Самость

      Шумный вдох. В носу чувствуется приятный запах свежести после прошедшего ночью дождя. Ощущается приближение осени.       Последний день лета омрачила собой ночная гроза, а следом за ней лёг туман: густой, белёсый, невероятно плотный. Он накрыл всё покрывалом сизой дымки, сквозь которую проглядывались жёлтые глаза высоких фонарей.       Золотые глаза мальчишки с белоснежными волосами внимательно вглядывались в густой туман. Ему казалось, что в этой молочной пелене скрываются таинственные существа, которые и напустили дымки, чтоб наконец-то выйти из своих укромных убежищ. Они всего лишь тени, снующие туда-сюда в тумане и наблюдающие из него за обитателями Дома своими жёлтыми глазами, подражающими свету фонарей.       Санчез сидел на подоконнике у открытого окна первого этажа, глубоко вдыхая холодный сырой воздух. Где-то позади, в соседнем коридоре, гремели остальные дети —его ровесники и младше, пока старшие стояли в стороне и чём-то тихо переговаривались. Их почти не осталось, будто большая часть старших просто пропала, растворившись в ночной тишине.       Совсем недавно Саша заметил, что чем старше они становится, тем меньше остаётся людей. Неужели их всех забирают? Или более старшие ребята действительно решаются на побег? Глупости. Зачем сбегать из Дома, если тут так хорошо?       Санчез никак не мог понять взрослых. Что воспитатели, что старшие ребята — все одинаковые. Вечно думают о чём-то непонятном, разговаривают на совершенно скучные темы и ходят по Дому, как серые тучи. Особенно будущие выпускники. Иногда они пугали Санчеза своими угрюмыми лицами. Будто чего-то боятся. Именно поэтому помимо страха Саша испытывал к ним глубокое сожаление, ведь скоро они покинут Дом. Им придётся встретиться лицом к лицу с окружающим миром, а это действительно пугает. После родных стен Дома наверняка будет сложно привыкнуть к чему-то другому...       — Саш!! Саша-а!! — кто-то во всё горло кричал из соседнего коридора, при этом громко топоча, пока бежал в сторону сидящего на подоконнике эльфа. — А ты чего тут? Скоро наша очередь же!       Это был Барси — его лучший друг. Широко улыбаясь и активно махая рукой, он подбежал к угрюмому Санчезу. От его радостного вида на душе всегда становилось тепло, так, что самому хотелось улыбаться.       — Пошли-и, — он потянул блондина за руку, стаскивая с подоконника, — я нам место забил, первыми пойдём!       — Ну Ста-ас, — заныл в ответ Саша, лениво плетясь за другом. В отличии от Барси, Саша не любил медосмотры, особенно в конце лета. Их местный главврач Альцест, которого более старшие ребята называли просто Дядей Лёшей, каждый раз выдавал маленькому эльфу очки, которые спустя всего несколько недель либо разбивались, либо терялись по неосторожности мальчишки. Да и сам Санчез не считал, что у него настолько плохое зрение, чтоб носить очки. — Не хочу я идти первым, знаешь же. Нотации читать будут. Да и там наверняка сидит этот Модди.       — Саш, не ной, — Барси закатил глаза, ведя блондина за руку, — как маленький прям. Чем быстрее пройдёшь, тем скорее будешь дальше строить из себя загадочное приведение на подоконнике.       Санчезу очень хочется состроить недовольную гримасу. Он ненавидит, когда Барси называет его приведением, но того это только веселит. Сам же Саша начинает чувствовать себя восставшим из могилы покойником, его бледность как раз соответствует этой роли. Но из-за весёлого тона Барси, вместо недовольной гримасы вышла лёгкая улыбка.       Они заходят в больничное крыло Дома. Пара палат для больных, процедурный кабинет, кабинет дежурной медсестры и кабинет главврача в самом конце. Небольшой коридор сильно отличается от всех остальных. Он слишком чистый и стерильный даже для больницы. Линолеум на полу выглядит почти как новый, хотя его ни разу не меняли с самого приезда Санчеза, а может и до этого тоже. Если принюхаться можно почувствовать, как пахнут лекарства в процедурном кабинете.       