Самость

      На паркете у двери в директорский кабинет разбили самый настоящий лагерь. Кто-то приволок из комнаты плед и пару подушек, кто-то уже разливал заваренный в термосе чай по кружкам, подсовывая их в руки играющим в карты. Проходящие мимо воспитатели недовольно ругались на них, пытались прогнать, но всё было безуспешно. Они упрямо приклеились к полу и не собирались уходить.       Обычно они таким не занимались. Не сидели у директорского кабинета в долгом ожидании, да и в принципе почти не бывали на первом этаже, предпочитая обитать в более привычном окружении. Но сегодня день выдался особенным.       Пятница с самого своего утра выдалась сонной. Подниматься с кроватей никто не хотел, к тому же на улице во всю бушевала осень. Холодно и сыро, дует противный ветер, а небо заволокли тёмные тучи. Погода совершенно не располагает к тому, чтоб выходить на улицу. Единственным, кто радовался подобному, был Альфёдов, что наконец-то больше не страдал из-за жары. Все остальные же предпочли потеплее закутаться в свитера, куртки и пальто, накинуть на плечи пледы и почти спать на уроках, пытаясь согреться на холодных стульях.       По возвращении обратно в Дом все единогласно, почти не обсуждая, собирались засесть в одной из комнат. Перетащить туда телевизор, заварить горячий чай и сидеть так до глубокой ночи, отгораживая себя от непогоды за окном. Но их планы полностью разрушил визит чужих родителей, что случалось крайне редко, если вообще случалось с кем-то из старших. Это было сродни совершенно неприятному чуду, которого никто не ждал и хотел бы, что б оно вовсе не случалось.       Именно поэтому сейчас они терпеливо ждут у директорского кабинета, обустроив своё пристанище так, словно останутся сидеть здесь и дальше, позабыв о существовании комнат. Конечно, будь это кто-то другой, они бы ждали его наверху и активно обсуждали сложившуюся ситуацию. Но сейчас колючая тревога подталкивала их к действиям, заставляя чуть ли не подслушивать разговор за дверью. Мало ли их друга хотят забрать раньше ожидаемого срока.       Спустя долгие полтора часа тяжёлая дверь, что всегда казалась чем-то далёким и неприступным, наконец открылась. Любопытные взгляды тут же устремились внутрь, рассматривая убранство кабинета. В дверном проёме показался Пугод. Всегда такой радостный и энергичный, находящийся в постоянном движении, даже если совсем маленьком, сейчас предстал перед друзьями невероятно понурым, что было совершенно ему несвойственно. Такой вид всегда эпатажного Шляпника ещё больше заставил их переживать. Тревожное напряжение повисло в воздухе, сделав его настолько плотным, что стало тяжело дышать. Неужели действительно забирают...?       — Ну что? — первым прервал тревожное молчание Секби, как всегда высказываясь за всех.       — Не всё так плохо, как могло быть, — тяжело вздыхая, отвечает Пугод, уже намереваясь сесть ко всем на пол, но вовремя останавливается и оборачивается на вновь открывшуюся дверь.       Из кабинета выходят его родители, продолжая обмениваться любезностями с Арлабусом. Мать — низенькая женщина в явно дорогом платье под белоснежным пальто и с проглядывающей в тёмных волосах сединой, а отец — высокий и статный мужчина, с прямыми чертами лица и русыми, отливающими рыжиной, волосами. Идеально подходящая друг другу пара, что сразу же показывает себя с максимально позитивной стороны. Сразу видно, что Пугод не один такой улыбчивый в семье.       Арлабус, явно уставший от беседы с ними, с показательной вежливостью выпроваживает их из кабинета. Пусть он выглядит доброжелательным и всегда общается со всеми родителями нарочито уважительно, он не то чтобы действительно их уважает. Попросту не видит причин для этого. Это ведь они сознательно избавились от своих детей, отправив их в Дом.       На директора смотрели с большим интересом, чем на чужих родителей. Конечно, самый загадочный человек в Доме, которого можно было встретить только если ночью на кухне, в учительской коморке. И то не поймёшь, было ли это реальностью или ещё одним чудом. Но вот контактирующие с ним ранее Секби и Санчез глазели на него с большим удивлением, ведь запомнили его именно таким же, каким он предстал пред ними сейчас. Арлабус совсем не изменился за долгие годы управления Домом, по-прежнему выглядя на максимум двадцать пять, хотя на деле давно шёл к пятидесяти.       Две родительские фигуры невольно застыли в немом удивлении, когда восемь подростков, которых их сын так не хотел покидать раньше запланированного срока, одновременно отшатнулись от них, отодвинувшись ближе к стене. Они словно видели в них великую опасность. Смотрели холодно и грозно, сверкая разноцветными глазами.       — Мы будем ждать у выхода, — тихо пролепетала женщина, положив ладонь сыну на плечо и примирительно улыбнувшись. Видимо, их долгий разговор прошёл не совсем гладко, раз Пугод никак на это не отреагировал, оставаясь стоять на прежнем месте.       