Самость

      Тонкая серебряная оправа поблёскивает на солнце. Множество колец неровным рядом разложены на столе. Узкие и широкие, какие-то дороже, какие-то дешевле. Одни подарены, другие куплены самостоятельно.       Дорогое серебро с изящной гравировкой, с затемнёнными узорами или просто потёртое от долгого ношения и столкновения с окружающими вещами. Некоторые красуются гравюрами и с внутренней стороны, гордо выставляя напоказ имена тех, кто их подарил, потратив деньги на заказ украшения. Остальные покорно лежат рядом, будучи купленными совершенно спонтанно в странном ювелирном магазине.       Рядом красуется потемневшая от времени бижутерия. Дешёвый сплав оставляет на светлой коже причудливые следы зеленоватого цвета, чем-то напоминающего трупные пятна. Да и пахнут они соответствующе. Купленные на барахолках, прошедшие множество хозяев, они с трепетом хранят в себе бесконечное количество историй, накопленных за долгие годы тяжёлой службы.       Дополняет это разнообразие всего пара экземпляров из какого-то эзотерического магазина. Все как на подбор странные. Кто-то с большими камнями, заключёнными в цепи из причудливых узоров. Кто-то свернулся в завиток тонкой змеёй, идеально сидящей на пальце. А кто-то смотрит на владельца большим зелёным глазом, пристально следя за его действиями.       Такое разнообразие даже пугает. Особенно, когда приходится тратить столь драгоценное время на выбор кого-то конкретного. Выбор похож на тяжёлый ритуал, требующий невероятной концентрации и времени. Тягучие попытки понять, чего он хочет сегодня, понять собственное настроение, предвидеть впечатления от грядущего дня.       — ... Я сидел на полу и смотрел, как по потолку бегали гигантские сороконожки... — тихим после сна голосом вещал Санчез, свесив голову с чужой кровати, смотря за всем кверху ногами. — А потом приполз паук. И у него была голова Модди...       — Что за страсти тебе снятся... — Секби брезгливо поморщился, заходя в комнату с полотенцем на плечах. Он совсем не удивился, увидев Санчеза здесь. По утрам их эльф всегда был слегка не в себе, так что вполне ожидаемо, что Пугод потащил его с собой выбирать ему побрякушки на руки.       — Это потому что в той заброшке кто-то нарисовал сороконожку на стене... — очень вдумчиво ответил Санчез, провожая перевёрнутую фигуру Секби взглядом до шкафа. — Бог в моём сне запретил тебе размножаться.       — О как, — кивнул ящер, ловя падающие из шкафа вещи, — пора сходить в церковь. Исповедаться в грехах.       — Тебе уже ничего не поможет, — Пугод наконец выходит из транса, быстрым движением нанизывая на свои тонкие пальцы пару колец, а после протягивая ладони на оценку своего выбора Санчезу. — На что похоже?       — Будто ты идёшь воскрешать мёртвых, — хмыкнул Саша, прибывая всё в том же положении и аккуратно проведя холодными пальцами по кольцам. — Будешь пугать учителей своим видом.       — Как сорока, — с нотками иронии в голосе комментирует Секби, глядя на всё из-за плеча Пугода, — обвешался блестяшками и ходишь звенишь.       — Зато так точно не потеряем больше, — отвечает Санчез, подбирая валяющиеся на полу очки, — найдём по звону.       — Вы ещё колокольчик мне на шею повесьте, — хмыкает Шляпник, падая на скрипучую кровать.       — Будешь ходить на привязи, — смеётся Секби. — Как понимаю, на завтрак мы не идём?       — Там сегодня отрава, — мрачно отвечает Санчез, с неподдельным интересом разглядывая свои очки.       — Ты так и поедешь в пижаме? — Пугод резко меняет тему разговора.       — Да, мне лень вставать, — пожимает плечами Санчез, после чего Секби, оказывая ему дружескую поддержку, стаскивает блондина на пол. — У вас полы липкие, — с такой же липкой брезгливостью в голосе подмечает Саша, моментально поднимаясь на ноги, от чего слегка пошатывается.       — Теперь не лень, — самодовольно улыбается ящер, — не позорься ещё больше.       — Хорошая пижама, чо пристал, — обиженно вздыхает Саша, ковыляя за дверь.       В коридоре приятно пахнет утренней свежестью. Сейчас в нём пусто, все обитатели здешнего крыла находятся внизу в столовой, пьют этот отвратительный какао и лепят маленьких гусениц из хлебного мякиша. Пёстрые надписи на стенах больше не кричат, привлекая к себе внимание. Они будто спят после своей активной ночной жизни, отдыхают и набираются сил перед тем, как вновь заполнять весь коридор собой. А без них коридор кажется пустым и более широким чем прежде. Он похож на широкую тропу где-то в лесу. Такая же свежесть и тишина, нарушаемая лишь еле слышным гулом голосов с первого этажа.       