Это крыло было действительно аномальным местом. При своих небольших размерах, будучи забитым детьми, оно всё ещё казалось пустым, а мерзкий гул люминесцентных ламп под потолком только усиливал это ощущение чего-то нереального.       Барси пропихивает Санчеза через толпу, буквально заставляя его идти первым, не позволяя отсрочить его мучения. Вроде обычный медосмотр, но у маленького эльфа он вызывал табун мурашек по спине. Уж очень он не любил это.       Саша заходит в кабинет не постучавшись. Две пары глаз сразу же устремляют на него свои взгляды, заставляя нервничать ещё больше.       Как он и думал, в углу кабинета сидел Модди — их новый воспитатель, который очень не нравился Санчезу. Может, неприязнь возникла из-за того, что он ещё не привык к новому лицу, пусть Модди и работал у них уже полгода, а может, Саше не нравилась излишняя внимательность мужчины, но факт остаётся фактом. Санчезу глубоко неприятен Модди, и это делает медосмотр в этом году самым настоящим испытанием.       Он садится на кушетку. Крепко сжимает ноги вместе и почти приклеивает ладони к коленям. Так и хочется сказать: “Я полностью здоров, отпустите меня уже” — но полностью здоровых людей не бывает. Это говорил сам Альцест, врачу ли не знать.       — Где прописанные тебе очки? — он переходит сразу к делу, утыкаясь носом в стопку медицинских карт, дабы найти нужную.       — Разбились, — Санчез нагло врёт. Он сам разбил их, замотав в снятую с подушки наволочку и уронив на них тяжёлый камень. — Не справились с притяжением земли, упали и разбились, — он знает, что Альцест распознает его ложь, но Саша успел всего за год разбить или потерять столько пар очков, что врач попросту смирился с его неаккуратностью.       — Допустим, — Альцест поворачивается к эльфу лицом, держа в руках ручку. — Что видишь?       Саша невольно хмурится. Его держат либо за дурака, либо за совсем слепого. Оба варианта одинаково плохи. Между ними максимум полтора метра, не больше. Здесь кто угодно увидит.       — Ручка, — он старается не смотреть в сторону одного из углов кабинета. Не хочет встречаться с испытующим взглядом Модди. И почему он постоянно так смотрит? И постоянно молчит. Молчать этот тип умеет до жути выразительно, от чего по коже начинает бежать мерзкий холодок.       Альцест отвлекает его от мирских раздумий, заставляя делать всё то, что он говорит. Стандартный медосмотр, который доказал бы слова Санчеза о его здоровье, если бы он всё же высказался.       Наконец его отпускают на все четыре стороны. Санчез выходит из кабинета с таким настроем, будто только что смог избежать смертной казни. И почему он так боится этого места?       Снова приходится пробираться через толпу других детей, из-за крика которых в ушах начинает звенеть. Взгляд случайно цепляется за старших, что выглядят более понурыми, чем прежде. Видимо, конец лета на всех влияет одинаково удручающе. А на выпускников особенно.       Санчез продолжает свой дальнейший путь в никуда, снова погрузившись в тяжёлые думы. Он понимает, почему старшие так напряжены. Ну или только думает, что понимает. Последние два года в Доме самые тяжёлые. Именно в это время приходит осознание, что скоро придётся уходить. На это дополнительно давит факт того, что эти последние два года каждому обитателю Дома придётся регулярно посещать мир за забором. Даже несмотря на неподходящий для этого возраст, выпускников отправляют в местную школу. “Социализация” — говорили воспитатели, когда Санчез спрашивал, зачем это нужно.       Когда он только-только появился в Доме, Саша с тоской смотрел за тем, как яркий жёлтый автобус выезжает за территорию. До этого он учился при церкви, в которой и жил. Там было совсем мало учеников, ибо не все родители их маленького города хотели, чтоб их дети учились в церкви. Поэтому Санчез мечтал попасть в самую обычную школу. Сейчас же факт того, что это случится всего через четыре года, сильно его пугал.       