Множество глаз проводили удаляющиеся фигуры взглядом и стоило им скрыться за поворотом, как все тут же повскакивали со своих мест, налетая с вопросами то на Пугода, то на только-только вышедшего из кабинета Модди.       — Да успокойтесь вы наконец! — буквально взмолился воспитатель, не выдерживая такого мозгового штурма. Он прекрасно понимал, какую бурю эмоций сейчас испытывают его подопечные, но не собирался терпеть их нападки. — Мы не имеем никакого права отказать родителям в желании провести выходные с их ребёнком!       — Так это только на выходные? — моментально уточняет Джаст.       — С сегодняшнего вечера до утра воскресенья? — дополняет его вопрос Обси.       — Мне почём знать? — устало вздыхает Модди. — У него всё и спрашивайте, не мне вам подробности раскрывать.       Толпа тут же обернулась в ту сторону, где только что стоял сам виновник “торжества”, но его и след простыл. Удивительная способность Шляпника появляться и исчезать совершенно внезапно сейчас их отнюдь не обрадовала. Особенно учитывая то, что они совсем не заметили, как вместе с ним ушли ещё трое.       — Я её почти не знаю! — с откровенным недовольством в голосе причитает Пугод, расхаживая по комнате вместо того, чтобы собирать вещи. — Зачем нужно тащить меня на похороны неизвестного мне человека?!       — Им просто нужен предлог, — пожимает плечами сидящий на своей кровати Секби, — если Арлабусу не нужно объяснять причины, он так и так обязан тебя отпустить, то вот для тебя отмазка нужна.       — Нужно было постараться лучше, — продолжает негодовать Шляпник, садясь на пол, — слишком неубедительно это всё звучит.       — Родители хотят провести с тобой время, — привычно спокойно высказывается Альфёдов, — не думаю, что это так плохо.       — Это не плохо, — неохотно соглашается Пугод, тщательно подбирая слова, — но мне не нравится, что они так быстро переобулись. Сначала отправляют меня сюда, потом, совершенно внезапно, заявляются и забирают на эти чёртовы похороны. С таким же успехом можно было просто запереть меня дома или отправить в какой-нибудь летний лагерь, наверняка такая же реакция была бы.       — Такое ощущение, что ты жалеешь о том, что тебя сюда отправили, — с нотками подозрения замечает Секби, прекрасно понимая, что не прав, но его утверждение срабатывает как надо, затыкая неугомонного Шляпника. — Ты же всё равно вернёшься, — старательно сдерживая довольную улыбку, продолжает ящер, — а так хоть заставишь нас позавидовать, что к тебе хоть родители приезжают.       — Заодно и привезёшь чего-нибудь, — подключается к нему Альфёдов, ободряюще улыбаясь, — главное надолго не задерживайся там, а то мы не успели морально подготовиться к твоему отъезду.       — А некоторые из нас особенно, — хихикает Секби, глядя на притихшего на соседней кровати Санчеза, что тут же реагирует на слова и показательно закатывает глаза.       — Подбодрили, ничего не скажешь, — фыркает на всю эту речь Пугод, поднимаясь на ноги.       Дальнейшие его сборы проходят в более приятной обстановке. Секби с Альфёдовым активно составляли список того, что Пугод просто обязан им привести, в то время как сам Шляпник лишь кивал им, почти моментально забывая, что ему сказали. В это же время сидящий на кровати Санчез, нагло подтянув к себе ноги не сняв кроссовки, записывал все хотелки друзей, после собираясь отправить этот длинный перечень Пугоду, чтоб тот наверняка ничего не забыл.       — Привези ещё тыкву, — добавил эльф, когда идеи наконец иссякли.       — Точно, скоро же этот... Тыквенный спас! — поддержал его Секби, под хохот Альфёдова.       — Ну и богохульники вы конечно, — смеётся на это Пугод, закидывая полупустой рюкзак на плечо. Он почти ничего с собой не взял, своеобразно демонстрируя, что точно вернётся обратно, да и место для “заказов” нужно было оставить.       — Ничего святого, — соглашается с ним Альфёдов, первым выходя из комнаты прямо навстречу поднимающимся к ним ребятам.       Следом за ним выходит Секби, предусмотрительно прикрывая за собой дверь и останавливая галдящих на пол пути к комнате. Они и по дороге вниз успеют повторно расспросить Пугода о том, что только что спрашивали у Модди, а их очень “скрытной” недо-паре нужно проститься в более интимной обстановке. По крайней мере, так думает сам ящер, как обычно оказываясь абсолютно правым.       Сколько прошло с момента их разговора? Они не считали. Не имеют привычки следить за беспощадно бегущим вперёд временем. Особенно после того, как избавились от нужды ждать чего-то, пребывая в постоянном нервном напряжении. Теперь предпочтение отдаётся моменту. Здесь и сейчас лучше, чем потом. Именно из-за этой установки, которая устраивает их обоих, прощание затягивается, останавливая их посреди комнаты.       Если говорить честно, то Санчез не рассчитывал на что-то подобное. Когда внизу ждут родители, а за дверью толпятся их друзья, задержка на лишние пару минут вызовет огромные подозрения. А им этого не надо. Пусть все всё уже поняли, пусть они и просто “друзья с привилегиями”, а сам Санчез попросту не умеет сдерживать эмоции, он всё равно не хочет лишнего шума. Но отказаться от лишней пары минут прелюдий он явно не в состоянии.       