Санчез идёт медленно, как на прогулке. Он всё ещё не до конца проснулся и находится в полусне, изредка зевая. Пусть он и хорошо спал этой ночью, сонливость никуда не делась, благодаря чему его главной задачей сейчас будет не уснуть, сидя на кровати с полунадетыми штанами. Такой вот он человек — постоянно уставший и постоянно сонный, даже если всю ночь проспал, не проснувшись от назойливых кошмаров.              В автобусе стоит привычный гул голосов. Девять человек ощущаются как все двадцать даже при том, что разговаривают далеко не все. Санчез тихо посапывает, уткнувшись носом в спинку сидения, пока рядом сидящему Пугоду Обси рассказывает истории о школе, которые ему когда-то давно поведали старшие, а Душенька дополняет их подробностями, которые помнит намного лучше, чем его друг. А может он сам их и придумывает, но Обси всё равно активно с ним соглашается. Блс с Джастом, сидящие в нескольких рядах поодаль, рисуют маркерами на спинках сидений, дополняя уже имеющиеся рисунки своими, а сидящий рядом Диамкей злобно хихикает, подкидывая им ещё больше идей, пока Секби с Альфёдовым активно критикуют подобное “творчество”, не в силах сдержать улыбки.       Никто их них совсем не горит желанием посещать новое учебное заведение, тем самым покидая Дом против своей воли даже на время. Они бы хотели оставаться в привычных классах, сидеть за излюбленными партами и перекидываться записками, абсолютно игнорируя замечания учителей. Они бы сбегали с уроков уже давно заученными путями обратно в комнаты, дабы доспать недостающие несколько часов, или сразу бы засыпали на партах под общий шум в кабинете. Но вместо этого им придётся заново изучать незнакомую местность, привыкать к новым людям и искать подход к учителям. Искать самые выгодные пути отхода, пытаясь не попасться на глаза дирекции, сидя в укромных, по их мнению, местах, где их уж точно не найдут взрослые. И подобные перемены совсем не радуют. Они пугают. Прогоняют сонливость и заставляют трястись от переживаний.       Новое место встречает их, таких диких и необузданных, непривычным шумом множества голосов. На первый взгляд он ничем не отличается от того, как шумят малыши Дома, но что-то здесь было не так. Совсем не то. Совсем другие ощущения.       На пороге их ждёт женщина преклонного возраста, всем своим видом выражающая недовольство. Она пугает, заставляя их напрячься, а после тут же показательно расслабиться, сделав абсолютно невозмутимые лица. Но их выдаёт это затишье. То, как они замолкают, даже не перешёптываются, вставая ближе друг к другу и ступая на незнакомую территорию сплошным комком напряжённой плоти.       На них смотрят из каждого угла. Пристально, не моргая. Пялятся так, будто увидели что-то совсем из ряда вон выходящее. Такое неизвестное и привлекательное, но в то же время такое пугающее и отталкивающее. Наблюдатели похожи на пугающие тени Дома в их глазах — такие же бесформенные и неживые, непохожие на что-то даже отдалённо разумное. Но к теням они привыкли. Они привыкли к их взглядам, привыкли вслушиваться в их тихий шёпот, напоминающий скрип старых половиц. Тени не навредят, они просто смотрят, изучают, любуются своим наследием. В то время как Наблюдатели прожигают их взглядами, дырявят спины и нескрываемо хихикают, рассматривая их рога, хвосты и длинные уши. Они загоняют их в угол, заставляют ближе жаться друг к другу, хвататься за края чужих футболок и рубашек, ища в них спасение. Слишком много негатива, слишком много ненужного внимания, слишком много взглядов. И всё это ужасно нервирует. Они к такому не привыкли, из-за чего не могут отделаться от этого иррационального страха.       И из этой резко посеревшей толпы неизменно выделяется Пугод. Он идёт, гордо подняв голову, рассматривая окружающую их толпу с высоты своего роста и совершенно не стесняясь того, насколько эпатажно он сейчас выглядит, выбиваясь из общей картины мира. Косуха с рваными рукавами, увешанная металлическими значками на вороте, исшитая цветными заплатками и с росписями на спине, некоторые из которых появились совсем недавно. Шипастые браслеты на руках и множество колец на пальцах. Потрёпанные жёлтые кроссовки в пыли, ярко-жёлтая футболка, с принтом в виде старого мема, и большая шляпа, из под которой в беспорядке торчали волосы с остатками рыжей краски на концах. Пугод так и притягивает к себе внимание и радуется этому, широко улыбаясь. Он давно привык к тому, что на него косо смотрят, хихикают за спиной или крестятся при его виде. Он греется в лучах этого внимания, ни сколько не смущаясь своего внешнего вида, чем необратимо поддерживает своих притихших друзей, так внезапно столкнувшихся с враждебной обстановкой.       