Самость

      Тяжёлый цветочный аромат неприятно забился в нос, перекрывая доступ к свежему воздуху, которого и так было ужасно мало в тесной ванне. Где-то из-за двери раздавалось приглушённое шипение старого телевизора, от чего ещё больше клонило в сон.       Сине-фиолетовые бутоны один за другим падали на плитку, моментально чахнув. Невероятно кропотливая работа каждый раз вытягивать их из себя пинцетом, превозмогая чудовищную боль и игнорируя струйки алой крови, вытекающие из мелких ран. Благо они не доставали до лица. В противном случае, достать их из глаз он бы точно не смог.       Хотелось всё бросить. Перестать тратить бесконечные часы на очистку собственного тела от распространяющейся заразы, каждый раз крепко стискивая зубы и проглатывая рвущийся наружу крик. Нельзя, чтобы его услышали, иначе ему будет ещё больнее. Хотя, казалось бы, куда уж больше?       Отдирать частички собственной кожи вместе со злосчастными бутонами и так было настоящим кошмаром. Пусть цветы и не доставляли такого уж большого дискомфорта, но их аромат... Такой сладкий и дурманящий, тяжёлой пеленой затмевал разум и лишал возможности ясно мыслить. Как его владельца, так и окружающих. Самое настоящее проклятие, сопровождающее такое прекрасное явление.       Дверь за спиной неприятно скрипнула. Старый паркет протяжно застонал под тяжестью чужих шагов. Кажется, дурманящий аромат цветов достал и до гостиной, миновав витающий в воздухе запах спирта.              

*********

             Шумная музыка. Мигающий неоновый свет. Толпа пьяных тел, неуклюже двигающихся на танцполе, тесно прижималась друг к другу. Из-за аромата алкоголя и пота, насквозь пропитавших всё помещение, в горле вставал ком. Голова гудела, а перед глазами всё плыло. На языке чувствовался мерзкий привкус желчи.       В туалете клуба дела обстоят не лучше. Исписанные стены, забытые кем-то вещи, потухшие окурки, использованные презервативы в мелких лужах на полу и стойкий запах мочи. Складывалось ощущение, что за обслуживание уборных работникам не платили ни гроша, и те обходили это место стороной.       Вставать коленями на грязную плитку совершенно не хотелось, но и устоять у него всё равно бы не вышло. Сплёвывать горькую желчь, держась за грязный ободок унитаза, было не самым лучшим занятием. В горле неприятно першило, а на языке всё еще чувствовался мерзкий привкус. Кажется, он не до конца всё выплюнул.       Тело не слушалось, отказываясь подниматься, ноги стали ватными, а мир перед глазами поплыл. Сидеть на грязной плитке явно не входило в его планы.       Музыка слышалась даже здесь, хоть и не могла заглушить его хриплое дыхание. И как он только до этого докатился? Сидит на полу в Богом забытом месте, только что вывернув свой кишечник. Не в силах даже банально подняться на ноги из-за того, что слишком перебрал. Он на самом настоящем дне, без возможности выбраться.       Облокотившись на шаткие стенки безумно узкой кабинки, он всё-таки поднимается на ноги и ковыляет к раковине, надеясь, что не заляпал желчью воротник и балаклаву, которую еле успел подвернуть. Столешница раковины была не чище, чем пол, да и сам кран был в чём-то заляпан. Но сейчас это не имело значения.       Вода текла только холодная. В сторону горячей воды ручка попросту не поворачивалась, оставляя только ледяной вариант. Так даже было лучше. Холодная вода отрезвляла, и благодаря ней лицо не так сильно горело, а головокружение слегка спадало.       Умыв лицо холодной водой, из-за которой пальцы слегка занемели и покраснели, он поднял голову и взглянул в треснутое зеркало. Он смотрит на себя пристально, совсем не моргая, пока глаза не начали слезиться. А в ответ на него смотрело самое настоящее чудище. Оно смотрело укоризненно, с самым настоящим отвращением к этому уродливому лицу. Всё покрытое отвратительными шрамами, еле зажившими ожогами, из которых вытекало нечто чёрное, что уже засохло. Не выдержав молчаливого укора собственного отражения, пристыжённый, он отворачивается, тяжело вздыхая.       Хотелось содрать с себя кожу. Полностью снять изуродованный скальп и натянуть новый, пусть и криво, лишь бы больше не видеть этих шрамов. Не видеть этого лица неудачника.       