Санчез никогда не считал себя особо тактильным человеком. По крайней мере до того, как обнаружил, что совершенно не осознанно старается поддерживать физический контакт с Пугодом. Незначительные касания, постоянное нахождение в непосредственной близости и регулярные объятия со спины стали обыденными вещами. Словно им совершенно не хватает слов, чтобы знать о присутствии другого рядом. Возможно, всему виной полное отсутствие понимания того, куда смотрит Шляпник, что первым и начал активные действия, постоянно оповещая о своём присутствии именно касаниями, а не словами. К тому же Пугод представляет собой ходячий обогреватель, чем замерзающий Санчез активно пользуется. Даже сейчас, стоя в чужих объятиях, которые явно долго не продлятся, он не упускает шанса, просовывая холодные руки под чужую кофту, согревая их и наслаждаясь последним таким мгновением.       Такой внезапный отъезд Пугода действительно напрягает. Не успев как следует подготовиться к этому моменту, вдоволь насладиться чужим присутствием, Санчез совершенно не представляет, что будет делать эти несколько дней. Он уже чувствует приближение бессонной ночи. Приближение этого липкого страха и паники, что не дадут ему сомкнуть глаз до самого рассвета, который с наступлением осени стал приходить всё позже и позже. Сейчас их отгоняет Пугод своим присутствием, бережно прижимая Сашу к себе, но вот ночью его уже не будет, и что делать с этой всепоглощающей пустотой было совершенно непонятно.       Они стояли молча ещё около пяти минут, после неохотно отстранились друг от друга и вышли из комнаты. Протяни они ещё так хоть минуту, и ждущие их за дверью непременно бы ворвались в комнату, обрушив шквал вопросов и неуместных шуток, что всё равно их настигает, но уже в коридоре и в более нейтральной обстановке.                     Садится в родительскую машину Пугод без особого энтузиазма. Друзья активно махают ему с крыльца, не видя его тоскливой улыбки за тонированным стеклом. Машина отъезжает от Дома всё дальше и дальше. Серое здание постепенно скрывается из поля видимости. Только в этот момент до ушей Шляпника доносится тихая музыка, играющая по радио. Внутри что-то неприятно колит. В салоне машины, который он прекрасно знает с самого детства, воцарилась неприятная давящая атмосфера, во многом благодаря пессимистичному настрою самого Пугода, что всё время смотрит в окно и сильно косится назад. Тщетные попытки разглядеть хотя бы намёки на здание, к которому он так успел привыкнуть.       Снова это мерзкое ощущение потерянности. Оно ни с чем не сравнимо. Когда он ехал этой же дорогой жарким летним днём, он испытывал лишь неприятно покалывающую злость, смешавшуюся с дикой усталостью. Сейчас же он действительно тосковал, покидая место, ставшее для него родным домом. И подобная реакция появилась спустя всего минут двадцать после отъезда. Что же он будет чувствовать летом, когда окончательно покинет Дом раз и навсегда?       Пропуская слова родителей мимо ушей и надев наушники, что валялись в рюкзаке ещё со времён приезда, Пугод, внезапно для себя, вспомнил рассказы Санчеза про старших, а именно про их выпуск. “Они боялись выпуска. Слишком привязались к Дому и не смогли его отпустить”. Неужели Пугод сейчас ведёт себя как те самые старшие? Нет, это не страх. Он не боится своего отъезда, не боится покидать Дом и не столь сильно к нему привязался. Он привязался к людям. К его друзьям, что стали для него ближе, чем собственная родня. Он не хочет оставлять именно их. Не хочет расставаться с этими тёплыми посиделками, байками и играми в карты. Он уже слишком привык к этому шуму и балагану, к глупым шуткам и неуместным комментариям. Привык ходить в чужой одежде и спать на узкой кровати не один, прижавшись к чужому телу настолько близко, насколько это вообще возможно. В таком положении сон действительно ощущается как наслаждение, как отдых в награду после тяжёлого дня. И сны в таком положении сняться до жути приятные. Он уже чувствует, как будет ворочаться этой ночью один в своей просторной кровати на двоих. Эти несколько дней вдали от Дома обещают быть действительно тяжёлыми, и единственным спасением от этой хандры будет их общий чат, позволяющий ненадолго ощутить себя рядом с людьми, ставшими для него семьёй.              Большая часть оставшегося дня прошла в дороге. Ехать на машине было действительно приятней, чем на автобусе как до этого, но Пугод предпочёл бы заново проделать долгий путь до Дома, сидя рядом со спящей бабушкой, чем ехать в отчий дом с родителями. Наушники, проигрывающие чужой плейлист, выклянченный пару дней назад, действительно спасали его от хандры. А вместе с тем и тонна присылаемых в чат видеосообщений. Они заставляли Пугода невольно улыбаться, смотря на то, как его друзья привычно переругиваются в столовой за обедом, пытаясь своровать лакомый кусочек из чужой тарелки. Он ужасно им завидовал, ведь его единственным развлечением была ссора какой-то молодой парочки на заправке, которую Шляпник незаметно подснял для друзей.       