Их заводят в кабинет, чересчур душный даже с учётом открытого окна. Они распределяются по свободным местам, скидывая вещи, и только после этого спокойно выдыхают, начиная тихо перешёптываться. Они ещё не скоро привыкнут к такому количеству взглядов, но приложат для этого все усилия. Постараются, чтоб их навсегда запомнили и вспоминали с ужасающим восхищением.       — Какие они все злые, — недовольно бурчит Пугод, своеобразно пытаясь привести в чувства слишком уж понурого Санчеза рядом.       Эльф что-то невнятно отвечает, бубня себе под нос. Он всё ещё не до конца проснулся и не способен полностью осознать то, где он сейчас находится. Но знакомое с детства чувство неприятно холодит кожу, вызывая табуны мурашек. Этот животный страх скручивает всё нутро в тугой узел, затягивая его всё сильнее и сильнее. Он перекрывает дыхание. Паника накатывает громадными волнами, совершенно выбивая из колеи. Он снова чувствует себя маленьким мальчиком, на которого косо смотрят сверстники из-за его внешних отличий.       — Меня сейчас вывернет... — тихо жалуется он, после чего шире открывает окно, высовываясь в него.       — Не обращай на них внимание, — советует Шляпник, поднимаясь со своего места с чужим телефоном в руках, — станет полегче.       — Легче сказать, чем сделать, — фырчит в ответ Санчез, утыкаясь носом в сложенные руки, — ненавижу, когда они так пялятся...       — Бедные завидуют, что с них взять, — улыбается Пугод, активно листая песни на чужом телефоне. Он всё ещё не запомнил пароль, пусть и видел его много раз, поэтому довольствуется лишь тем, что доступно на экране блокировки. Он ободряюще улыбается, прекрасно понимая, что сейчас чувствуют его друзья. — Со временем привыкнешь.       — Скорее сойду с ума...       Звонок гремит над их головами, призывая отлипнуть от подоконника и занять свои места. Занятия тянутся бесконечно долго. Сорок пять минут, которые в стенах Дома пролетели бы совершенно незаметно, принимают облик мучительно бесконечных часов, и монотонный бубнёж учителей на фоне ни сколько не спасает ситуацию. Каждый считает своим долгом спросить что-нибудь про Дом, и каждый задаёт одни и те же вопросы. Отдуваться за всех приходится бедному Секби, который на свой ужас оказался на первой парте у самого учительского стола. После эта “почётная” роль переходит к Альфёдову, спасающему измученного ящера, но стоит только Блс`у попытаться открыть рот, как его тут же затыкают, прекрасно осознавая, какие страсти, ничем несвязанные с реальностью, он будет рассказывать.       Из класса в класс они передвигаются небольшой толпой, переговариваясь между собой, пока их не начинают понемногу растаскивать любопытные одноклассники. Вопросы от них звучат куда интересней, будучи полностью пропитанными дурацкими слухами про Дом, которые им рассказывают их неразумные родители. Удивительные байки действительно поражают обитателей Дома. Кто бы мог подумать, что его действительно воспринимают как “колонию строгого режима для буйных подростков”. Ну или как старинный дом с привидениями, это как повезёт.       Пугод старался не отставать, постоянно участвуя в диалогах. Он и сам был на этом месте “белой вороны”, на которою косо смотрят все кому не лень. В свои четырнадцать он и сам хотел бы иметь такого друга, что поможет быстрее адаптироваться, из-за чего всеми силами старался помочь остальным влиться в новый коллектив, что оказался более дружелюбным, чем им изначально показался.       Единственной отчуждённой фигурок оставался Санчез. Он бледной тенью стоял рядом, почти не участвуя в разговорах, из-за чего действительно напоминал приведение из баек про Дом. Он будто спал с открытыми глазами, при этом внимательно вслушиваясь в каждый диалог, изредка дополняя истории красочными деталями. Ему было чересчур тяжело. Он долгих десять лет прожил в стенах Дома, почти не контактируя с миром за стенами, а имеющиеся о нём воспоминания были далеко не самыми красочными. Именно из-за этого он старался держаться на “безопасном” расстоянии от своих новых одноклассников, отдавая все лавры общения с ними своим друзьям.       