Самость

      Снова холод.       Безжизненная белая пустыня. Ветер свободно гулял по её просторам, поднимая белые хлопья в воздух. Трескучий мороз пробирал до костей, лишая любое живое существо шанса на выживание.       Но ему не холодно.       Приятно лежать в холодном снегу. Ему нравится чувствовать мелкое покалывание в конечностях. Нравится то, как холод полностью его поглощает, пробираясь в тёмные глубины его души. Но даже так ему всё равно не хватает тепла.       Это заставляет его в очередной раз подняться, стряхивая с себя белоснежное покрывало. Нужно возвращаться домой. Опять.       И когда это началось? С того самого момента, с первого раза. С первой его потери.       Тогда он был ещё совсем ребёнком. Белые локоны обрамляли его улыбающееся лицо, подчёркивая глубину чёрных, словно бездна, глаз. Его любили, считали чуть ли не чудом его рождение в этом морозном краю, где людей меньше, чем в самой глухой деревне, а детей уж тем более нет.       Он совершенно случайно появился на свет, чудом сохранив свою маленькую жизнь, поплатившись за это здоровьем. Рождённый тёплым летом, всегда такой холодный и слабый, он с трудом пробирался через сугробы, стараясь успевать за родителями, всеми силами пытаясь казаться более взрослым, не нуждающимся в том, чтобы его несли на руках. Но чрезмерное упрямство до хорошего никогда не доводило.       Он потерялся. Отстал от высоких фигур родителей, которые совершенно затерялись в поднявшейся снежной буре. Конечности немели от холода, снег заметал его, словно безжизненное дерево, накрывая белым одеялом, которое ни капельки не грело. Хотелось кричать, но сил на это не было. Оставалось лишь пасть на промёрзшую землю, принимая трагичный исход собственной маленькой жизни, как должное.       Неизвестно, сколько он так пролежал. Когда контроль над собственным телом вновь вернулся к нему, а сознание прояснилось, на небе уже ярко сияло солнце. Буря успокоилась, и белое полотно вокруг сияло в свете небесного светила.       Возвращаться домой было тяжело. Он с трудом переставлял заледеневшие ноги, словно они были вовсе не его. Холода он больше не чувствовал, слившись с ним в одно целое. Холодная пустыня казалась роднее, чем тёплый очаг дома, воспоминания о котором заставляли его через боль двигаться дальше.       Нужно вернуться к родителям. Они наверняка ужасно переживают за меня...       Он был прав. Отчий дом встретил его мрачной атмосферой тревоги и ужаса. Всё его убранство стало казаться более тёмным, совсем чужим, будто вся жизнь и тепло покинули это место.       Сидя на кухне, его мать плакала навзрыд. Заботливый муж как мог пытался её успокоить, но все было безуспешно. Нет ничего хуже для матери, чем потерять своего ребёнка.       — Мам...? — стоя в дверном проёме, тихо позвал он, и сам не узнал собственный голос.       Женщина вздрогнула и, подняв заплаканные глаза на сына, тут же ринулась его обнимать, падая на колени. Она обнимала его холодное тело, бесконечно просила прощения, не переставая громко плакать. Но даже при всей своей любви к сыну, невзирая на свою бесконечную радость его возвращения, она не смогла сдержать ужаса в глазах, смотря на его окончательно побелевшее лицо.              Они начали его бояться. Они все. Даже родители.       Люди, склонные бояться того, чего не понимают, сторонятся чего-то неизвестно, опасного по их собственным убеждениям.       А он боялся тепла. Не подходил к яркому огню, чувствуя неприятный жар во всём теле. Всё чаще и чаще стал находится на улице, даже когда там бушевала метель. Больше не нуждался в тёплом крове, согревающей одежде и горячем чае. Лишь холод и безжизненные белые просторы манили его к себе.       А родители были и не против. Всё чаще брали его с собой в заснеженные горы, делая вид, что не замечают, как он постоянно отвлекается и отходит дальше положенного, оставляя своё чадо в морозной глуши. Но он всегда возвращался. Из раза в раз приходил домой уже затемно, весь в снегу и невероятно радостный, словно не понимал намерений своих же родителей.              В конце концов они уехали вместе с ним. Собрали вещи и просто уехали, оставив такой родной заснеженный пейзаж позади.       “Переезд” — говорили ему родители, с натянутой улыбкой смотря в грустное лицо сына. Надеялись они на то, что он растает, или действительно просто желали лучшей жизни — неясно. Но мама говорила ему, что всё будет хорошо, и ему там будет лучше. И он ей верил.       Верил, пока не остался один у стен этого серого Дома.              — Да он даже белее тебя!       Яркий мальчишка в жёлтом вместе с другом с самого первого дня неотрывно следовали за ним. С интересом рассматривали белые волосы, постоянно трогая их и обжигая пальцы холодом.       — Ну там, на севере, наверное, все такие белые, — предполагал второй мальчишка, что был почти таким же белым.       Барси, как он просил себя называть, с восторгом кружил вокруг нового жильца их комнаты, наконец получив разрешение на прикосновения. Его друг Санчез сидел рядом, задавая бесконечное количество вопросов.       — Альфёдов, да ты прям снеговик! — восхищался Барси, перебирая белые пряди.       — Честно говоря, я был один такой, — тихо отвечал Альфёдов, пытаясь привыкнуть к такому количеству внимания к своей персоне. До этого момента он ещё ни разу не видел детей, к тому же почти ровесников.       — Ого, это наверное круто, ты такой особенный, — активно закивал Санчез, всё записывая. Он был ужасно любопытный и вёл записи о всех странностях здешних обитателей, благодаря чему и завязал первый диалог с Альфёдовым.       — Спасибо... Наверное, — Альфёдов неловко улыбнулся из-за такой неожиданной похвалы, а после невольно отшатнулся из-за громкого восклицания прям над ухом.       — Теперь у нас не только приведение есть, но и снеговик! — радовался Барси, падая на свою кровать. — Да это же самая лучшая комната во всём Доме!       — Я не приведение, — упрямо отрицал Санчез, ведь был скорее эльфом со своими острыми ушами и аристократичной бледностью.       Друзья начали небольшую перепалку. Барси не переставал твердить, что Санчез — приведение, приводя совершенно абсурдные аргументы в свою пользу. Сам же Санчез всё отрицал, приводя более убедительные доводы, считая себя экспертом по разного рода нечисти.       Всё это заставило Альфёдова улыбнуться. Пусть в комнате и было довольно холодно, но он чувствовал тепло, находясь в такой небольшой, но уютной компании. И оно нисколько его не обжигало.       Дверь за спиной тихонько скрипнула. В тусклом свете коридора показался силуэт одного из воспитателей, что молча поставил чужие сумки и ушёл, оставив дверь открытой. Все трое обитателей тут же затихли, с интересом вглядываясь в полумрак коридора. Там действительно кто-то стоял.       Из тёмного угла на них смотрела пара сверкающих чёрных глаз, слегка прикрытых белёсой чёлкой. Их гляделки длились с минут пять, пока новоприбывший всё же не решился выйти на свет. Темно-серая кожа, белые волосы, в которых виднелась прядь глубокого чёрного цвета. Позади болтался аккуратный хвост, а на голове, в копне белых волос, торчала пара слегка закрученных рогов. К ним приехал самый настоящий чёрт, иначе не скажешь.       — Джаст, — представился он и больше ничего не говорил, никак не реагируя на восторженные восклицания Барси и вопросы Санчеза.              Такой тихий и неразговорчивый, Джаст всегда держался в тени, почти сливаясь с ней в одно целое. Он молча наблюдал из угла, из самой тёмной части коридора. Джаст был таким тихим, что казалось, будто его и вовсе нет, чем слегка напрягал Альфёдова.       Бедный снеговик изначально пытался держаться подальше от своего нового соседа, испытывая лёгкий страх каждый раз, когда находился рядом с ним. Такое чересчур тихое поведение пугало Альфёдова, заставляя каждый раз отодвигаться подальше и держаться ближе к свету.       Всё изменилось спустя каких-то две недели.       Золотая осень окрашивала в яркие краски деревья, застилая дороги пёстрым ковром из своей листвы. Тут и там во внутреннем дворе Дома были кучки листвы, которые скрупулёзно собирали воспитатели, пока неспокойные дети вновь не разносили их повсюду.       Альфёдов любил осень. Прохладная погода нравилась ему куда больше, чем летний зной. А также это предвещало скорое начало зимы, приносящей столь любимый им холод.       Пока Барси и Санчез увлечённо о чём-то беседовали, он выходил во двор, находя самый укромный уголок, и просто лежал в куче листвы, сливаясь с ней своим оранжевым свитером, который ему любезно связала одна из пожилых воспитательниц.       — Сейчас всякие муравьи заползут тебе в уши.       Раздавшиеся прямо над ним неожиданные, пусть и тихие слова, заставили Альфёдова слегка вздрогнуть и резко подняться. Рядом стоял Джаст, всё такой же спокойный, что при свете дня не казался таким уж пугающим.       — Какие ещё муравьи? — неуверенно спросил Альфёдов, смотря снизу вверх на своего внезапного гостя.       — Та всякие, — пожал плечами Джаст, садясь рядом, а после и ложась в кучу листвы, — чёрные, а может и красные.       — А они кусаются? — Альфёдов лёг рядом, поворачивая голову вбок, смотря на спокойное лицо рядом.       — Муравьи? Если чёрные, то нет, — продолжал спокойно говорить Джаст, смотря на верхушки облысевших крон деревьев, — а вот красные да, кусаются...       — Наверное больно...       Повисла тишина. Такая уютная и тёплая.       Альфёдов молча смотрел на лицо лежащего рядом Джаста, что всё так же оставался спокойным и тихим. И совсем не таким пугающим, как казалось до этого.       И почему я его боялся?       Каждый раз, когда Джаст выходил из тени, начинал разговаривать и делиться собственными мыслями, он не казался таким скрытным, как до этого. При свете он был таким разговорчивым и приятным, что время летело незаметно.       — Слишком верующие, — делился он рассказами о своих родителях в глубокой ночи, сидя на чужом нижнем ярусе кровати, — думали, что родили антихриста.       Джаст никогда не говорил Альфёдову напрямую о своём доверии. Вместо этого он, под покровом тёмной ночи, делился самым сокровенным, что у него было — собственными воспоминаниями. В такой интимной обстановке Джаст оголял всё своё обугленное нутро, показывая неприятные ему шрамы. Он рассказывал Альфёдову о своих чокнутых родителях. О том, как они с младенчества пытались от него избавиться. Избавиться от греха, придавая его то огню, то “священным” водам их церкви. Но даже смерть от него отворачивалась, отказываясь принимать, каждый раз возвращая к жизни.       Чем больше Альфёдов общался с Джастом, тем приятней он ему казался. Вроде такие разные, а так похожи убеждениями, увлечениями и мнениями. Столько тем для разговоров, которые будто никогда не кончались. Они бесконечным потоком рождались в головах, словно связывая мысли друг с другом.              — И действительно... почему я тебя тогда боялся? — смотря на лицо спящего парня рядом, сам у себя спрашивал Альфёдов, точно зная, что тот не услышит его сквозь свой глубокий сон.