Долгие часы в дороге показались Пугоду самой настоящей пыткой, и он было обрадовался, когда они наконец въехали на знакомые улицы его города. Радость эта продлилась недолго, сменившись на ещё большую тоску. Пугод уже забыл каково это — находится в комнате в полном одиночестве, да и в принципе быть практически одному в доме.       До их дома в частном секторе оставались жалкие полчаса. В то же время в Доме уже сидели за вечерними партиями в покер, слушая на фоне любимую программу про мистические события.       Отчий дом, в котором Пугод прожил всю свою жизнь, сейчас показался совершенно чужим. Слишком тёмный, слишком большой для троих человек. Такой холодный и отталкивающий. Удивительно, как он успел поменяться всего за пару месяцев отсутствия Пугода. Внутреннее убранство казалось и знакомым, и совершенно чужим одновременно. Высокие потолки, вычищенный до блеска паркет, протёртые от пыли картины на стенах. Чересчур чистое место, из-за чего дом больше напоминает фотографию с обложки журнала или портфолио дизайнера.       Пугод постарался сбросить с себя неприятное ощущение чего-то пугающего при виде собственного дома, и сразу же направился на второй этаж в свою комнату, невнятно промычав что-то в ответ на слова его матери о скором ужине. Комната была именно такой, какой Шляпник оставлял её во время отъезда. Лёгкий “творческий” беспорядок. Не полностью заправленная кровать с кипой одежды поверх, какие-то мелкие вещи на столе и заваленный хламом подоконник. Он не успел ничего убрать, ведь собирался в спешке, закидывая в сумку первые попавшиеся вещи, из-за чего частенько жалел о том, что не отнёсся к этому делу более серьёзно. В любом случае подобная обстановка в комнате позволила Пугоду более-менее спокойно выдохнуть, ведь при своих относительно небольших размерах и подобной лёгкой захламлённости она напоминала его с Секби комнату, особенно после того, как к ним заявится Блс. Не хватало только росписей на стенах, но здесь их заменяли собой различные плакаты и постеры, даже так оставляя достаточно большое пустое пространство на стене прямо над кроватью Пугода.       Он с тяжёлым вздохом опустился на кровать, без зазрения совести ложась поверх собственной одежды. Телефон в руках разрывало от сообщений, приходящих не только от покинутых друзей, но ещё и от тех, которые каким-то чудным образом узнал о приезде Пугода. Старые друзья, что совершенно не вспоминали о нём всё это время, сейчас неожиданно проснулись, активно зазывая его обратно в компанию.       Череду пропитанных недовольством мыслей прервал стук в дверь. Пугод уже и отвык от того, что взрослые ждали разрешения на вход, а не заходили сразу же после предупредительного стука.       — Да? — поднявшись, спросил Шляпник, давая своеобразно разрешение на вход, после чего в комнату вошла его мать, садясь рядом с сыном на кровать.       — Сынок, ты... Прости нас с папой, что так внезапно тебя забрали, — с отчётливыми нотками вины в голосе извинялась женщина, — я понимаю, что ты всё ещё злишься на нас за то, что мы отправили тебя туда и наверняка не хотел нас видеть...       — Ну я бы так не сказал, — вставил своё слово Пугод, поймав момент, когда его мать на секунду замолчала, подбирая слова, — я не злюсь на вас за то, что вы отдали меня в Дом, сейчас по крайней мере. Меня сейчас не устраивает то, что вы резко заявились, не выслушали мое мнение и увезли меня от друзей. Я понимаю, что сейчас веду себя не очень, но, думаю, мне нужно просто успокоиться и смириться с этим.       — Я рада, что ты не злишься на нас, — уже спокойно, с лёгкой улыбкой на губах, ответила женщина, обнимая сына.       — Не злюсь, но больше так меня не дёргайте, — вздохнул Пугод, обнимая мать в ответ, — не хочу больше покидать Дом до лета.       Осознание скоротечности времени вновь больно кольнуло где-то глубоко внутри. Эти несколько дней Пугод проведёт за несколько сотен километров от Дома, занимаясь непонятно чем, пока его друзья будут проводить выходные в спокойствии, в действительно приятной и комфортной атмосфере.                            В комнате царит полумрак. Верхний свет так и не включался и ночной мрак разгоняли мерцающие огоньки гирлянд на стенах. Принесённый из холла телевизор тихо шумел на полу, освещая его своим белёсым мерцанием.       Санчез забился в тёплый угол кровати, накрывшись одеялом, и наблюдал за тем, как на удивление бодрые Блс и Джаст раскладывают пасьянс. Они втроём единственные всё ещё не спали, сидя в окружении давно сопящих тел. Где-то под одеялами пинался во сне Диамкей, заставляя Альфёдова сонно ворчать и снова отползать от него подальше, тем самым сдвигая спящего рядом Душеньку.       