Пугод всеми силами старался хоть как-то его раскачать, помочь справится с накатившей тревогой. Но спустя пару дней таких стараний, что привели ровным счётом ни к чему, решил откинуть эту затею, смирившись с тем, что его друг молча бродит рядом с ним, шугаясь чуть ли не каждой тени. К тому же, видя не самое лучшее состояние Санчеза, Шляпник так и не решался начинать «тяжёлый» разговор, который запланировал ещё с самого первого сентября. Но тот факт, что эльф явно намеренно старался держаться ближе именно к нему, не мог не радовать.       Они обошли всё здание, с первый по пятый этаж, пусть и не смогли запомнить так подробно, как хотелось бы. Оно было больше, чем Дом, но менее запутанным. Действительно обычное здание, ничем непримечательное и не бросающееся в глаза. Тем не менее косых взглядов не убавилось, пусть контакт с местными Наблюдателями — как они сами их назвали — налаживался в более положительном ключе, чем они себе представляли изначально.              Последний урок физкультуры проходил на улице за игрой в волейбол. Кто-то из их класса уже ушёл, не собираясь оставаться на таком бесполезном последнем уроке, а кто-то остался, продолжая светские беседы с домовскими, которые были вынуждены покорно ждать автобус.       Пугод вместе с Секби, Джастом и Обси играл четыре на четыре, стараясь активно поддерживать диалог, пока Альфёдов с Душенькой и Диамкеем пристроились где-то в тени, разговаривая о чём-то очень интересном, периодически подглядывая в телефоны. Шляпник заметил отсутствие ещё двоих человек только после очень фееричного проигрыша, когда отошёл за водой к лавке. Если отсутствие Блс`а ещё можно было спокойно понять, так как он сразу сказал, что уйдёт с урока, то Санчез выказал серьёзное намерение проспать все сорок пять минут в не очень удобной позе.       Отпросившись якобы в туалет, Пугод отправился на поиски потерявшихся, найдя их спустя десять минут в туалете. У открытой форточки замазанного краской окна, что не помогала избавиться от навязчивого запаха электронного курева, сидели двое “пропавших” и играли в карты с до сели неизвестным Пугоду парнем. Тёмные волосы, солнцезащитные очки и очень серьёзное выражение лица. Он совершенно безэмоционально воспринимал своё поражение, забирая карты так, будто это был его выигрыш.       — О, Пакет, — первым поприветствовал пришедшего Блс, сидящий к нему лицом, чем заставил и Санчеза, восседающего на полу, обернуться, — чего хотел?       — Вас искал, — честно признался Шляпник, пожимая плечами, — а вы чего тут?       — Он потащил меня рисовать члены на стенках кабинок, — фыркнул Санчез, очень сосредоточенно вглядываясь в карты.       — Нужно оставлять свой след в истории, — гордо заявил Блс и только после спохватился, — да, кстати, знакомься — это Дэб, мы теперь кенты.       Дэб кивнул, молча приветствуя Пугода. Он почти не говорил, изредка высказываясь очень короткими фразами, из-за чего поначалу казался чересчур серьёзным, но после в этой серьёзности стало проскальзывать что-то комичное. Дэб преподносил себя действительно интересным образом, представляясь строгим и собранным человеком, из-за чего, казалось бы, несмешные шутки в его исполнении звучали куда забавнее, чем если бы их оглашал тот же Блс.       Пугод остался с ними, исполняя роль молчаливого наблюдателя, которому поручили почётную роль держателя для карт.       С этого момента всё изменилось в лучшую сторону. Дэб периодически присоединялся к их компании, идеально её дополняя. Санчез наконец перестал быть лишь ходячей тенью самого себя, начав подавать голос и участвовать в разговорах всё чаще и чаще. Пусть ему всё ещё было не совсем комфортно в окружении такого количества незнакомых людей, но он изо всех сил старался преодолеть свой детский страх, откидывая неприятные воспоминания в сторону, чем неимоверно радовал своих друзей. В особенности он оживлялся в те моменты, когда речь заходила про сам Дом. Он прожил в нём дольше всех и знал, соответственно, больше, благодаря чему в красках расписывал чудеса этого необычного места.       