Он не хотел покидать Дом. За это время он стал частью Дома, неизменным его жителем. Большинство детей и даже многие из его друзей появились позже, чем сам Саша. Так что он чувствовал себя самым настоящим старожилой, что никогда не покинет серые стены Дома.       Словно Дом был живым существом, сделавшим Санчеза одним из своих органов.       Его вывела из глубокой задумчивости резко наступившая тишина вокруг него. Он забрёл в абсолютно другую часть Дома, где не было слышно голосов детей.       Этот коридор был совсем не похож на больничное крыло. Треснувшая штукатурка отваливалась от стен, от пола до потолка покрытых рисунками и надписями, что были оставлены старшими. Где-то их пытались замазать, но поверх появились новые в ещё большем количестве. Совершенно непонятные, они залезали друг на друга цветными линиями и буквами, от чего совсем не получалось хоть что-нибудь прочитать.       Санчез любил этот коридор. Особенно ему нравилось проводить здесь часы на пролёт, пытаясь разобрать, что же тут всё-таки написано. Иногда он приходил сюда по ночам и сидел на полу с фонариком. В такие моменты надписи словно выстраивались в ряд, позволяя наконец себя разобрать.       У него были и любимые. Они были спрятаны под подоконником. Нацарапанные, они были самыми доступными из всех, хоть и совсем незаметными.       “Не Совсем Пегие Рыбы Вымерли”.       

“В Крысиный Час Улетаем Вслед За Бегемотами”.

      

“Безглазый Король Будет Править Вечно”.

      Санчез не знал, что они могли бы значить. Надписи были совсем непонятными, ровно как и другие на стенах. Но он каждый раз приходил первым делом именно к ним. Нащупывал пальцами шершавые буквы и читал совсем как незрячий, в надежде, что когда-нибудь сможет их понять.       В этом же коридоре был выход во двор. Не основной, а боковой, которым пользовались только преподаватели, чтоб выйти на перекур. Обычно эта дверь была закрыта, но она настолько расшатана, что щеколда, стоявшая на ней, никак не мешала, а замок и вовсе снял кто-то из старших. Поэтому они ходили сюда покурить, а младшие прогуливали занятия. И Санчез не был исключением.       Пару раз дёрнув за ручку, Саша вышел на деревянное крыльцо, полной грудью вдыхая свежий сырой воздух. Это место было хорошим укрытием. Сейчас он совсем не хотел хоть с кем-то контактировать. Внезапно настигнувшие ночью кошмары испортили настроение на весь день, а этот чёртов медосмотр сделал всё только хуже.       Саша сел на деревянную лестницу, вглядываясь в сизый туман, который стал только гуще за это время. Теперь не было видно даже самые близкие деревья, лишь их смутные очертания. А странные существа так и продолжали бегать туда-сюда в этой густой молочной дымке.       Настроения совсем не было. В сон и клонило, и не клонило одновременно, от чего выносить тяжесть на веках было совсем трудно. А на сегодняшнюю ночь ребята запланировали какое-то странное мероприятие. Альфёдов вычитал про него в какой-то книге и решил повторить. Так что Саше было очень важно сохранить хоть какие-то сил на него.       Он прикрыл глаза совсем на чуть-чуть и не заметил, как задремал прям так, сидя на сыром деревянном крыльце. Ему даже приснился сон. Совсем коротки и сумбурный.       И опять всё залито туманом. Словно наяву он видел тени, снующие тут и там. Чувствовал взгляды их ярко-жёлтых глаз на себе и слышал их стрёкот где-то в тумане.       Разбудил его скрип двери позади. Кто-то водил её туда-сюда, закрывая и открывая, словно проверял, держится она или нет. А после тяжело вздохнул и вышел на крыльцо.       — Туман серый, как мышиные спинки. Сотни мышиных спинок подбираются всё ближе и ближе. Скоро совсем не останется места земле — один туман в серых одеждах, — человек бормотал что-то странное себе под нос, словно напевал песню с полным отсутствием рифмы. — Надо смотреть, пока есть возможность что-то увидеть.       Тихо щёлкнула зажигалка. Саша заметил, как на периферии замаячил тусклый огонёк. Человек закурил.       Повернув голову в его сторону, Санчез с удивлением уставился на мужчину. Белоснежный костюм, такие же белоснежные волосы, неаккуратными волнами лежащие на широких плечах, и квадратные очки на носу, за которыми скрывались яркие фиолетовые глаза.       Это был их директор, с уж очень странным именем — Арлабус, словно у какого-то старого мудреца. Санчез и не знал, что тот курит. По крайней мере, он никогда, кроме этого момента, не видел, чтоб Арлабус курил. А если говорить совсем честно, то Саша вообще почти не видел директора, ровным счётом, как и другие. Почти все дети считали, что Арлабус попросту почти не бывает в Доме, но некоторые упрямо твердили, что их директор, сидя в своём кабинете, сливается со стенами Дома и незаметно наблюдает за их жизнью.       — А ты у нас откуда тут? — мужчина наконец заметил притихшего ребёнка рядом.       — Вышел подышать, — скомкано ответил Санчез. Что скрывать — он побаивался директора, пусть Секби, которого он и привёз, говорил, что Арлабус самый лучший директор из всех, кого он видел.       — И сразу сюда, — Лабус выдохнул клубок сизого дыма. Сложилось ощущение, будто это он напустил такой густой туман.       — Здесь тихо и дверь легко открыть, — пожал плечами Санчез, своеобразно оправдываясь.       — Даже так. Значит, замок всё же не помогает, — мужчина усмехнулся, слегка закашлявшись. — Всё больше убеждаюсь в удивительных способностях наших детей.       — Так зачем постоянно меняете замок, если знаете, что его всё равно снимут?       — Хочу подтвердить свои убеждения.       Повисла тишина. Санчез вовсю разглядывал директора, словно пытался пробраться к нему в голову. Понять, о чём же думает такой удивительный человек. Арлабус был похож на гусеницу из “Алисы в Стране Чудес”. Ему не хватало только большого кальяна для полного образа. Или на очень мудрую сову из всё тех же детских сказок. Сова, что говорит загадками, которые очень сложно понять.       — Перестань на меня так смотреть, — наконец прервал молчание Лабус, из-за чего Санчез, словно пристыжённый, отвернулся и уставился себе под ноги. Он и не понял, что слишком пристально смотрит. Тем временем директор продолжил:       — Скажи, малыш, — сигарета прочертила в воздухе зигзаг, — только отвечай честно. Мне очень нужно знать мнение здешнего обитателя.       Санчез тут же вновь посмотрел на директора, встретившись с выразительным взглядом фиолетовых глаз. Где-то в их глубине тихо шуршала чёрная дымка, словно зрачок был живым. Арлабус улыбался уголками губ, внимательно смотря на Сашу, а как только тот кивнул, продолжил:       — Вот ты считаешь детей здесь особенными?       — Особенными? — переспросил Санчез, впав в ступор. Неужели действительно важно услышать ответ именно от него? Разве директор сам не знает о том, каких действительно необычных детей он собрал? — А можно считать их не особенными? — Саша вновь задал вопрос и сам же на него ответил. — Мне кажется, что нельзя. Они же все такие необычные, с такими особенностями...       — Я не спрашивал про их внешние отличия, — оборвал его Лабус, выкидывая дотлевший окурок и присаживаясь на корточки рядом с Сашей. — И почему ты говоришь только о них, а ты?       — Ну... — Санчез замялся, не найдясь с ответом. И действительно, почему? Наверное потому, что почти не отличался от других. Убери его заострённые уши и золотые глаза, то он будет самым обычным альбиносом. По крайней мере, он сам так считал. Где-то внутри неприятно кольнула едкая зависть. Иногда, лёжа в кровати в тщетных попытках заснуть, он думал о том, что совершенно не вписывается в контингент Дома. Своеобразная белая ворона среди таких особенных детей. Слишком странный для мира за забором и недостаточно особенный для Домовских обитателей. Он действительно завидовал своим друзьям и хотел быть как они, таким же удивительным, в силу своей детской невинности, совершенно не понимая, что им пришлось пережить из-за своих особенностью, которые принимали за ужасающий дефект. Но потом осознавал всю абсурдность ситуации и постоянно корил себя за подобные мысли. “А не жмёт ли корона?”.       — Хорошо, — так и не дождавшись ответа, Лабус продолжил. — Представим, что ни у кого здесь нет внешних особенностей. Что тогда будет делать вас всех особенными?       — Дом, — на этот раз ни секунды не колеблясь, ответил Санчез.       — Дом?       — Да, Дом, он же живой! — кивнул Саша и будто засиял, продолжая говорить. — Дом как живое существо, сам по себе особенный. И случившееся с нами значит то, что Дом нас принял, пустил в себя. И теперь мы его часть, а части не должны валяться где попало. Поэтому мы все здесь. Дом нас притянул. Возможно, мы и родились такими только для того, чтоб попасть в Дом.       — С чего ты решил, что Дом живой? — Арлабус тихо усмехнулся, смотря на воодушевлённого Санчеза, — Дом — это стены и стены осыпающиеся штукатурки, на которых вы оставляете свои послания. Узкие перелёты лестничных маршей. Мошкара, танцующая под балконами и кусающая вас по ночам. Неровные ряды ваших ботинок, незаправленные кровати и мусор под ними. Дом — это наш скрипучий паркет и треснувший потолок. Дом неживой, ни в коем случае. Это просто старое здание, — он поднялся, разминая затёкшие за это время ноги. — Домом его делаете именно вы. Дети глупых родителей, воспитанные тёмными улицами по воле несправедливой судьбы. Вы создаёте вокруг себя мир в этом Доме. Вы не принадлежите Дому. Он не притягивает вас, как свет мотыльков. Даже не попади вы сюда, всё равно бы делали тоже самое, что и здесь. Читал когда-нибудь надписи на стенах? Их оставили те, кто нашёл своё Я, сказал себе — “Я есть тот, кто Я есть” и это далеко не благодаря Дому. В час крысы они улетели вслед за бегемотами. Этому, кажется, даже есть название...       — Вы говорите очень сложно с ребёнком, — тяжело вздохнул Саша, что почти ничего не понял из сказанного. Слишком тяжелая информация для детского разума. — Я не понимаю, что вы хотите этим сказать. Понятно же, что не попади мы все в Дом, то точно бы загнулись...       — Ах да, самость, вспомнил, — уже будто самому себе сказал Арлабус, — мир осыпается. Окружающие предметы расплываются, а когда возвращают себе форму, оказывается, что они состоят из множества разноцветных кусочков, как мельчайшая яркая мозаика. Некоторый живут, как будто в порядке эксперимента.       Санчез окончательно потерял тонкую нить смысла в словах директора. Такой взрослый и на вид мудрый человек начал нести полнейшую чушь. Из-за этого Саша в очередной раз убедился, что взрослые более странные, чем дети.       — Слова, которые сказаны, что-то означают, даже если ты ничего не имел в виду, — улыбнулся Лабус, замечая замешательство на лице ребёнка. — Это мне как-то сказал мой старый друг. Это он приучил меня к пиву. Просто в его чёртовом пикапе никогда не было воды.       Он шире улыбнулся, подмигнул фиолетовым глазом и ушёл, скрывшись в коридоре. Он оставил Санчеза одного на крыльце, даже не закрыв за собой дверь. Оставил наедине с запутанным клубком мыслей из собственных, совершенно не связанных между собой, странных фраз.       Возможно, Арлабус действительно не пытался сказать ничего важного, а просто высказал нелепицу, пришедшую в голову. А может, в его словах действительно был какой-то тайный смысл, скрытый под непроглядной пеленой. Такой же, как и туман, накрывший землю в этот невозможно чудной день.              

