Je suis comme pierre le grand

Пушкин, не слушая Николая, прибрался руками к его лицу едва оторвавшись пятками от паркета. –Николай,–Настойчиво требовал поэт,–Я не дама, и быть ей не собираюсь до тех пор пока лёгкие мои дышат, а рука пишет прозу. При всех наших грехах-давайте не будем изображать кого-то другого, кроме как самих себя.–Пушкин говорил четко, чеканя каждый звук, не давая императору и выбора, заставляя тонуть в резких чертах своего лица и глубины глаз. Журчащий шёпот пробрал длинное тело царя до мурашек повсеместно. Александр медленно перевёл взгляд за него, спустился глазами по кровати и опять обратился к Николаю. Он ждёт его действий. Его. Император не мог ничего сказать: его живот невероятно крутило жарким спазмом, член давно стоял колом и уже побаливает. Но его язык связан, даже несмотря на выпитый алкоголь, который обычно действует на царя противоположно. Забавный поэт в страстном дуновении прекрасен, и владыка русских Земель не мог отпустить такого Пушкина, не мог отвести взгляда. Он боится спугнуть его вдохвновения, упустить шанс застать его в самом разгаре мозгового штурма, не увидеть одарённое талантом довольное лицо. –D'accord, je peux conduire. Pas une seule femme ne s'est encore plainte...–С этими словами Пушкин раздражённо фыркнул, хотя на губах сияла улыбка. Николай хищно прищурился и продолжил стоять столбом. Александра, кажется, раздражало это больше всего, до белых костяшек пальцев, сжатых в кулаке. Похоже, теперь очередь императора ходить по лезвию ножа, отплясывая танго. Пушкин рывком опрокидывает Николая спиной к кровати. Мужчина падает, но так фальшиво, что продолжает упираться глазами во взгляд поэта, расставляя длинные ноги в разные стороны. Он и не пытается скрыть что играет, что азартничает. Поглядывая на творца из-за своих же ног, он тянет улыбку словно чеширский кот, а Пушкин, который вообще-то вызвался ведущим, сидит в дураках. Ну что за дело, Сашенька? Разгоряченное пламя обжигает изнутри, заставляет повиноваться страсти и желанию, похоти, пошлости. Александр не знает, куда себя деть. Неужели стоит довериться внутреннему зверю и просто...любить? Как умеет. А умеет он очень горячо. Пушкин ныряет к нему, тянет в жаркий поцелуй, выхватывает весь воздух из царских лёгких и отдаёт взамен свой. Медленно, но настойчиво движется к шее, шевелит корпусом так протяжно, словно занимался не фехтованием, а воздушной гимнастикой. Оставляет багровый след, тяжело дышит, но никогда не отступает. Он покажет, на что горазды "Разгульные писаки". Растегивает чужую рубаху: Николай ему весьма благодарен, ведь радостно вздыхает полной грудью и прижимается к Александру ближе, робко нащупывая набухший орган мужчины, распахивает лишнюю ткань и сжимает со всей своею нежной силой. –Quel genre d'hérésie faites-vous?! –Чуть было не вскричал поэт от резкой боли, наливая голос полным, звенящим возмущением. Но на его губы тут же лёг палец царя. Все-таки, эффект был скорее из-за неожиданности: в порыве любви и страсти, затуманившие молодой разум, он мог думать только о стихах и, будь он проклят, Николае. Места для его прибора там не оставалось. Император понимающе кивает, и берет орган гораздо аккуратнее, начиная движение. Пушкин вжимается в чужое голое плечо, и старается не выбивать из себя лишних звуков, периодически кусая Императора- делая что угодно, лишь бы не застонать как разгульная дама средних лет от любого упоминания мужского пола. Наслаждение накаливалось с каждой минутой, приближая итог. Николай то ускоряется, то прекращает, снова сжимает, опять медленно водит пальцем...Кажется, у Александра чуть не пошли мушки перед глазами: ещё чуть чуть, и ему бы приснился голый Апостол Пётр. Николай как мог отсрочил предстоящий экстаз друга, но встретил его с большим радушием. Пушкин излился в руку Императора не избежав протяжного, хриплого и сдержанного горлового стона. Пожалуй, поэт даже успел усмехнуться после этой мысли, будто увидел это в газете "Сплетни", а не лежал голый прямо рядом с ним.

***

Тяжело дышать. В нос упирается не до конца снятая рубаха Николая, хотя, может и заново одетая; в воздухе чуется вино, спирт, пыль и ладон. Это он, он рядом. Александр открывает глаза и видит сопящего Императора прямо рядом с ним, нежно обнимающего поэта за талию. Утонченный нос с горбинкой дёргается от кудрей Пушкина, ужасно гладкая кожа словно сияет в свете горящей лампады. Он был похож на царскую особу даже без формы, но сказать честно, такими видел поэт только сказочных персонажей. Эльфовый принц с дальнего болота Лукоморья. Одежды на Пушкине не было: лишь длинная рубашка, об истории происхождения которой Александр не имел понятия, потому что таких больших вещей у него в жизни не было. Значит спустя этого крышесносного оргазма, какого никогда он не испытывал, прошло несколько часов, а Николай Романов так и не получил должного наслаждения от плотских утех. Надо бы исправить. Александр по-кошачьи пробирается к Николаю снова, на этот раз с точным исходом на победу. Он освобождает плечи от рубахи, любуется узорами что оставил на корпусе царя, медленно проводит пальцем по каждому укусу и багровому следу. Рука скользит под штаны, нащупывает все ещё не расслабленный королевский член и начинает аккуратно двигаться, растирая естественную смазку с кончика по всей длине. Припав губами к мощной шее властителя, Пушкин сверху оставлял метки, а внизу наводил порядок. Николай проснулся от удивительно яркого ощущения: все тело пронизывало возбуждение, а ещё недавно мирно спящий, казалось бы невинный поэт ублажал его. Все как в самых влажных снах. Из глаз посыпались искры, рот не смог сдержать сладкого стона прямо в шевелюру Александра Сергеевича, для достоверности прижав его за затылок к себе. Пушкин обмяк в чужих объятиях, Николай абсолютно спокойно укрыл любовника одеялом и поцеловал в лоб. –Я что, дама?–Внезапно спросил тот, совершенно возмущенным до смешного тоном.–Пушкин закатил глаза-качели в настроении товарища совсем не забавили. –И с чего ты взял?–Саша устало оборачивается на него, ложась на другой бок.–Я думаю, будь ты дамой, у тебя бы не было того торчащего отростка любви и страсти. –Вот ты, писака..–Глубоко закатил глаза император, задумываясь,–Ты же сказал что ни одна дама не жаловалась. Всем нравился ты в постели. Пушкин бесшумно выгнул бровь, ожидая продолжения этого сумбура. –Значит, я дама, если мне тоже все понравилось?