Смотря на такие благоприятные изменения, Пугод не мог не радоваться. Но вместе с этим мысли об отложенном тяжёлом разговоре всё чаще и чаще давили ему на голову, постоянно всплывая в мыслях. Приняв решение, что тянуть больше нельзя, он предупредил Санчеза о том, что хотел бы обсудить с ним нечто очень важное, чем незамедлительно напряг эльфа. Саша отнюдь не такой глупый, каким может показаться. Он прекрасно понимал, что разговор об “очень важном” с Пугодом будет касаться их самих, поцелуя и того, что же будет дальше. Он и рад это обсудить, но совершенно не понимает, чего хочет сам. Именно поэтому чертовски переживает, не в силах выкинуть мысли о предстоящем разговоре из головы весь последующий день.                                   Ночь густой субстанцией накрыла Дом. Фонари на такой далёкой дороге то зажигались, то гасли, словно глаза большого существа, сонно моргающего после пробуждения. Лёгкий ночной ветер слегка колыхал траву, в которой пели свои песни сверчки. Где-то средь травинок копошилась мышь в поисках пропитания. Нервно дёргается и останавливается каждый раз, как слышит подозрительный шелест поблизости. Маленькое тревожное существо, просто желающие выжить.       В Доме один за одним гаснут окна. Снизу вверх. Сначала комнаты первого этажа, идеально убранные старательной уборщицей. Следом второй этаж. Малышей укладывают спать самыми первыми, из-за чего ещё на протяжении часа после отбоя можно услышать детский смех и их тихие перешёптывания. Тусклый огонёк настольной лампы остаётся лишь в воспитательском окне.       Гореть остаётся лишь правое крыло третьего этажа. Средних детей гонят спать чуть позже, чем малышей, но время отбоя не мешает им сидеть и переговариваться, нагло зажигая в некоторых комнатах свет. В холле света нет, как и в коридорных окнах, а окна левого крыла больше походят на глаза таинственного существа, переливающиеся разными цветами.       В комнатах старших никогда не включается потолочный свет. Они довольствуются множеством небольших ламп, расставленных почти по всем комнатам. В одном из окон виднеются разноцветные огоньки гирлянд. В соседнем танцуют маленькие огоньки свечей, а в следующем блестят белёсые экраны телефонов. В последнем из окон ярко светится глаз фонарика. В этой комнате нет настенных светильников, она почти пуста. Её хозяин находится там слишком редко, почти не нуждаясь в источниках света.              Он кропотливо раскладывает на столе банки с красками, кладёт рядом растрёпанные кисти, салфетки и маленькую стеклянную баночку с водой. Осматривает всё своё хозяйство, тщательно обдумывает, что именно ему сегодня понадобиться, по одному складывает всё в деревянный поддон, из которого только-только всё доставал. К краскам добавляются маркеры. Чего-то конкретного он выбрать не может, всё кажется слишком нужным. В поддон отправляется маленький складной ножик и вместе с ним старая зажигалка, исправно служащая ему уже который год. Теперь точно всё.              В коридоре тихо. Свет давно погасили, из-за чего тени заполонили всё. Они заполнили собой абсолютно всё. Радостно скачут от угла к углу, отскакивают от стен и потолка, оставляя там следы своих маленьких лапок. Они поднимают пыль, тихо скрепят половицами и шуршат, весело переговариваясь между собой. Маленькие существа, живущие в тени, беснующиеся в коридорах с наступлением ночи и заглядывающие в тёмные комнаты через щели под дверьми. Их отпугивает свет, они его сторонятся, ведь он больно кусается, словно танцующие языки пламени.       Они наблюдают, подсматривают и любуются. Довольствуются тем, что их никто не видит в укромных тенях. Своим появлением они расширяют коридоры, растягивают грани реальности точно так же, как делали это при жизни. Они вылавливают с уплывающих стен рисунки и надписи, оставляя их блуждать в этой кромешной тьме, после прилипая к вырастающим из паркета деревьям. Пахнет хвоей. Пол застилают еловые иголки, ложась на него мягким, слегка колющим ковром. Ветер колышет кроны деревьев, напевая свою тихую песню уже спящим, только отходящим ко сну и тем, кто сейчас бродит меж деревьев. Ожившие рисунки ему подпевают, наполняя ночной лес чётким хором своих голосов. Слова различить не получится, как бы ни старался. Они поют на своём языке, понятном только им и снующим тут теням. Где-то в глубине бродит причудливый лось, нарисованный кем-то на стене, и уже успевший покрыться множеством посланий. Причудливый космос прокладывает цветастую дорогу от края до края, указывая путь маленькому человеку без глаз, идущему в пустоту, что тихо шепчет сны пробегающим мимо него котам. Тени останавливаются рядом с ним, прислушиваются, прикрывают свои глаза-бусины и продолжают свой путь, дабы после вернуться и дослушать до конца.                     