*********

      

      — Такое странное место всё-таки, — устало протянул Модди, катая ручку по столу, чем раздражал своего молчаливого собеседника.       — Что-то мне это ужасно напоминает, — ответил уставший Альцест, не скрывая раздражения в голосе. — Зачем вернулся, раз считаешь это место “странным”? Не отвечай, — сразу же продолжил он, — риторический вопрос. И уйди уже из моего кабинета, на нервы действуешь.       Модди на это лишь хмыкнул, поднимаясь с уже нагретого стула и лениво потягиваясь.       Последний день лета выдался не менее сложным, чем его начало. Толпа детей будто не кончалась. Из-за двери постоянно слышался топот ног, громкие разговоры и смех. Ни секунды тишины. Пусть Модди просто помогал, в основном лишь молча и сидя где-то в углу, заполняя бумаги, но даже так он был вымотан не меньше, чем Альцест, выполнявший большую часть работы.       Модди работал в Доме уже полгода. Он сам не знал почему вернулся в это место после стажировки, продолжив работать. Дом был невероятно притягательным местом. Будто что-то неописуемое, не поддающееся логике нечто вернуло Модди обратно. Нечто приняло его, сделало частью своей сложной нервной системы. Наверное, именно поэтому он всё же вернулся, хотя не собирался.       На стажировке Модди не считался полноценным воспитателем. Он всего лишь помогал другим справляться с детьми, в основном проводя время с малышами. Но устроившись на полноценную работу, с круглогодичным проживанием, ему обещались дать собственную группу, которую по итогу искали целый месяц. Сначала Модди поставили вторым воспитателем к самым младшим, но там его помощь была не нужна. Поэтому затем он стал также вторым в группе у старших, у выпускников. Они не нуждались в присмотре. Некогда буйные и активные подростки ходили по Дому как прокажённые, словно смертники, ожидающие своей участи. Пожилой воспитатель с улыбкой заверял Модди, что ему уж точно не нужна помощь, отправляя отдыхать.       Так он и прожил целый месяц, не зная, чем себя занять, пока в Доме не появился мальчишка с балаклавой и средних детей не стало больше, чем остальных.       Модди поставили следить за группой из двадцати человек. Пять комнат на втором этаже, можно даже сказать четыре. Большая часть из детей вели себя, как самые обычные подростки, периодически выводя новоиспечённого воспитателя из себя. Но из них выделялось девять человек, привлекающих внимание Модди больше остальных, пусть они и вели себя на первый взгляд как маленькие ангелочки.       Всего девять человек.       Абсолютно белый и холодный мальчишка, считавшийся снеговиком, и самый настоящий чёрт, с которым они были неразлучны. Мальчик с растущими на теле дурнопахнущими цветами и его друг с балаклавой, что скрывал ужасные шрамы и ушёл от собственной матери вслед за другом. Почти полностью красный мальчик, которого буквально выгнали из семьи, где все поголовно были голубоглазыми блондинами. “Вампир”, самолично ушедший из семьи и пришедший под двери Дома. Ящер, которого привёз директор, всю жизнь скитавшийся по интернатам, не зная родителей. Эльф, сын пастыря местной церкви, что появился в Доме раньше остальных. И... Самый обычный человек, сын одной из работниц Дома, живший здесь с матерью.       Все такие разные и одновременно одинаковые. Они словно знали о том, о чём Модди и не догадывался. Слегка сторонились его, не позволяя заглядывать в их комнату, где все девятеро жили вместе, совершенно забыв о другой, полностью пустой комнате. Неделями он не мог зайти к ним по-настоящему, в то место, которое они создали для себя, будто незаметно изменили существующее на самом деле. Между ними словно была незримая связь, будто они чувствовали все эмоции друг друга, благодаря чему переговаривались без лишних слов.       