Приятная полусонная атмосфера успокаивала разнервничавшегося Санчеза. Он безумно боялся этой ночи. Боялся провести её в одиночестве в тёмной комнате, пока бетонные стены будут медленно сдвигаться, зажимая его между собой. Он привык спать в спокойствии, не беспокоясь о том, что кошмары затянут его в пучины своего цикличного ужаса. И именно из-за этой привычки сейчас его одолевал животный страх перед ночью, страх удушающей темноты и бессонницы. Благо сейчас его спасали друзья, никогда не выключающие свет, что и сами были рады провести ночь всем вместе. Но дальше такого увы не будет. Придётся вновь столкнуться со своим страхом лицом к лицу, и Санчез намерен оттягивать этот момент как можно дольше, спасаясь от него в чужих комнатах, зажав телефон в руках, пристально смотря на пожелание доброй ночи в чате.                            Утро начиналось непривычно тихо. Пугод проснулся сам и на секунду испугался, обнаружив себя не в привычной небольшой комнате. Он уже отвык валяться подолгу в кровати после пробуждения, но сейчас невольно поддался этому соблазну, честно признаваясь себе в том, что этого раздражающего шума в коридорах сейчас действительно не хватало. Тишина мёртвым грузом давила ему на голову, из-за чего он бесконечно пересматривал видео в своей галерее, вспоминая все летние похождения.       Поднялся Пугод только после того, как отец заглянул к нему в комнату, призывая проснуться. Доселе привычная рутина показалась невероятно тяжёлой и муторной, растягивая время как резину. По личным ощущениям Пугода он простоял под душем целую вечность, а на деле каких-то двадцать минут. Собирался неимоверно долго и завтракал точно так же, но проходило всего ничего. И так было со всеми делами, чем бы он не занимался, что невероятно действовало на нервы.       За завтраком он сидел молча, без особого интереса слушая то, как его родители обсуждают планы на грядущий день. Сейчас завтрак, потом час на сборы, затем они едут в морг, нужно проститься с умершей. Всё до жути скучно и лаконично. Но стоило его отцу спросить Пугода про Дом, попросить рассказать о том, чем он там занимался, как Шляпник тут же оживился. Конечно, он не рассказывал о том, как они летом сбегали по ночам и не только, рисовали на стенах и пили странную настойку, запершись в комнате. Лишние подробности его родителям знать совершенно ни к чему. Поэтому он рассказывал о походах на речку, об играх и совместном просмотре передач по старому телевизору. Рассказывал с нескрываемой радостью, с тоской вспоминая всё прожитое.       Родители слушали, не перебивая, изредка задавая уточняющие вопросы и смеясь с забавных историй. Они действительно были рады, что их сын в окружении таких приятных людей, которых считает своими друзьями и даже больше, и незамедлительно выразили свою радость словами, после чего отправили Пугода обратно наверх, переодеться в более приличные вещи из его привычных “половых тряпок”.       Свой парадный костюм, который он не надевал уже очень давно, Пугод искал добрые полчаса, а после с удивлением обнаружил, что тот ему всё ещё не мал. Даже наоборот сидит как влитой, идеально подчёркивая фигуру и делая Шляпника визуально старше. И исходя из своего удовлетворения Пугод незамедлительно отправил фотографию, хвастаясь друзьям тем, что умеет выглядеть действительно официально.       SecB: Воу воу, кто ты и что сделал с нашим панком?       Obsidian: Выглядишь как предприниматель       PWGood: да, продаю детей и бананы, шучу, не бананы)       Bez_LS: Ну жених-жених       Diamkey: Подбирает себе невесту постарше       Dushenka: с богатым приданным желательно       Obsidian: Немножко попахивает, но в целом пойдёт       Sanhez: мы осуждаем некрофилию если что       Alfedov: Очень осуждаем, но будем не против, если ты поделился с нами приданным       Не в силах сдержать улыбку, Пугод тихо захихикал, смотря в телефон, при этом не спеша спускаясь по лестнице, держась за перила, дабы ненароком не навернуться. Родители уже ждали его в коридоре, ибо на самолюбование Шляпник потратил довольно много времени, так ещё и после просто сидел на кровати, уставившись в экран телефона с глупой улыбкой на лице.       Всё остальное время он усердно пытался сдерживать её, дабы не выглядеть ещё более странным в окружении очень печальных людей, некоторые из которых нескрываемо рыдали. Очень гнетущая атмосфера, которая давила на Пугода даже с учётом того, что он не особо знал покойную и не сильно разделял всеобщую печаль. Благо, от этого его спасал бесконечный поток шуток в чате, из-за которых улыбка сама собой вырисовывалась на лице, что должно было оставаться серьёзным в такой печальной ситуации.       К счастью, когда вся процессия перешла с кладбища в ресторан и собравшиеся опрокинули в себя по несколько бокалов спиртного, атмосфера стала более расслабленной. Конечно, очень чувствительные люди, что, скорее всего, были особо близки с покойницей, в слезах покидали зал, уединяясь со своим горем. Но вот остальные оставались, продолжая поднимать себе настроение выпивкой.       