Санчез выходит из комнаты погасив фонарик. Он медленно идёт в кромешной тьме, гремя поддоном в руках. Острый слух ловит каждый шорох вокруг. Он прикрывает глаза, дабы ненароком не привыкнуть к темноте и не спугнуть ночных жителей коридоров. Вслушивается в их песни, шагая босыми ногами по колючей дороге хвойных иголок. Он знает, что не заблудится. Что в любом случае выйдет к месту своего назначения. Дорогу ему указывают тихие песни, шорохи быстрых шагов маленьких ножек и сияние огоньков светлячков впереди.       Тени тихими песнями выводят его из леса. Санчез наконец может открыть глаза и включить фонарик, осветив себе весь холл. Он не хочет оставаться в своей комнате, не хочет чувствовать на себя взгляды коридорных обитателей, а уж включать свет тем более. Ожидать своего ночного гостя в комнате будет чересчур тяжело, так что он выбрался в холл, нацелившись на почти нетронутые стены помещения. В коридоре сейчас находится не стоит. Сейчас он полностью принадлежит теням. Сейчас заблудиться в лесу очень легко, а выбраться сложно. В лесу оставаться одному страшно. Он хочет его съесть, он не любит, когда на него смотрят без разрешения.       Он садится у одной из стен. Раскладывает принесённые вещи и начинает рисовать. Он не знает, что будет рисовать, но всё равно начинает водить кистью по бледно-голубой стене, выводя белой краской сияющее в темноте пятно.                            В одной из комнат причудливо мерцают огоньки множественных гирлянд. Они развешаны на стенах, на потолке и на двери. Освещают своими огоньками комнату и не дают ночным наблюдателям заглянуть под дверь, отпугивая их своим мерцанием.       Предметы в этой комнате давно потеряли свой привычный облик. Они состоят из множества ярких осколков прошлых себя. Переливаются, мерцают в такт огонькам гирлянд. Они расплываются, а когда собираются обратно, то вновь выглядят совершенно иначе. Всё дробится на миллиард сверкающих частичек. Они мигают, перетекают друг в друга и осыпаются на пол, растворяясь в бесконечной пустоте вместо пола.       Лица здешних обитателей похожи на предметы. Такие же мерцающие и раздробленные. Один похож на цветастый куст. Сине-фиолетовые бутоны полностью покрывают его тело, прорастая сквозь цветастые трещины на бледном полотне кожи. Они дурно пахнут, заполняя своим ароматом всю комнату, смешиваясь с сизым дымом от горящих благовоний. Странное сочетание запахов, что удивительно расслабляет, высасывая из головы все имеющиеся мысли.       Лицо второго жителя менее яркое. Оно растекается тёмной субстанцией под тёмными волосами, а сквозь неё проглядывают сверкающие драгоценные камни фиолетовых глаз. Субстанция тихо шепчет, воркует, напевает свои песни цветам, пока тонкие пальцы медленно достают их из чужой кожи, роняя на пол. Цветы вязнут в буйстве красок, теряют свою форму и чахнут, оставляя после себя лишь сине-фиолетовые огоньки, взмывающие ввысь.                     Пугод лежит на своей кровати, рассматривая трещины в потолке. В полумраке ему кажется, что они живые. Они движутся, складываясь в причудливые фигуры и тут же рассыпаясь. На соседней кровати сладко спит Секби, изредка что-то бубня себе под нос. А Пугод всё ждёт, борясь с убаюкивающими шорохами за дверью. Выжидает подходящего момента, чтоб тихо проскользнуть в чужую комнату.       Он видит очертания бегающих там теней и уже не боится их. Он привык к ним, ведь видел их почти каждую ночь, выходя из комнаты. Он не знает, кто они, но в их реальности не сомневается. Его друзья специально оставляют на ночь небольшие источники света, остерегая себя от ночных визитёров, но по-прежнему не рассказывают о них Пугоду. “Ты и сам их видишь”. Они знают о том, что Пугод видит. Знают, что он видит чётче и видит эти тени. Видит то, что прячется за призрачными очертаниями маленьких существ. И они его не боятся, наоборот, постоянно ошиваются рядом, тихо шепчут ему послания на своём языке из укромных тайников в темноте.       Мимо двери кто-то проходит. Лёгкие шаги босых ног. Его почти не слышно, он мастерски обходит самые скрипучие половицы, ведь знает их лучше всех. Пугод невольно приподнимается, всматриваясь в щель под дверью. Света нет. Кто-то идёт вслепую. Значит, Шляпник не ошибся в своих выводах, сразу подумав о том, кто ему нужен.       