Он поднялся по лестнице и вошёл в коридор, зная, что там никого не будет. Ещё несколькими часами ранее объявили отбой, и все дети на втором этаже уже были в своих кроватях. Где-то сверху на третьем этаже старших слышались торопливые шаги. Старшие в такое время не спали. Они бродили по Дому. Заглядывали в чужие комнаты, курили на балконе, пока воспитатели не видели. И оставляли странные надписи и рисунки на стенах.       Модди часто бродил ночью по коридорам первого и второго этажа, рассматривая оставленные на стенах послания. Он совершенно не понимал их смысла, воспринимая как самую обычную несуразицу. Но для обитателей Дома они были невероятно важны. Стены были для них журналом, книгами, чистыми листами для рисования, рекламным бюро и картинной галереей.       Иногда Модди всё же пытался их расшифровать. Приходил ночью или стоял у стен днём в свой перерыв. Вчитывался в разноцветные каракули, с трудом разбирая буквы. На некоторые участки стен будто варварски выплеснули вёдра с краской, размазывая её руками. От всей этой картины в глазах начинало плыть. И Модди совершенно не нравилась собственная беспомощность в этом вопросе.       Однажды он попытался спросить. Подошёл как-то к детям из своей группы, но получил совсем не тот ответ, который бы хотелось. “Старшие пишут на стенах всякую хрень” — дети отвечали Модди, расстраивая этим воспитателя. А когда он попытался подойти к девятке, что вечно находилась в совершенно разных частях дома, то получил более странную реакцию, ещё больше его озадачившую.       Первыми ему на глаза попались Санчез и Барси. Первый искренне ненавидел Модди, сверля его испепеляющим взглядом каждый раз, а второй отдувался за всех, относясь к воспитателю совершенно спокойно. Но стоило Модди спросить про стены, в их позах появилась обманчивая расслабленность. Барси тоже сказал что-то про “хрень от старших”, но вот Санчез — которого Модди периодически видел в дальнем коридоре Дома, сидящем на полу и разглядывающим стены — смотрел куда-то мимо воспитателя. Санчез расслабился, но глаза — две яркие крупицы жидкого золота, выделяющиеся на бледном лице и обрамлённые светлыми ресницами — застыли, превратившись в самые настоящие слитки драгоценного металла. И подобная реакция была у всех. Только потом Модди узнал, что именно так многие из знающих реагировали на приближение опасности.       Вразумительного ответа Модди так и не услышал. Воспитатели говорили, что дети просто балуются, а к старшим он и не подходил. Совершенно бесполезное занятие. Если в его группе такими “странными” были всего девятеро, то в малочисленных рядах старших такие были поголовно все.       Модди пришлось узнавать всё самостоятельно. Именно так он многое узнал, сидя в своей комнате и кропотливо разгадывая оставленные послания. Например, узнал о том, что дети сравнивают воспитателей с пауками, испытывая к ним отвращение. Вычитал множество странных стихов, посвящённых кому-то и почти лишённых рифмы. А также много посланий, написанных на их собственном языке. Модди так и не смог понять, о чём они сообщали друг другу. И это было всего лишь делом времени.       Сейчас он шёл по коридору второго этажа. Здесь было меньше надписей, чем на первом или третьем. И почти все они были оставлены ребятами из его группы. Какими бы они ему не казались, нелюдимыми или странными, как бы они сами его не сторонились, Модди всё же привязался к ним за эти полгода. Они понемногу ему открывались, наконец замечая его присутствие. И это не могло не радовать.       Он остановился у последней комнаты в коридоре. Она вся была исписана именами и рисунками жильцов. Они пометили свою территорию и не пускали туда даже других детей, что уж говорить о Модди, в которого регулярно летали подушки и тапки, стоило ему переступить порог. Но даже так, даже при том, что они старательно его игнорировали, ребята всё равно повесили на дверную ручку самодельную вывеску, расписанную яркими карандашами. И кто бы мог подумать, что красная надпись “Идёт тайное заседание!! Модди, не входи!!” заставит воспитателя улыбнуться.