Пугод с его отцом оставались единственными трезвыми. Один вовсе не пьёт, а второй за рулём и не может себе такого позволить, но с охотой поддерживает разговоры с поднабравшими знакомыми. Шляпника тоже не оставляли в покое. Конечно, самый молодой из всех собравшихся, красивый молодой человек, что держался невероятно стойко и спокойно. В основном его расспрашивали неизвестные ему пожилые тётушки. Они активно интересовались его учёбой, куда он собирается поступать и в принципе планами на будущее, не забывая как следует его хватить, постоянно говоря о том, какой Пугод красивый молодой человек и как повезёт его будущей жене с таким мужем.       Пугод же мило улыбался старушкам, слушая их щебетания и мысленно задыхаясь от смеха. Его безумно забавлял факт крайней озабоченности старшего поколения чужими половыми отношениями, особенно их фантазии о том, как будет выглядеть чья-то будущая жена или муж. Интересна, какой будет их реакция, если Пугод прямо сейчас зачтёт им на одном дыхании длинный монолог о том, как вздыхает по сыну священника, как любуется им в любое подходящее, и не очень, время, и как сходит с ума от поцелуев с ним? Явно не самой приятной. Так что Пугод предпочтёт промолчать и продолжить улыбаться, придержав свои воздыханные речи при себе. Ему совершенно не нужно, чтоб сегодня стало на несколько покойников больше.       Эти разговоры с пьяными людьми, шум и чужие слёзы ужасно извели бедного Шляпника, из-за чего, вернувшись поздним вечером домой, он завалился в кровать, еле найдя в себе силы стянуть уже надоевший костюм и скинуть его на пол. Пугод уснул почти моментально, предварительно пожелав всем доброй ночи, не собираясь бороться с жуткой сонливостью. Завтра днём он уезжает обратно, а до этого момента ему ещё нужно посетить несколько магазинов и набрать полные пакеты вещей, идя чётко по длинному списку, а на это ему понадобиться ой как много энергии.                            Секби проснулся внезапно. Резко подскочил на кровати, тяжело дышал и осматривал комнату, погружённую в полумрак, словно после очень страшного кошмара. Ничего подобного ему не снилось, кошмаров он давно не видит. Ровно с того момента, как оказался в Доме. Разбудило его другое чувство. Знакомое, но уже успевшее покрыться пылью, лёжа в самой дальней части его памяти. Рядом с воспоминаниями о той, прошлой жизни где-то за приделами Дома. За пределами его собственной пещеры, где он спит, свернувшись в уютном гнезде из мха и веток.       С трудом отгоняя от себя остатки сладкого сна, он различает в полутьме знакомое очертание, восседающее на соседней кровати. Сгорбленная фигура прижалась к холодной стене спиной, и не моргая смотрит, сверкая золотыми огнями глаз из-под белёсых волос. Он смотрит в пустоту, пусть взгляд и направлен, казалось бы, на доселе спящего Секби. Но нет. Он знает этот взгляд и думал, что никогда не сможет от него отвыкнуть. Пустой и безжизненный, принадлежащий не человеку, а тому, что от него осталось. Пустой оболочке, наполненной чужими страхами.       И вот ему снова четырнадцать. Он впервые просыпается от этого пугающего чувства, будто что-то опасное медленно приближается к нему, так и норовя забраться в голову и проглотить все его мысли. Тяжёлое дыхание слишком отчётливо слышно в комнате полной спящих людей. Даже сквозь их сопение он слышит, как быстро бьётся его сердце. Ещё немного и оно выпрыгнет из груди, отлетая куда-то в тёмный угол их спальни, минуя спящих на своём пути. Он оглядывается, смотря на мирные лица, пока не встречается взглядом с этим тягучим золотом, так сильно напрягающим его. Он чувствует, что ему не следует знать о причинах подобного поведения, о том, что вообще происходит. Ему следует лечь спать дальше, не задавать вопросов и сделать вид, что он ничего не видел. Что всё в порядке вещей, что так и надо, так и должно быть. Это чувство колит всё его нутро, борясь с нарастающим любопытством. Он ещё много раз пожалеет о том, что полностью проигнорировал здравый смысл, поддавшись искушению. Что осмелился лезть туда, куда совсем не следовало. Попытался узнать то, что не должен был и совершенно не понял, в силу своего возраста и полной неопытности.       Сейчас Секби уже вырос, знает намного больше и выдел эти чудеса ночного Дома, но страх всё тот же, как и тогда, в тот первый раз. Всё же за такое долгое время он успел отвыкнуть от этого чувства чего-то неопознанного и пугающего. Того, что ему знать не нужно, но придётся, ведь он уже залез в это, погрузившись с головой.       — Опять? — только и спрашивает ящер, получая в ответ медленный кивок.       Ему этого достаточно. Он не ждёт слов, понимая, что это слишком сложно — объяснить нечто подобное. Слишком сложно передать кому-то то, что для тебя в порядке вещей, накопленный годами опыт и пережитый ужас, используя лишь слова. Секби больше склоняется к тому, что это и вовсе невозможно, ведь раньше уже спрашивал об этом, но так и не получил внятного ответа.       