Ребёнок со странным именем. Кто в здравом уме будет называть своё чадо Обсидианом? Только такие же дети, с дуру решившие, что способны быть действительно хорошими родителями. Наверное, как раз из-за отсутствия родительской фигуры в собственной жизни, Обси и оказался в такой дыре.       К своим четырнадцати годам он оказался на самом дне. Забыв об учёбе, Обси полностью отдал себя “веселью”. Связался с плохой компанией — как сказали бы бабушки, сидящие у подъезда. Он проводит дни напролёт в чужих квартирах, прыгает по крышам гаражей, рисуя на их стенах баллончиком с краской. Бродит по Богом забытым местам, выпивая всё, что ему предложат, даже не задумываясь о содержимом протянутого ему стакана. Именно таких как он и называют «потерянным поколением».       Иногда к нему всё же приходило осознание полного конца. Того, что он явно не доживёт до двадцати и умрёт в какой-нибудь подворотне, выпив то, чего явно не стоило было.       Негативные мысли прервал грохот открывающейся двери. Кто-то слишком резко её открыл, из-за чего та ударилась о покрытую плиткой стену.       Быстрым шагом к раковине подошёл парень. Розовый свитер, растрёпанные волосы и странный ободок с кроличьими ушами на голове. Он будто не заметил присутствия Обси, просто подошёл и начал рассматривать себя в зеркале. Очень внимательно, полностью погрузившись в своё дело, он крутил головой, рассматривая лицо со всех возможных сторон, затем смело приподнял свитер, осматривая торс.       Обсидиан, ошарашенный таким внезапным появлением, резко натянул балаклаву обратно на лицо, а после с нескрываемым интересом наблюдал за незнакомцем. Особенно тогда, когда смог разглядеть чужую кожу под свитером.       Бледное полотно чужой кожи всё было испещрено чем-то похожим на трещины, от которых тянулись тонкие цветные линии, похожие на вены, будто этот парень был из хрупкого фарфора, который случайно уронили на пол и пытались склеить обратно цветной массой. Поверх этих трещин расцветали маленькие сине-фиолетовые цветы, чей чарующий аромат чувствовался даже сквозь зловония общественного туалета. Незнакомец аккуратно вытаскивал из себя эти бутоны, роняя на грязную плитку капли алой крови.       Спустя каких-то пару минут собственных страданий, парень всё же обратил внимание на своего негласного зрителя. Он тут же опустил подол свитера и неловко улыбнулся, почёсывая затылок.       — Прости, я тебя напугал, да? — он сразу же начал извиняться, выдавливая из себя неловкий смех. Его голос был невероятно приятным на слух. Такой тихий и бархатный, он был словно аромат цветов в его коже, такой же дурманящий, из-за чего Обсидиан не смог выдавить из себя ни слова, лишь отрицательно качнув головой. — Ещё раз прости, совсем тебя не заметил, хах... Не мог бы ты выйти? Мне нужно закончить с… Этим.       И Обси послушал. Покорно вышел за дверь и стоял там, в ожидании паренька с таким чарующим голосом.              Его зацепил не человек, а его голос. Он взял его номер, первым звонил, звал гулять, просто слушая и наслаждаясь его болтовнёй.       Так Обсидиан узнал, что незнакомца из туалета зовут просто Душенька. «Мать никогда не называет меня по имени, — честно признавался он. — Я его и не знаю-то. Она просто зовёт меня Душенькой, в те редкие моменты, когда не пьяна.»       Душенька был абсолютно невероятен. Такой зашуганный, он каждый раз дёргался, когда слышал, как стеклянные бутылки звенят, ударяясь друг об друга. Не любил цветы, а уж тем более их запах, и каждый раз как его чувствовал, сразу проверял себя, вдруг проросли новые на его теле. Он абсолютно очаровательно разговаривал. Странный, но до безумия приятный акцент, скорее больше похожий на некий дефект речи, что так радовал слух. Как только Душенька привык к компании Обси всего на чуть-чуть, он начал рассказывать ему своим чарующим голосом обо всём, что сам только знал, полностью и безвозвратно пленяя чужое внимание. Обси мог слушать часами монологи Душеньки, изредка вставляя пару слов, всё остальное время просто наслаждаясь его голосом.       А когда чуть больше вслушался в эти же монологи, то окончательно потерял голову. Будучи младше на целый год, Душенька был очень умным и, может в силу своей детской невинности, поднимал довольно интересные вопросы в своих речах.        