Пугод ждёт ещё несколько минут, давая ему время на начало осуществления задуманного, и только потом аккуратно встаёт с кровати, стараясь сильно ею не скрипеть, дабы ненароком не разбудить спящего Секби. Он выходит в коридор, вдыхая свежий аромат хвои. Коридор сейчас совсем изменился. Он видит призрачные очертания деревьев и снующих между ним существ. Он идёт медленно, стараясь не смотреть по сторонам. Он не хочет их спугнуть, тихо ступая по паркету, ведомый таинственными песнями и мерцающей дорогой яркого космоса впереди.       Они выводят его в холл. Все чудеса остаются позади. Остаётся лишь слепящий луч фонаря, лежащего на полу. Он выхватывает фигуру человека, тянущегося кистью вверх. Белая краска вырисовывает на стене очертания высоких деревьев, устремляющихся ввысь, к самому потолку.       — Красота... — специально тихо, чтоб ненароком не спугнуть художника, вздыхает Пугод, осматривая лишь зачатки будущей росписи.       — Я только начал, пока рано для комплиментов, — отзывается Санчез, не оборачиваясь на подошедшего. Он ждал его, знал, что он скоро придёт, так что совершенно не удивился его появлению.       — Для комплиментов вообще-то никогда не рано.       — Ну как скажешь... Ты вроде о чём-то поговорить хотел, да?       — Ага, — нервно выдыхает Пугод, собираясь с силами и подбирая подходящие к ситуации слова.                     В логове ящера тихо. На стенах его пещеры мерцают тусклые лампы, совершенно не мешающие ему спать. Ящер спокоен. Он мирно спит, наслаждаясь песнями леса за пределами его ложа. Здесь безопасно. Здесь лесные чудища его не тронут, довольствуясь лишь быстрыми взглядами. Они не будут будить зверя. Они боятся его сверкающих глаз и острых зубов.       Ящер спокоен. Он спит, свернувшись в своём тёплом гнезде, слегка поддёргивая зелёным хвостом. Ему снятся яркие сны. Цветастые поляны, высокие горы и бурные потоки рек, стекающие с их вершин. В своих снах Ящер нежится под лучами тёплого солнца. Лакомится лягушками и змеями, ловит длинным языком пролетающих мимо мух. Ему нравится его сон. Он не хочет просыпаться. Поэтому ловко ловит длинным языком чересчур любопытные тени, что проникают в его пещеру, подбираясь со своими песнями слишком близко к нему.              — После того поцелуя что-то сильно поменялось и не давало мне покоя, наверное, ты тоже это заметил, вот, хотел насчёт этого спросить... — на одном дыхании тараторит Пугод, — Как ты себя чувствуешь и что вообще думаешь насчёт этой ситуации?       Санчез замолкает. Он медленно проводит кистью по стене, прорисовывая могучий столб ели. Этого разговора он боялся, ведь сколько бы он не обдумывал всё это, к какому-то конкретному выводу он не пришёл.       — Честно говоря, — спустя пару минут, он всё же начинает говорить, — я слишком много об этом думал, но так ни к чему и не пришёл... Я не до конца уверен в том, что чувствую и чего вообще хочу по итогу...       Голос предательски подрагивал, ровно как и рисующая в это время рука, с головой выдавая его волнение.       — Совсем нет мыслей насчёт этого?       — Вообще есть, но мне бы хотелось сначала услышать твоё мнение.       — Насчёт поцелуя... — Пугод замирает, вновь подбирая слова. Он так долго готовился к этому разговору, но сейчас все заранее подготовленные слова вылетели из головы, оставив пустоту и растерянность. — Если честно, то мне, наверное, даже понравилось...       — Даже так... — рука с кистью замирает. На пол капает маленькая капля тёмно-коричневой краски. — Честно говоря, не думал, что так будет...       — Ждал отрицательного ответа?       — Ну не прям отрицательного... Но что-то такое, да.       — А ты что думаешь об этом? — Пугод делает небольшой шаг навстречу, вставая ближе. Возможно, ему не следовало вставать за спиной, но подойти ближе он не решается, боясь ненароком заставить Санчеза нервничать ещё больше.       — Если исходить из того, что я помню то утро обрывками, то... — словно пристыженный, Саша опускает голову, совершенно не смотря на то, что сейчас рисует, говоря при этом довольно тихо, будто не хочет, чтоб Пугод его услышал. — Мне, в общем-то, тоже... Понравилось...                     В комнате с горящими свечами холодно, даже не смотря на танцующие тут и там языки пламени. На просторной кровати беспокойным сном спит снеговик, образуя собой сплошной белый ком. В его крепкий сон заползли назойливые тени. Они тихо хихикают, скачут тут и там в его сне, полностью меняя его. Теперь он больше походит на кошмар. Тёмный и мрачный, пугающий до дрожи.       