами стон самого Яна. Как Ян выстанывает его имя. Не Дмитрий. Нет.       Протяжное:       — Дима.       Наваждение спадает, когда Ян вытирается рукавом свитера, опускает палец прямо в банку, чтобы затем, высунув розовый язык, чтобы его было хорошо видно, кладет палец себе в рот. От удовольствия Ян прикрывает глаза. С причмокиванием и стонами посасывая его. Бедное сердце Дмитрия не выдержит. Это какое-то форменное издевательство. Пытка.       - Так вкусно, Генерал. Тебе обязательно надо попробовать. Хочешь?       Глаза Дмитрия чернеют, он хрипло произносит короткое: - Да, - Ян протягивает ему злополучную сгущенку, не вынимая из-за щеки палец.       Генерал резко, наверное даже через чур, выхватывает банку и делает глоток. Приторно. Вот если бы у них были блины… снова смотрит на огонь. Он готов смотреть куда угодно, лишь бы не в глаза Яна. А тот совершенно спокойным и уверенным движением касается его губ большим пальцем, вытирая их от излишков сладости. В тот самый момент, когда Дмитрий как раз открывает рот, чтобы облизнуться. Его язык мимолетно касается Яна. Разряд тока из мозга стреляет прямо в пах. В комнате становится намного жарче. У него будто повышается температура.        - Аккуратней, ты испачкался. Дмитрий непроизвольно, на уровне инстинкта хватает его руку за запястье, застывая в этой позе. А потом так же резко его отпускает.       - Спасибо.        Аппетит у Дмитрия испаряется мгновенно. Только вот во рту по прежнему сладко.