Он был полной противоположностью Обсидиана, от чего того невероятно тянуло к Душеньки. Такой невероятно жизнерадостный, он строил грандиозные планы на будущее, действительно планируя выбраться из дыры, в которой родился. И лучезарно улыбался, рассказывая о своей мечте, о собственной кондитерской. Душенька полностью соответствовал своему необычному имени, став буквальным солнцем в бесцветной жизни вечно печального Обсидиана.       Нет, он влюбился не в голос, он влюбился в человека.       Обси и не думал, что способен так быстро привязаться к кому-то, но с Душенькой по-другому и быть не могло. Он действительно стал для него светом в конце тоннеля, самым близким человеком за всю его жизнь. Настолько близким, что Обси показал ему свои шрамы, рассказав историю их появления.       Обсидиан родился не в самой лучшей семье. Его мать забеременела в шестнадцать и была вынуждена выйти замуж только из-за беременности. Она не любила этого человека. Он был слишком жестоким и уж точно не подходил на роль хорошего отца, но родные были непреклонны. “Ребёнок должен расти в полной семье”. И это решение привело к ужасному.       Регулярные пьянки, измены, ссоры с истериками и побои. Попытки уйти от этого жестокого мужчины никогда не были успешными, помощи было не от кого ждать и оставалось лишь терпеть, в тщетных попытках успокоить себя и ребёнка фразой: “Бьёт значит любит”, но в эту ложь было невероятно сложно поверить.       Одним вечером во время одной из повседневных ссор, к которым маленький Обси успел привыкнуть, хоть и продолжал бояться и прятаться в своей комнате, его мать снова попыталась уйти. Муж кричал ей вслед, чтоб она проваливала вместе с её маленьким выродком, а после и вовсе перешёл к угрозам. Неизвестно, зачем ему они были нужны, но отпускать жену и сына он не собирался. Маленького Обсидиана вывели из комнаты, сказав как можно быстрее одеваться, но дойти до прихожей он не смог. Отец с силой дёрнул его на себя и схватил за воротник футболки. Ссора всё больше и больше накалялась. Два взрослых человека кричали друг на друга как маленькие дети, не собираясь успокаиваться, пока их ребёнок горько плакал, пытаясь вырваться из крепкой отцовской хватки. И в один момент его это страшно взбесило. Мужчина закричал, приказывая сыну успокоиться, а когда это не произошло, приложил того лицом к раскалённой до красна конфорке электрической плиты, на которой до этого стоял чайник.       Душераздирающие крики боли пятилетнего ребёнка слышал весь дом, а может и за его приделами. Жалкие двадцать секунд казались ему вечностью. Вечностью адской боли. А после, его родителям открылась ещё более ужасная картина. Всё лицо было в волдырях, куски обожженного скальпа медленно сползали вниз, открывая вид на красные мышцы. А из них вытекало нечто чёрное, вязкое и мерзкое. Солёные слёзы делали только хуже, доставляя ещё больше боли.       Началась полнейшая паника. Градус кипения достиг апогея. Ещё больше криков и слёз. А в воздухе повис мерзкий запах обожжённой плоти.       — Отца упекли в тюрьму за жестокое обращение, — заканчивал свой рассказ Обсидиан, нервно теребя свою балаклаву в руках. — Мать не переставала рыдать, когда меня видела ещё где-то год, а теперь она топит своё горе в алкоголе.       Душенька не знал, что сейчас будет лучше всего сказать. Что-то на подобии «мне очень жаль» точно было неуместным. Обсидиану его сожаления не нужны, да и звучит чересчур жалко для такой истории. Он не придумал ничего лучше, чем простые объятья. Так он выражал всё без лишних слов. И своё сочувствие, и поддержку. Он показал, что даже так, он всё равно будет рядом, ведь не считает травму Обси чем-то неприятным. Что бы не случилось, Душенька готов поддержать и просто быть рядом в качестве молчаливой поддержки.       В ответ он рассказал историю своего прошлого, раскрыв тайну цветов, покрывающих всё его тело.       Душенька родился в результате насилия. Его мать не знала, кто это сделал, и знать не хотела, но когда поняла, что беременна, то совсем впала в отчаяние. Слишком верующая, чтоб сознательно согласиться на аборт, и слишком юная для того, чтоб воспитывать ребёнка. Она его оставила, обрекая и себя, и сына на страдания.       Полностью погрузившаяся в работу, больше не доверяющая мужчинам, женщина как могла старалась растить ребёнка, но не справилась, пав в пучину своего горя, страха и алкоголизма. Она совсем забыла о ребёнке, забыла, как его зовут, почти никак не реагируя на его присутствие. Ровно так же, как и не обращала внимания на жалобы Душеньки, когда его недуг только-только начал проявляться.       