Ему снится морозная пустыня. Небо заволокли тучи, метель становится всё сильнее, сбивая его с ног сильными порывами ветра. Он бредёт, не разбирая дороги, сам не зная куда. Его ведут алые капли чьей-то крови на белом полотне под ногами. Может, это его собственная кровь, оставленная им в прошлых, таких же безуспешных попытках выбраться.       Тени облепили его с ног до головы, медленно проникая в его сон. Они мерзко хихикают, планируя свои пакости. Им не мешает свет свечей, ведь они смогли погасить их, прокладывая себе путь в чужой сон.       Из тёмного угла рядом выныривает фигура. Она похожа на тени, но таковой не является. Он намного больше их, больше похож на человека. Когтистой лапой он подцепляет маленькие тени, закидывая себе в рот. С удовольствием прожёвывает их и проглатывает, мерцая недобрым зелёным огоньком глаз. Оставшиеся тени, что ещё не успели забраться в чужой сон, в страхе ускользают обратно в коридор, пока он медленно достаёт их братьев и проглатывает вслед за остальными. Это один из его любимых деликатесов. Тени, наевшиеся сном, который он так старательно охраняет. И проглотив последнего, он вновь растворяется в темноте, проведя когтистой лапой по белоснежным волосам спящего, наконец способного спокойно выдохнуть. Единственной помехой остаётся лишь храп за стеной, но помешать сну в соседней комнате, наполненной белёсым светом от экранов, никто не в силах.                     — Ого, даже так...       — Учитывая то, что это был мой первый опыт, могу сказать, что... Было даже неплохо.       — М-м, приятно слышать.       В воздухе зависает неловкое молчание. После столь тяжёлого признания оба парня молча застыли, не решаясь продолжать этот диалог. Они чувствовали, как жар приливает к щекам лишь от воспоминаний о том моменте, из-за чего становилось ещё более неловко.       — Это всё, что ты хотел обсудить? — наконец прерывает тишину Санчез, обернувшись на Пугода через плечо.       — В каких мы отношениях теперь? — сразу же интересуется Шляпник, заставив Сашу вновь на мгновение застыть в раздумьях.       — Не знаю... Старался о таком не думать... — по-прежнему приглушённо отвечает Санчез. — А чего ты сам хочешь?       — Сложный вопрос... Я, наверное, пока тоже точный ответ не смогу дать.       — Тогда просто не будем торопить события?       — Конечно, да и спешить нам особо некуда, — Пугод улыбается какой-то тоскливой улыбкой. На деле времени у них осталось не так много. Оставшиеся до июля месяцы пролетят совершенно незаметно, но думать об этом он не хочет. Уж точно не сейчас.       — Тогда хорошо... Я рад, что мы всё прояснили, — отвлекаясь от своего занятия, Санчез оборачивается, и его тут же заключают в объятия. Такие приятные и тёплые, в которых непременно хочется расслабиться. — Я тебя сейчас краской испачкаю... — бубнит на это Саша, аккуратно приобнимая Шляпника в ответ.       — Ничего страшно, — привычно бодро отвечает Пугод, крепче обнимая его, — будет началом для росписи этой футболки.       — Хах, хорошо, — тихо усмехается эльф, наконец-то расслабляясь.       После этого разговора обоим стало намного легче. Прояснить такой вопрос было действительно важно, и после оглашения собственных мыслей по этому поводу тяжёлый груз неприятных размышлений наконец-то отпустил, даруя столь нужное расслабление.       Но осталось ещё кое-что, что Пугоду хотелось бы сделать. Особенно после того, как он узнал мнение Санчеза.       Аккуратно приподняв чужой подбородок кончиками тонких пальцев, на бледной коже которых даже сейчас виднелись следы от колец, он не менее аккуратно накрыл чужие губы своими. Всё такие же сухие и искусанные, всё ещё сладковатые после выпитого недавно чая, и невероятно холодные, под стать остальной температуре тела.       Поцелуй выдался совсем непохожим на предыдущий. Тот был более решительным, смазанным и до головокружения пьяным. Этот же выдался безумно нежным, таким трепетным, что почти не ощущался, словно мелкое прикосновение тонких крыльев бабочки к губам. Он послужил началом для нового, более решительного, но всё такого же нежного и аккуратного.       Пусть они и решили не торопить события и негласно остались просто друзьями, но устоять перед таким соблазном невозможно. И это явно не последний такой раз, когда они целуются, стоя в тёмном холле, под тихое пение теней, окружающих их.