Он прислоняется спиной к стене. Вглядывается в огоньки напротив, улавливая тяжёлую печаль в их свете. По началу она кажется чем-то пугающим, невероятно опасным, а после просачивается в самое нутро, заполняя собой каждую щель души. От этого становится не по себе. Слишком тяжело испытывать чужую тоску на себе, особенно когда полностью её понимаешь. Знаешь её причины, знаешь, что перебить её уже ничего не способно. Тяжёлая ноша, принадлежащая другому, ложится на твои плечи, и ты ничего не можешь с этим поделать. Ни облегчить свои страдания, ни облегчить чужие.       — И как они смотрятся сейчас? — нарушает вязкую тишину ящер, не рассчитывая услышать ответа. Просто спрашивает, чтобы не давить своими размышлениями на молчаливого собеседника.       — Сейчас? Печально. Мучительно. — тихо отвечает он и золотые огоньки гаснут. Он закрывает глаза, восстанавливая всё ещё свежие очертания в памяти. — Ни один предмет не есть то, что он есть в чужом сне. Сны никогда не рассказывают о действительности. Особенно эти. Они её искажают. Меняют настолько быстро, что не успеваешь это заметить. Знакомые лица искажаются, становятся чужими и отталкивают. Собственное я теряется в этом разнообразии. Словно не я смотрю чужие сны, а они заглядывают в меня. Переворачивают всё с ног на голову и резко ставят обратно, незаметно меняя мелкие детали, которые не бросаются в глаза, но без них всё кажется совсем другим. Неприятным и мерзким.       Секби нервно сглатывает, представляя себе совершенно безумные и сюрреалистические картины. Такие не сможет показать ни один режиссёр, ни один художник. Он уверен, что и представляет себе то, что совсем далеко от действительности. Он не способен представить себе такое, ведь никогда с этим не сталкивался, но уже знает, что не выдержал бы подобного. Секби всегда думал, что смотреть чужие сны невероятно интересно, но никогда не думал, что смотреть чужие кошмары настолько тяжело.       — Это из-за... — вновь подаёт он голос, в тщетных попытках задать свой вопрос, но обрывается на полуслове, слыша эти предательские нотки страха в нём.       — Да, — кивает его собеседник. Золотые огоньки вновь загораются, мелко подрагивая, словно наполняясь слезами. — Слишком резко всё произошло. Я не успел подготовиться. Уснул и понадеялся, что после проведённого времени в безопасности они меня не достанут. Как всегда ошибся, — он замолкает, нервно перебирая холодными пальцами блестящие даже в темноте волосы. — Я помню, как ты спросил меня о том, как это — ходить по чужим снам. Я тогда не ответил. Не знаю почему. Наверное, потому, что это происходило не по моей воли в те моменты. И сейчас так же. Я никогда не хотел этого. Не хотел ходить и не хотел, что б меня в них закидывало. Особенно в кошмары. Теперь они сами приходя ко мне. Топчутся на пороге, словно ждут разрешения войти и вламываются без него. Липнут и не хотят уходить. Даже свет их не отпугивает. Остаётся только прятаться здесь. Пытаться поймать остатки его присутствия и продолжать впитывать чужие ужасы. Но может это даже не совсем плохо. Раз они все у меня, значит у других нет никого. Главное не встретить себя. От него я точно не убегу, как бы ни старался.       Секби молча слушает чужой монолог. Не перебивает и ничего не спрашивает. Его собеседник сам выуживает из него не оглашённые вслух вопросы, отвечая на них размытыми фразами, из которых что-то внятное нужно складывать самостоятельно. До этого ящер не слышал так много. Он давно привык к тому, что подобные вещи никто не пытается объяснить словами. Упростить. Выразить в понятной форме, что сделать попросту невозможно. Такие вещи нужно пережить самому. Увидеть и почувствовать. Как и все чудеса, происходящие в Доме.       Поэтому Секби просто слушает, постепенно переставая пытаться понять то, что ему говорят. Он просто позволяет своему собеседнику высказаться. Огласить всё это вслух, выплеснуть свою тревогу наружу. А он и пользуется этой возможностью, всё говоря и говоря, полностью отвыкший от того, что нужно выражать свои тревоги вслух. Что их просто не чувствуют, понимают без слов. И продолжает это до тех пор, пока в окно не заглядывают первые лучи солнца, освещая напуганного Сновидца с тягучим золотом глаз. И тогда он исчезает. Испаряется вместе с тёмной ночью, оставляя вместо себя уже давно знакомого Секби Санчеза, всё такого же сонного и потерянного, что так внезапно лишился единственной опоры в своём нелёгком деле.                            Бесконечные еловые деревья мелькают за окном, сливаясь в сплошное зелёное месиво. Пугод слегка приоткрыл окно, подставляя лицо холодному ветру. Так он пытался избавить себя от нарастающего жара от предвкушения возвращения в столь полюбившиеся стены.        Вдалеке виднелось знакомое здание. Оно выделялось на фоне леса белизной своего фасада, но по приближению выглядело всё более и более серым. Все стены Дома были в трещинах. Где-то краска даже отвалилась, открывая вид на кирпичное основание. Всё, как и до этого. Отличается лишь время и испытываемые чувства.       