Так он остался один на один с собой, со своим страхом и дурно пахнущими цветами, покрывающими его тело. И не нашёл ничего лучше, чем самостоятельно выдирать их из своего тела, каждый раз стараясь вести себя как можно тише. Лишь бы не привлечь внимание матери. Лишь бы не слышать горькое “уродство” из её уст, безжалостно разбивающее сердце ребёнка на мелкие осколки.       Цветы стали его проклятием. Наказанием от чего-то свыше, павшим на плод жестокого надругательства над телом беззащитной женщины.              Так, сидя на крыше гаража в тёплом свете алого заката, они оба рассказали то, о чём было больно вспоминать, навсегда связав себя узами обещания, что будут рядом. Будут поддержкой и опорой друг другу даже в самые тяжёлые периоды.       Их встреча была абсолютной случайностью. Душенька не хотел идти в этот клуб, он в принципе недолюбливал такие шумные места, но его малочисленные друзья всё же смогли уговорить его. Если бы не эта счастливая случайность, они бы так никогда и не встретились. Никогда не нашли бы друг друга, не стали бы так близки. А может и наоборот, встретились бы при любом раскладе, ведь так велит им сама судьба.       Всё изменилось через год.       Душенька совершенно неожиданно пришёл к Обсидиану с печальной новостью. Им заинтересовался отдел по охране прав несовершеннолетних, передав людям из опеки. Его забирают у его матери и, в связи с его “особенностями”, определяют в не самый обычный интернат, довольно далеко от родного города.       Эта новость резко повернула мир Обсидиана с ног на голову и тут же поставила обратно. Он был разбит. Отъезд единственного близкого человека самая настоящая трагедия, которую он вряд ли переживёт.       Всю неделю до самого отъезда они провели вместе. Обси ночевал у Душеньки в квартире. Они вместе обошли весь город, вспоминая самые различные истории, связанные с теми или иными местами. Они пытались провести как можно больше времени вместе перед тем, как расстаться. Возможно навсегда.       И вот, день икс. День трагедии.       Ранним утром Душенька уехал, изо всех сил стараясь не плакать, ведь совершенно не хотел уезжать. Пусть он живёт в неблагоприятных условиях, пусть и мечтает сбежать из этого города, но он уж точно не хочет делать этого один. Ужасно хотелось забрать Обсидиана с собой. Лишь бы не расставаться с единственным другом, ставшим для него самой настоящей семьёй.              Обси окончательно потерял связь с реальностью после этого дня, навсегда ставшего для него днём печали. Весь следующий месяц он был невероятно подавлен. Он пытался вернуться к своей прошлой жизни, прийти в норму, но без лучика света рядом это было невозможно.       В конечном итоге он решился совершить непоправимое. Полностью отказаться от своей прошлой жизни. Уйти вслед за своим светом.       Пусть его мать считалась дееспособной, и опека никогда не обращала на него внимание, Обсидиан всё же смог доказать, что ему нельзя оставаться с этой женщиной. Бумажная волокита и суд не заняли много времени. Его мать рыдала навзрыд, не понимая, почему её ребёнок хочет от неё уйти, но родительских прав её всё же лишили.       Обсидиана определили в далёкий интернат. Ему оставалось лишь надеяться, что это то нужное ему место. И спустя долгих три месяца одиночества он оказался у серых стен большого дома.       Где-то на заднем дворе слышались чужие голоса, по коридорам носились дети намного младше, что выглядели действительно счастливыми. Воспитатели радушного его приняли, тихо перешёптываясь, жалея бедного ребёнка. Но ему было не до этого.       Обсидиан с интересом разглядывал других детей, подмечая, что все они были со своими особенностями. Всех их назвали бы странными, может даже пугающими, но в этом необычном месте они действительно радовались жизни, звонко смеясь и лучезарно улыбаясь.       А после получасового обхода всего здания и чужих комнат, Обсидиан и сам смог наконец-то улыбнуться. Всё тот же смех, всё та же улыбка, всё тот же чарующий голос и неизменный розовый ободок с кроличьими ушами.       Спустя долгие три месяца невыносимой разлуки он наконец-то нашёл его — свой лучик света в кромешной тьме и теперь точно больше никогда не потеряет. Они нашли друг друга и нашли своё место в стенах этого необычного Серого Дома.