Петровский

Зима приходит неожиданно и мощно — разлапистым снегопадом в конце января, после слякоти и серости. По квартире ходит кот, задирает хвост и орёт тревожным басом. Ему уже лет двадцать, он избирательно слышит, но точно знает, когда время кормёжки. Я выпутываюсь из-под проводов и планшетов. Кот ведёт меня на кухню, громко топоча и тревожно оглядываясь: вдруг я не иду? Корм вываливается из пакетика с коротким чавканьем, а потом это чавканье продолжает уже кот. Я глажу его по острым лопаткам. В кармане коротко вибрирует телефон: «Сашки, сегодня ужин без меня». И вдогонку, когда я уже достаю из холодильника форму: «Разогрейте лазанью». Пока лазанья греется в духовке (в микроволновке Марьяна запрещает, говорит, это надо уметь, чтобы не испортить, а я не умею), телефон вибрирует снова, но уже чередой одиночных выстрелов с промежутками в пару минут. Это мама. «Что делаешь?» «Не занят?» «Давно не звонишь». «Можно я позвоню?» «Ответь». Я не отвечаю, и на следующий за сообщениями звонок тоже не отвечаю. Делаю вид, что не услышал. Марьяна снова пишет в наш семейный чат: «Саш, не забудь помыть посуду». Это она малому Сашке. Я уже девять с половиной лет большой Сашка. Иногда мне кажется, что Марьяна специально настояла на этом имени, чтобы воспитать в нас с сыном чуткость и внимательность. Мы с полуслова понимаем, к которому из Саш она обращается. Сейчас, например, я знаю, что к малому, потому что я должен мыть посуду без напоминаний. И потому что сегодня его очередь. И ещё потому, что я слышу её интонации в сообщении — материнские, а не супружеские. Малого Сашки дома ещё нет. Наверное, играет в снежки или катается с горки. Он классный, мой сын. Бойкий, общительный, предприимчивый. Иногда я переживаю, что не справляюсь. Мне кажется, что он позволяет себе больше, чем я в его возрасте, но я не уверен, что это плохо. Иногда он так выводит меня из себя, что хочется наорать, и тогда я говорю: «Саш, дай мне три минуты». За это время я вспоминаю, что люблю его, и вспыльчивость, которая досталась мне явно не от отца, утихает. Сашка всегда даёт мне эти три минуты, даже если до этого стоял на ушах и никого не слушал и не слышал. Это, наверное, не слишком нормально. Наверное, надо как-то по-другому, но то по-другому, которое я знаю, мне не нравится. Не хочу быть как отец, радуюсь, что Марьяна — не как мать. Она ни за что не станет себя жалеть и картинно пить капли. Возьмёт за шкирку (чаще небуквально) и велит вести себя прилично, а театрально умирать из-за всяких пустяков не станет. Я раскладываю лазанью по тарелкам, заливаю пустую форму водой, чтобы Сашке было легче мыть, отгоняю кота, извиняюсь перед котом, даю коту немного хрустящего сыра с корочки. У лазаньи вообще не должно быть корочки, я умудрился испортить её и в духовке. Сашки всё нет. Я звоню ему и слушаю длинные гудки. Я пишу ему: «Ты где? Ответь». Он вваливается в квартиру и хохочет. От него пахнет едким дымом, костром, ещё какой-то химией. Он говорит: — Пап, представляешь, мы делали костёр в снегу, бросили в него бомбочку, а она как бахнет! У него вся куртка в прожжённых дырах, из них выглядывает горелый синтепух. Впервые в жизни я забываю про три минуты. Я хватаю Сашку за руку, разворачиваю и луплю по заднице. Наружу наконец вырывается чёрный рой, который так долго жил во мне. Чернота быстро рассеивается, расползается, отравив собой всё вокруг. Я отпускаю Сашку, и он сразу же разворачивается ко мне лицом, поднимает кулаки, чтобы защищаться. Он не как я. Он кричит: — Не смей! Ему вторит хриплым басом кот. Я сдёргиваю с вешалки куртку, влезаю в ботинки. — Три минуты, Саш. Я бреду по заснеженным тропинкам спального района, где раньше был пустырь. Мне теперь мучительно ясно, что я — как отец. Он ведь тоже давал себе три минуты, чтобы не орать, только молча, без этих пафосных объявлений. Успокаивался и уже потом на трезвую голову порол. Ну, в основном. Я хочу позвонить отцу и спросить, как оно — быть нелюбимым. Я знаю, как быть нелюбимым сыном, мне казалось, что знаю, но как быть нелюбимым отцом? Скоро на своей шкуре узнаю. Перед глазами стоит обиженное, возмущённое Сашкино лицо, мокрые от слёз щёки за воинственно поднятыми кулаками. Водонапорную башню залепило снегом, на ступеньках пушистые белые холмики. Я бестолково топчусь внизу. Я не знаю, зачем пришёл, и давно уже не верю в Петровского. Он — мой Карлсон, фантазия одинокого ребёнка, безобидное расстройство психики, о котором лучше всё же никому не говорить. Я не могу даже подняться по ступенькам, меня будто прижимает к земле груз вины. Я достаю мобильник и пишу: «Я у башни. Я не знаю, что мне делать». И даже не отправляю никому, даже номер не пишу. Петровский выходит из-за башни, снег тихо скрипит под его белоснежными кроссовками. Теперь он младше меня. — Помоги мне подняться, — шепчу я, и он протягивает мне руку.