Пугод не смог сдержать радостной улыбки. На улице уже стемнело и окна в Доме горели, словно глаза большого живого существа. Несколько окон на третьем этаже были привычно тёмными, переливаясь огнями гирлянд и настенных светильников, из-за чего большое окно холла светилось намного ярче, чем могло бы. Он знает, что они все там. Играют в карты, пока на фоне бубнит телевизор, и ждут его, поглядывая в окна.       На крыльце его встречал Модди. Он улыбнулся, молча приветствуя Пугода, и сильно удивился, когда отец Шляпника начал вытаскивать из багажника один за одним полные барахла бумажные пакеты.       На третий этаж Пугод поднялся с завидной лёгкостью, оставляя Модди с пакетами на добрые двадцать ступеней позади. Широкая улыбка расползлась по его лицу при виде знакомой картины. Карты, телевизор, пледы, множество цветных подушек и члены его дорогой семьи, сидящие на привычных местах. Он безумно рад их видеть. Настолько, что совершенно не может выразить словами свою радость, с тихим хихиканьем обнимая ребят в ответ и еле удерживаясь на ногах.       Он вручает им пакеты с подарками, довольно улыбаясь в ответ на удивление Секби и Альфёдова, которые не думали, что Пугод действительно привезёт им всё из этого шуточного списка и даже больше. Что сказать, Шляпник действительно умеет удивлять. Отвлекаясь от разбора множества пакетов, он с лёгкой нервозностью в движениях оглядывается по сторонам, в поисках знакомых золотых глаз, чем привлекает внимание ящера, что отправляет его на первый этаж в дальний коридор, в то единственное место, где оставленное наследие не перекрыли толстым слоем краски.       И действительно. Пугод находит его там, сидящим на крыльце заднего выхода. В знакомом потрёпанном пальто, что когда-то было белоснежным, а сейчас приобрело сероватый оттенок. Он сидит тихо, слегка пошатываясь, и Пугод чувствует его усталость даже так, не подойдя достаточно близко. А когда подходит, совершенно точно незамеченный, он аккуратно проводит тёплой рукой по белоснежным волосам, что слегка трепет ветер. Медленно зарывается пальцами в мягкие локоны, слегка их перебирая, а после садится рядом и вглядывается в знакомое бледное лицо, встречаясь с взглядом золотых глаз.       Санчез выглядит безумно уставшим. Такой потерянный и сонный, вместе с тем абсолютно очаровательный. Он явно не до конца понимает, что происходит, но совершенно не напряжён. Он без каких-либо колебаний подставляется навстречу тёплым рукам, словно кот, так отчаянно нуждающийся в ласке. Прикрывает глаза, довольно улыбаясь одними уголками губ, чем ещё больше напоминает пушистое создание.       — Выглядишь паршиво, — тихо смеётся Пугод, без тени какой-либо издёвки в голосе. — Совсем беспомощный.       — Такая правда, Пакет, такая правда, — бормочет на это Санчез, не открывая глаз, находясь словно в полудрёме.       — Сколько ты не спал?       — Эм... Надо посчитать, — Санчез открывает глаза, смотря куда-то сквозь Пугода. — Девятнадцать... Нет... Почти два дня... Наверное, тяжеловато посчитать.       — Дурень, — недовольно фырчит Шляпник, награждая эльфа лёгким щелбаном. Санчез прекрасно знает, что мог ему позвонить в любое время, особенно когда не мог уснуть из-за кошмаров, но не воспользовался этой возможностью. И это его убеждение “ни в коем случае не будить” ужасно не нравится Пугоду, который и так обычно просыпался из-за нервных копошений у себя под боком. — Пошли спать.       — Потом, — упрямо мычит Санчез, опираясь лбом о чужое плечо, — давай ещё немного так посидим...       Пугод на это тихо вздыхает, понимая, что просто не сможет отказать. Он аккуратно приобнимает полусонного Санчеза, утыкаясь носом в макушку его головы. Приятное тепло сладким мёдом растекается где-то внутри, согревая его, пока вокруг бушует осенняя непогода.       Пугод рад, что вернулся. Рад видеть своих друзей, свою семью. Рад сидеть здесь, наплевав на холод, и просто обнимать дорогого человека, разделяя его усталость. Пусть прошло всего три не полных дня, но он безумно скучал по этому теплу, по этому комфорту. И только сейчас смог выдохнуть.       Всё хорошо. Он дома. Он рядом с теми, кто ему безумно дорог и больше не собирается их покидать. По крайней мере до тех пор, пока не придёт время прощаться.       Но сейчас Пугод не намерен об этом думать. Уж точно не в тот момент, когда рядом сидит уставший Санчез, так отчаянно нуждающийся именно в нём. Когда он аккуратно и безумно нежно его обнимает, обжигая плечо горячим дыханием, всеми силами борясь с накатывающим сном. Густая темнота, закрывающая чужие глаза, тихо воркует, успокаивая эльфа, заставляя его ещё больше расслабиться от удовольствия, подставляя голову ласкам тёплых рук.       — Я скучал, — тихо шепчет он, прекрасно понимая, что его услышат, после чего чувствует на своей холодной щеке тёплый и бесконечно нежный поцелуй, заставляющий его улыбнуться, наконец полностью расслабляясь.